«Все, что я рассказывал тебе до сих пор — это факты. Дальше будут мои предположения, на этих фактах основанные. Но ради них я все это и затеял. Потому что, если они оправдаются, будет уже поздно. Ты сунул руку в крысиную нору. Сам того, естественно, не понимая, но от этого теперь никому не легче.

Мы были, как я уже сказал, не единственной и, наверное, не самой крупной компанией в этом бизнесе. Но самой доверенной — сужу по фамилиям клиентов и названиями компаний, с которыми мы работали. В две тысячи четырнадцатом мы отдали компанию.

Человек, который приказал мне сдать дела, сказал так: "Это был наш бизнес, а теперь это политика. Если что — нас живьем съедят и не спросят, как звали". Я не знаю, что он имел в виду и почему это произошло именно тогда.

И сейчас это уже никакого значения не имеет.

Не так уж мало есть людей, я думаю, которые представляют себе, чем мы занимались. Все они должны быть под контролем. И контроль этот должен быть жестким — слишком высоки ставки. Один из этих людей — я.

Мне в свое время щедро заплатили и велели молчать. Что я и делал много лет. И продолжал бы до сих пор.

Но все изменилось в тот вечер, когда ты пришел в гости к Маше и ее маме, та нашла мой телефон и мы с тобой поговорили. Произошло то, чего произойти не должно было, на что никто не рассчитывал. Но произошло.

Вот в чем теперь опасность для тебя и для меня. С того момента, как мы с тобой поговорили — а можешь не сомневаться, что разговор наш записывался — и ты назвал себя, они не могут гарантированно знать, как мы оба себя поведем. Они не знают тебя — будут теперь изучать, кстати. Они знают меня, но не понимают, как я буду реагировать на твое появление — пока не знают. И вот эта непредсказуемость нашего поведения, с их точки зрения — фактор риска, утрата контроля. Я мог бы рассказать тебе, как эти люди минимизируют риски, но, думаю, ты и сам догадываешься.

И вот теперь возникает главный вопрос: что со всем этим делать? К сожалению, на него нет общего для нас с тобой ответа. Я решил, что ты должен узнать эту мою историю. Не по каким-то другим причинам, а потому что она стала твоей. И угрожающей. Но я не могу тебе указывать, как действовать дальше. Могу только советовать. Ты можешь эти советы принять. Или игнорировать. Так же, как и всё, что ты от меня узнал.

Итак…

Первое. На мой взгляд, твое спасение только в одном — в огласке. Все услышанное тобой от меня должно всплыть и обсуждаться. Это не стопроцентная гарантия безопасности, но другой я не вижу.

Второе. Огласка избавит противника — давай для краткости называть этих людей так — от соблазна простого решения: нет человека, нет проблемы. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Третье. Этот ход создаст для тебя другую угрозу. Клевета — тяжкое обвинение в Штатах, мечта любого адвоката, не мне тебе рассказывать. Проблема в том, что у тебя нет достаточных доказательств, а главное — живого свидетеля. Этой записью заинтересуются журналисты, я надеюсь, и это уже неплохо для твоей безопасности. Но для разбирательства в суде этого мало. Какой-то человек, к тому же иностранец, рассказывает нечто фантастическое — этого не просто мало, а ничтожно мало.

Четвертое. Единственное, чем я могу тебе помочь, — и видимо, последнее — заключается вот в чем. Мы выводили деньги из России и отправляли их в Штаты по длинной цепочке офшоров и трастов, там они превращались в добросовестно купленную недвижимость и многое другое. Так вот, в конце этой цепочки находилась американская компания, которая принимала и вкладывала эти деньги. Ее название — Universal Services LLC. Дата регистрации — ноябрь девяносто девятого, учредитель — я. В двухтысячном она была перерегистрирована, скорее всего, не позднее октября. Новых учредителей я не знаю. Кроме того, у компании очень сложная структура владения — несколько слепых трастов в разных юрисдикциях. Но в ее архивах есть вся информация, которая может тебе помочь в отсутствии живого свидетеля. Это твой шанс. Слабый, но другого я не вижу.

Пятое. Твердо знай, с кем ты имеешь дело. Это люди глубоко аморальные, алчные и жестокие, к тому же, сейчас они страшно напуганы. Это делает их очень опасными. Но самая большая ошибка, которую ты можешь допустить, — переоценить противника. Знай, что ты имеешь дело с неумными, плохо образованными и, по большому счету, трусливыми людьми. Если и когда они придут, не пытайся с ними договариваться — они обманут. И не бойся их, как испугался когда-то я.

И последнее. Файлов, как ты помнишь, два. Второй — только и исключительно для тебя. Не делись им ни с кем и никогда.

И самое последнее. Теперь, когда ты все это знаешь, я имею право попросить тебя о главном. Пожалуйста, жалей маму и заботься о ней. Я этого сделать не смог.

Надеюсь, все это не звучит как завещание. Я обычный человек, и мне хочется жить. Удачи нам всем».

Маша расплакалась — навзрыд, закрыв лицо руками и горько всхлипывая.

— Ты что?! Ты что, перестань немедленно! Ты испугалась?

— Д-а-а… — отвечает сквозь сопли.

— Прекрати, пожалуйста, прекрати немедленно плакать. Нечего пока пугаться, может, вообще, всё это его домыслы.

— Н-е-е-т… — и рыдает без остановки.

— Что — нет? Ну нечего же пока опасаться, всё это разговоры.

— Я не боюсь! То есть боюсь. Ты теперь меня бросишь…

— Это еще что за паранойя?! Почему?!

— Потому что это все из-за меня, из-за нас с мамой — если бы она тогда не влезла со своими идиотскими воспоминаниями…

О, господи, кто о чем. Пошел, принес ей стакан воды. Как же думаю, ее успокоить?

— И полегче, — говорю, — я таких выражений в адрес своей будущей тещи терпеть не намерен.

— Что?! Что ты сказал?..

— Ты глуховата? — спрашиваю. А про себя думаю — отлично, смотри, слезы сразу прекратились, жалко только, что этот способ одноразовый.

— Ты сейчас серьезно?

— Да. Но вообще интересное у тебя представление о моем чувстве юмора.

— И давно ты это решил?

— Ну, как только узнал, что ты теперь богатая невеста…

Вот спасибо стритфайту, нас там первым делом научили уворачиваться, иначе точно в лоб она бы мне этим стаканом попала.

— Ты в себе? Могла же попасть.

— Прости, прости меня, пожалуйста, иди сюда.

— Но ты не сказала, согласна или нет.

— Иди сюда…

— Но что же нам теперь делать, правда?

— Это у Достоевского всегда этот вопрос?

— Нет.

— У Чехова?

— Ты дикий.

— Прости, я больше никаких русских писателей не знаю. И что делать — тоже.

— У тебя нет каких-нибудь знакомых журналистов?

— Нет. Да если бы и были — это не выход. Предположим, я кому-то это все рассказываю и показываю. Представим себе, что этот кто-то заинтересовался и начал этим заниматься. Все проверить по трем источникам, как минимум, все комментарии получить, через юристов это пропустить на предмет возможных исков о клевете — да это месяца на три работы в лучшем случае.

— А если к ментам обратиться?

— К кому?

— Извини. В полицию.

— С чем? Вот с этим видео? Спасибо, скажут, большое, что сами зашли, а психоаналитика своего вы давно видели? Еще, может, заинтересуются обстоятельствами папашиного появления в этой стране.

— Послушай, а с мамой ты не хочешь поговорить? Я понимаю, что для нее это больная тема, но раз такие обстоятельства…

— Не вариант. Она об этом — ну, об отце — никогда не говорила. То есть я спросил тогда — больше не стану. Предположим, обстоятельства изменились. И что она знает? Не она же все это затеяла. Только нервы ей портить. Ей, между прочим, сейчас и так новостей хватит — тебя надо показать, объяснить, что ты согласна.

— Мне надо постричься сначала, я в Москве не успела, я в такой суете собиралась, ты не представляешь, это был настоящий mess.

В дверь номера негромко постучали.

Пока я шел к двери, у меня перед глазами стояла Маша, побледневшая, зажавшая рот рукой, в глазах — ужас. Но от себя я такого не ожидал. Вдруг я стал как компьютер… Сколько, думаю, их может быть? Двое, трое? Дверь будут ломать? С какой стороны лучше встать? Не больше трех, скорее всего, не станут же они табуном ходить… ломать, конечно, ничего они не будут… дверь открывается внутрь, значит, встать надо справа… бить не рукой, а ногой, на уровне колена, как учили — это самое уязвимое место.

Ну, думал — это громко сказано, скорее, чувствовал. И чувство это было — слепая ярость.

Постучали вновь, уже громче, решительнее.

— Who`s there?

— It`s room service, sir, with the compliment of the house.

— Just stick it under the door.

— Cannot, it`s a bottle.

— Then leave it by the door, I`ll pick it up later.

Послышались удаляющиеся шаги и скрип тележки. Я выждал пару минут и открыл дверь. Пустой коридор, у порога — поднос, на нем бутылка вина и открытка — Holiday Inn поздравляет вас с правильным выбором, желает счастливого пребывания, оставайтесь с нами…

Спасибо, конечно, большое, но не останемся. Что-то мне здесь разонравилось.

— Маша, собирайся, поехали отсюда.

— Как? Куда?

— Есть одно место. Там будет лучше. Надеюсь. Здесь мне не нравится. Сервис навязчивый. И вино принесли дешевое. Govno, как ты выражаешься.

Я поймал себя на том, что говорю спокойно, но не могу произнести длинную фразу. Сердце билось сильно, перед глазами туман. От страха, похожего на который я не испытывал никогда. Ладно, думаю. Запомним это ощущение. Рассчитаемся.

Есть, конечно, нервные занятия — прогуляться, например, по Восточному Бронксу в одиночку часа в три ночи или перейти Ниагару вброд — но кто не планировал впервые известить собственную мать о том, что собирается жениться, тот по-настоящему в жизни не переживал.

Как, думаю, это делается? Надо ей сразу все сказать — или выждать, для начала пусть познакомятся, чай, что ли, вместе попьют? Нет, это все-таки будет как-то неестественно.

А так, значит, нормально? Здравствуй, мама, это Маша, знакомься, мы решили пожениться, извини, что не предупредили заранее, мы тут сегодня встретились, давно не виделись, и вот… тоже бред получается. Я, между прочим, собственную мать хорошо знаю: а как, Маша, на это смотрят ваши родители? — вот что она первым делом спросит. И что нам отвечать?

Маша, смотрю, тоже нервничает. В такси она все время в зеркало смотрелась, даже не разговаривала почти.

Не переживай, говорю, мать хорошая. В конце концов, все равно надо было бы это когда-нибудь сделать, верно ведь? Кстати, чуть не забыл, там есть еще один экзаменатор — Бинго, он бернская овчарка. Ты собак не боишься?

Нет, отвечает, не боюсь, но я совсем нестриженая, так нельзя.

Ну и слава богу, думаю, если это сейчас твоя главная проблема.

— Meet Masha, mom. Masha, this is my mom Julia.

— Мне кажется, — сказала Джулия, — что Маше удобнее будет называть меня Юлей. Вы голодные?

— Как собаки.

Это не я сказал, я даже рта не успел открыть.

— Отлично, — ответила мама, — все готово.

— Ты ей понравилась, — шепнул я Маше, пока шли из прихожей в гостиную, — в этом доме не всех кормят.

— Не то чтобы я очень старалась, — отвечает, — just hungry.

— Ладно, давай тогда сначала поужинаем спокойно, а потом я ей объявлю, ок?

— Хорошо.

— Только перед тем, как сядем за стол, я хочу еще раз посмотреть там одно место в этом видео. Одна мысль у меня сейчас появилась, может, она и дурацкая, а может, нет. Ничего, если я вас оставлю вдвоем минут на пятнадцать? Справишься?

— Давай, и можешь не суетиться. Наоборот, нам без тебя будет легче.

— Молодец ты у меня.

— Ты у меня тоже.

Я поднялся к себе на второй этаж, включил компьютер и понял, что не помню код доступа. Один, четыре, семь, три, семь… или шесть… а дальше вообще тьма… никаких следов. Идти вниз было лень, поэтому я просто погромче крикнул:

— Маша, напомни мне код, пожалуйста!

Оживленный разговор в гостиной затих.

— Сейчас, — крикнула Маша в ответ, — я сама не помню… секунду… сейчас посмотрю! Ага, есть… сто сорок семь, тридцать шесть, восемьдесят пять.

Следом из гостиной донесся какой-то странный звук, похожий на вскрик. Бинго, думаю, ленивая скотина, разлегся в ногах, и Маша на него случайно наступила.