Слово «ли» в различных контекстах может обозначать церемониал, этикет, ритуал, обряд, нормы обычного права, обычаи, установления. Нарушение детальнейших регламентаций «ли» влекло за собой моральную дискредитацию человека, «потерю лица», а вслед за ними — и самые тяжелые практические последствия. Комплекс «ли» — в основе своей очень древний — был приспособлен конфуцианцами к нуждам классового общества и возведен ими в непререкаемую догму.

В философском плане понятие «ли» мыслилось ими в диалектическом единстве с понятием «юэ», которое охватывало музыку, поэзию, искусство танца, различные театрализованные действия и многое другое, что способно было вызвать в человеке чистый восторг, наслаждение прекрасным. Если «ли» дифференцировало общество, указывая каждому человеку его место, то «юэ», напротив, интегрировало, объединяло людей, создавая в обществе духовную гармонию. Именно поэтому в конфуцианскую книгу «Лицзи» включена и глава об «юэ» («Записки об музыке»). Конфуцианцы рассматривали «ли» как внешнюю форму духовных проявлений, но считали, что она может стимулировать сами эти проявления и повести человека (особенно простого) по правильному пути. Надо сказать, что они распространяли действие обоих начал — «ли» и «юэ» — даже на явления природы и космические силы, которые, по представлениям древних китайцев, были связаны с миром человека в жестком триединстве («Небо — Земля — Человек»).

Книга «Лицзи» представляет собой изложение взглядов Конфуция по вопросам «ли», принадлежащее его ученикам и последователям. Она писалась разными авторами и в разное время (в основном с IV по I в. до н. э.), отсюда ее разностильность, противоречивость, многочисленные повторы. В I в. до н. э. книга была отредактирована хань-ским конфуцианцем Дай Шэном (благодаря чему получила свое второе название: «Сяо Дай цзи», т. е. «Записи Дая Младшего»), Этот древний текст не сохранился, перестановки же и отдельные изменения в книге продолжались. Современный текст «Лицзи» содержит 49 глав, что в издании европейского типа вместе с подробнейшим комментарием составляет 8 томов. Глава «Поведение ученого» некоторыми конфуцианцами не признавалась достоверной на том основании, что в переданных там речах Конфуция звучат «гордыня и заносчивость перед государем». Однако такая оценка скорее всего исходила из взгляда на конфуцианство как на официальную идеологию Империи. Для нас же глава представляет несомненный интерес, так как не только позволяет познакомиться со взглядами ранних конфуциан, стилем их творчества, но и лишний раз убедиться, насколько стары некоторые истины.

ИЗ КНИГИ «ЛИЦЗИ»

ПОВЕДЕНИЕ УЧЕНОГО

Луский правитель Ай-гун ^[91]спросил Конфуция: «Платье, которое на Вас, учитель,—это, наверное, одеяние ученого?» ^[92]

Конфуций ответил ему так: «Цю ^[93]в молодости жил в царстве Лу и потому носит платье с широким рукавом, в зрелые годы жил в царстве Сунь ^[94]и потому носит головной убор светлого мужа. Цю слыхал, что ученость благородного мужа должна быть обширной, платье же должно быть таким, какое носят другие жители. Цю не знает, что это такое — одеяние ученого».

Ай-гун сказал: «Осмелюсь ли спросить о поступках ученого?»

Конфуций отвечал так: «Если перечислить их мимоходом, мы многое упустим; если говорить подробно, задержимся слишком долго. Сменится стража, ^[95]а мы все еще не закончим!»

Тогда Ай-гун приказал принести Конфуцию циновку. Усевшись, Конфуций сказал: Ученый предлагает древние жемчужины мысли и добродетели, ожидая приглашения на службу; с утра до ночи отдает все силы учению, ожидая, что к нему обратятся за советом; хранит верность и преданность, ожидая выдвижения; упорно идет по пути совершенствования, ожидая, что ему найдут применение. Вот каково самостановление ученого!

Платье и шапка ученого скромны, действия — осмотрительны. С важным поручением он словно бы не торопится, незначительное слово считает за пустяк. Перед великим он как бы робеет, малого — как бы стесняется. Он с трудом поступает на службу, но в отставку уходит с легкостью. Он скромен, словно у него нет способностей. Таков внешний облик ученого.

Живет ученый в чрезвычайной бедности, сидит и поднимается с места учтиво. В речах обязательно начинает с выражения преданности, в поступках непременно следует среднему и правильному. На дорогах не вступает в спор за более легкий путь, летом и зимой не оспаривает у других места гармонии Инь и Ян. ^[96]Бережет себя от смерти, ожидая себе применения, пестует свое тело, дабы иметь возможность свершений. Такова предуготованность ученого.

Ученый не дорожит золотом и драгоценными камнями, ибо его сокровище — преданность и верность. Он не молится богу Земли, ибо утверждает свои стопы на долге и справедливости. Он не молится о накоплении богатств, ибо своим богатством он полагает обилие учености. Его трудно привлечь, но легко вознаградить, легко вознаградить, но трудно удержать. Ведь в дурные времена он скрывается — вот и трудно его привлечь на службу. С не верным долгу он не соединяется — вот и трудно его сохранить. Сначала он трудится и лишь потом требует вознаграждения — вот и легко его вознаградить! Так ученый сближается с людьми.

Если доверить ученому товары и богатства, если погрузить его в соблазны — он не изменит долгу перед лицом выгоды; если напасть на ученого многочисленной ратью, если угрожать ему оружием — он не изменит своим принципам и перед лицом смерти.

Вступая в борьбу с хищными тварями, он не взвешивает вначале своего мужества, влача тяжкий треножник, не взвешивает своих сил. Об ушедшем он не сожалеет, грядущее не старается предугадать. Ложных речей не повторяет, толкам и клевете не придает значения. Он не роняет своего достоинства, не меняет своего решения. Такова самостоятельность ученого.

С ученым можно обращаться как с родственником, но нельзя ему угрожать; с ним можно сблизиться, но нельзя его принудить; его можно убить, но нельзя опозорить. Жилище его не роскошно, еда и питье — не обильны. О его ошибках и недостатках можно сказать ему в мягких выражениях, но нельзя бранить его в лицо. Таковы твердость и непреклонность ученого.

Верность и преданность государю — вот кольчуга и шлем ученого, ритуал и справедливость — вот его малый и большой щит. В путь он выступает, увенчав себя гуманностью, дома пребывает в объятиях долга. ^[97]Даже при жестком правлении он не изменяет тому, на чем стоит. Такова независимость ученого.

Весь двор ученого — величиной в один му, ^[98]окружает его жилище глинобитная стена, ворота бамбуковые, калитка камышовая; окна без рам. Домашние его выходят за ворота, передавая друг другу единственное выходное платье, едят же не каждый день. И когда государь к нему благосклонен, он не позволит себе колебаться; однако же, не встречая благосклонности, он не позволит себе льстить ради достижения цели. Таков ученый на службе.

Ученый живет со своими современниками, но сверяет свои поступки с древними; путь, проложенный им в нынешний век, послужит ступенью для будущих поколений. Когда наступает лихолетье и государь не оказывает ученому поддержки, а вельможи ему не покровительствуют, тогда льстивая и клевещущая чернь сообща старается погубить его. Однако можно погубить тело, но нельзя победить волю. И, даже пребывая в пучине несчастий, он остается верен своим устремлениям, ни на минуту не забывая о бедствиях народа. Такова глубина помыслов ученого.

Расширяя свои познания, ученый не знает предела, идя честным путем, не знает усталости; когда он живет в уединении — для него не существует роскоши; когда его приближает к себе государь — для него не существует трудностей. В ритуале для ученого всего драгоценнее гармония между людьми. Он восхваляет верных и преданных, подражает невозмутимым и восхищается мудрыми. Будучи снисходительным к людям обыкновенным, он старается к ним приспособиться, не выставляя своих достоинств. Такова широта души ученого.

Когда ученый выдвигает достойных, то среди близких себе он не избегает родственников, среди посторонних не пренебрегает теми, кого недолюбливает. Взвесив заслуги, накопив факты, он выдвигает мудрого, помогая ему достигнуть самого верха, и не ожидает за это воздаяния. Лишь бы был человек по нраву государю, лишь бы принес пользу государству — самому ученому не нужно ни богатства, ни чинов! Так ученый выдвигает мудрых и поддерживает талантливых.

Узнав нечто благое, ученые делятся друг с другом; увидав нечто прекрасное, друг другу показывают. На служебной лестнице пропускают друг друга вперед; попав в беду, друг за друга умирают. Если другому долго не везет — ждут вместе, если друг в захолустье — его вызывают к себе. Так ученый верен другу и способствует его продвижению.

Омыв свое тело, ученый мыслями погружается в сущность вещей. Представив свои соображения, он скромно отступает в тень. Своего государя он поправляет неназойливо. Если государь чего-то не знает, он осторожно подсказывает ему, но и здесь не спешит с действиями. Среди низких ученый не выказывает своей возвышенности, свершенную им малость не выдает за многое. В умиротворенный век не бывает беспечным, в смутное время не впадает в отчаяние. С единомышленниками не вступает в сговор, инакомыслящих не отвергает. Такова независимость ученого, и таков его особый путь.

Если говорить о высочайших, то ученый не подданный даже для Сына Неба; если сказать о более низких, то ученый не работает и на правителей. Внимательный и спокойный, он превыше всего ставит широту души. Стойкий и непреклонный, он не идет на поводу у других, однако, обладая большой ученостью, он знает, и что такое почтительность. Приникнув к литературным сочинениям, он трудолюбиво оттачивает на их точиле свою скромность и бескорыстие. Даже получив в удел царские земли, он не ставит это ни в грош. Не подданный он и не служивый. Таковы принципы ученого.

Если помыслы у двоих согласны, а устремления сходны, если пути и пристанища одни, то стоять рядом с таким человеком — наслаждение, а находиться у него в подчинении — не досадно. Долгое время не видя друга, ученый не верит порочащей его молве. В дружбе он прям и справедлив. С мыслящими одинаково он сходится, чуждых же себе избегает. Таков ученый в дружбе.

Мягкость и благость — это корни гуманности. Уважение и внимательность — это почва, на которой она произрастает. Широта души — это образ действий гуманности. Последовательность и постепенность — это ее искусство. Ритуал и обряды — это обличье гуманности. Речи и беседы ее украшение. Песни и музыка — это благозвучие гуманности. Раздача накопленного другим людям — это дары гуманности. Однако, даже обладая всеми этими качествами, ученый не решится сказать, что он обладает гуманностью. Таковы почтительность и уступчивость ученого.

Ученый не погибнет в бедности и бесчестье. Не согнется под бременем богатства и знатности. Его не опозорит государь, не вовлекут в свои интриги старшие и вышестоящие, не приручат власть имущие. Вот что значит «ученый». Сколь нелепо, что в наше время людей обыкновенных называют учеными! Оттого и само имя «ученый» стало зачастую служить лишь для насмешки».

Вот какие речи услышал Ай-гун, когда он принял Конфуция, вернувшегося в свое пристанище. Речи звучали убедительно, поведение же Конфуция было верным долгу. «До скончания своего века не решусь больше насмехаться над учеными», — сказал Ай-гун.

«Мэн-цзы»

Книга «Мэн-цзы» («Учитель Мэн») названа по имени своего предполагаемого автора, философа Мэн Кэ, жившего приблизительно в 372—289 гг. до и. э. Сейчас уже трудно с точностью сказать, что в этой книге принадлежит писчей кисти самого Мэн Кэ, а что собрано его учениками, однако ее можно назвать в числе немногих сочинений, древность текста которых не подверглась сомнению. Книга «Мэн-цзы» была включена в конфуцианское каноническое «Четверокнижие» вместе «Суждениями и беседами» Конфуция и составленными уже его внуком Цзы Сы (IV в. до н. э.) «Великим Учением» («Да сюэ») и «Учением о середине» («Чжуан юн»). Из последователей Конфуция Мэн-цзы, пожалуй, наиболее знаменит; он как бы завершает собой этап раннего, «чистого» конфуцианства, еще не «замутненного» никакими посторонними влияниями. Тем не менее его собственный вклад в учение довольно существенен.

Из нашего исторического «далеко» вся древность кажется однообразной, а ее развитие — едва заметным, но в действительности всего одно столетие, отделявшее Мэн-цзы от Конфуция, многое изменило в Китае. Конфуций всю жизнь тщетно искал применения своим талантам государственного деятеля, но в его время монархи полагались только на наследственную знать, и на склоне лет философ с горечью должен был констатировать, что ничто не предвещает перемен к лучшему: «Птица-феникс не прилетает, Река не являет благовещного знака, а мой конец уже близок!» Во времена Мэн-цзы правители «Сражающихся царств» давно уже оценили подобных ему странствующих наставников мудрости. Крупные философы и их ученики были нарасхват: власть, запутавшаяся в бесконечных междоусобных войнах, интригах и внутренних смутах, нуждались в их советах. И конечно же, эти советы щедро оплачивались.

Когда-то Конфуций не решился пожертвовать своим единственным стареньким экипажем, чтобы достойно похоронить любимого ученика, Ян Хуэя, а выезд Мэн-цзы, в бытность его в царстве Ци, состоял из десятков колесниц и нескольких сот человек свиты. Главное же — изменился сам дух эпохи, он становился более демократичным, и в Поднебесной, жаждавшей объединения, многочисленная аристократия удельных владений уже доживала свой век. Именно поэтому в книге Мэн-цзы такое большое место занимают размышления о благе народа, о справедливом к нему отношении. Мэн-цзы вновь выдвинул древнюю концепцию «колодезных полей», согласно которой каждые восемь человек обрабатывали девятое поле для государя, т. е. поборы ограничивались приблизительно десятиной. В своих построениях Мэн-цзы на первое место ставил народ, затем — государство и только на последнее — самого государя. Философ не стеснялся говорить царям в лицо об их обязанности быть «отцами и матерями народа» не только по названию. Знаменитые строки поэта Ду Фу (VIII), рисующие трагический контраст между бедностью и богатством: «У красного крыльца запах вина и мяса, а на дороге — кости замерзающих людей!», восходят к упреку, брошенному философом владыке царства Лян.