Я добрался до Малибу уже глубокой ночью. На стоянке клуба «Чэннел» была всего одна машина, потрепанный, довоенного выпуска «додж», принадлежащий, как явствовало из надписи на руле, Тони Торрессу. Не встретив ни души, я дошел до кабинета Бассетта, постучал, но не получил ответа. Прошагал по галерее, спустился к воде. Вокруг все казалось заброшенным. Наверняка сегодня я был единственным гостем.

Я воспользовался этим обстоятельством, чтобы проникнуть в кабину, принадлежавшую Симону Граффу. Открыв дверь с помощью отмычки, я вошел и включил свет, почти уверенный, что встречу кого-нибудь. Но тщательно прибранная комната была пуста. Почему-то меня удивило, что здесь ничего не изменилось, даже яркие картины по-прежнему украшали стены — как будто время, мчавшееся с невероятной быстротой, вдруг остановилось.

Несколько секунд я стоял неподвижно. Меня охватило странное ощущение, которое иногда возникает в конце расследования какого-нибудь безнадежного дела — казалось, я могу заглянуть в самые темные закоулки человеческого сознания, в самые сокровенные уголки чужой души.

Я распахнул двери в две маленькие смежные раздевалки. Через любую из них можно было выйти прямо в коридор, ведущий к душевым. В правой кабинке я обнаружил серый стальной шкафчик, набитый мужскими вещами: махровыми халатами, плавками, «бермудами», спортивными рубашками и кроссовками. В раздевалке слева, принадлежавшей, по всей видимости, миссис Графф, не было ничего, если не считать деревянной скамьи и пустого шкафа.

Войдя, я остановился, еще толком не зная, что ищу. Мной овладела уверенность, что это место как-то связано с давней весенней ночью, когда Изабель сбежала из санатория и когда погибла Габриэль. «Какую-то долю секунды я была там, слушая свои собственные слова… Пожалуйста, налейте мне виски», — молнией промелькнуло у меня в голове.

В верхней части двери было небольшое окошечко для вентиляции, забранное жалюзи. Поднявшись на цыпочки, я посмотрел между планками. Изабель могла бы встать на скамейку.

Я тоже подтащил скамейку к двери и встал на нее. Примерно в шести дюймах ниже уровня глаз, на планке жалюзи, было несколько вмятин, похожих на следы зубов, а вокруг них расплывшийся полукруг красной губной помады, потемневший от времени. Я невольно вздрогнул, подумав, что испытывала женщина, которая стояла на этой скамейке в темноте, наблюдая за происходящим сквозь щели в жалюзи, грызя от отчаяния дерево.

Я выключил свет, вышел и остановился перед литографией Матисса, изображающей побережье лазурного моря. И вдруг ощутил щемящую тоску по этому яркому, несуществующему мирку, где никто не жил, никто не умирал и где никогда не заходило солнце.

За моей спиной раздалось деликатное покашливание. Я оглянулся и увидел Тони, прищурившего глаза от яркого света. Его рука лежала на кобуре.

— Мистер Арчер, вы взломали дверь?

— Взломал.

Он осуждающе покачал головой. На замке блестела свежая царапина, а на краю двери осталась небольшая зазубрина. Тони провел по ним жестким смуглым пальцем.

— Мистеру Граффу это не понравится. Он просто помешан на своей кабинке, сам обставил ее, не то что другие.

— Давно он это сделал?

— В прошлом году, перед началом летнего сезона. Он пригласил специалистов-декораторов, начистил тут все и целиком заменил обстановку. — Он не мигая смотрел на меня своим невеселым взглядом. Затем сиял фуражку и почесал затылок. — А взломанный замок на калитке — тоже ваша работа?

— Моя. Похоже, я оказался в роли завзятого разрушителя. Это так важно?

— Полицейские считают, что да. Капитан Сперо все хотел допытаться, кто мог взломать замок. Вы знаете, что они нашли еще один труп на берегу, мистер Арчер?

— Труп Карла Стерна?

— Да. Одно время он был менеджером моего племянника. Капитан Сперо утверждает, что это убийство — дело рук гангстеров, но я не верю. А вы как думаете?

— Я тоже в этом сомневаюсь.

Тони присел на корточки прямо в дверях. Казалось, ему не хочется заходить в раздевалку Граффа. Он снова почесал в затылке и спросил:

— Мистер Арчер, что случилось с моим племянником Мануэлем?

— Вчера ночью в него стреляли и убили.

— Это я знаю. Капитан Сперо сказал, что он мертв, убит выстрелом в глаз. — И Тони правым указательным пальцем прикоснулся к левому веку.

— О чем еще говорил Сперо?

— О том, что и это убийство, вполне вероятно, совершила банда гангстеров, он спросил меня, были ли у Мануэля враги. Я ответил, что его самого большого врага звали Мануэль Торресе. Что мне было известно о его жизни, о его друзьях? Он давным-давно порвал со мной и отправился своим путем, прямиком в ад — на своем шикарном автомобиле.

Тони немного помолчал, и я тоже не знал, что ему сказать. Потом он снова поднял на меня глаза, в которых затаилась глубокая, непроходящая печаль.

— Я хотел, но так и не смог вырвать этого парня из сердца. Одно время он был для меня как сын.

Он тяжело вздохнул.

— Думаю уехать отсюда, здесь не повезло ни мне, ни моей семье. У меня есть друзья во Фресно. И мне надо было оставаться там, не уезжать. Я совершил ту же ошибку, что и Мануэль, решил, что добьюсь, чего захочу. А вместо этого остался один-одинешенек — ни жены, ни дочери, ни Мануэля.

Он сжал кулак, посмотрел на него, а затем обвел взглядом комнату. Видимо, это напомнило ему о его обязанностях.

— А что вы здесь делаете, мистер Арчер?

— Ищу миссис Графф.

— Почему вы сразу не сказали? Вам незачем было взламывать дверь. Миссис Графф приходила сюда несколько минут назад. Она хотела видеть мистера Бассетта, но не застала его.

— Где она сейчас?

— Спустилась на пляж. Я пытался удержать ее, но куда там. Во всяком случае, меня она не послушалась. Как вы думаете, может, лучше позвонить мистеру Граффу?

— Если сумеешь дозвониться. Где Бассетт?

— Не знаю. Я видел, как он упаковывал свои вещи. Наверное, собирается в отпуск. Он всегда уезжает на месяц в Мексику в межсезонье. А потом показывает мне цветные фотографии…

Я пошел на берег. Калитка была распахнута. Я посмотрел сверху на пляж, окаймленный колеблющейся полоской белой пены. Вид прибоя вызвал у меня чувство тошноты: он напомнил мне о Карле Стерне, совершающем свое последнее плавание.

Океан штормил. Волны, как призраки, появлялись из плотной стены тумана и обрушивались на берег с таким грохотом, будто были сделаны из камня. Когда я спустился по бетонным ступенькам, до меня сквозь шум прибоя донеслись странные отрывистые звуки. Я узнал резкий, как крик чайки, голос Изабель, разговаривающей с океаном. Подойдя ближе, я увидел, что она сидит сгорбившись, обняв одной ру1$ой колени, а другой, сжатой в кулак, грозит рокочущей стихии:

— Ты, вонючая отстойная яма, я не боюсь тебя!

Я тронул ее за плечо. Она съежилась и прикрыла лицо рукой.

— Оставьте меня! Я не хочу назад. Лучше умереть.

— Где вы были весь день, Изабель?

Ее влажные глаза блеснули из-под пальцев.

— Не ваше дело. Уходите!

— Думаю, мне лучше остаться.

Я сел рядом с ней на плотный, слежавшийся песок так близко, что наши плечи соприкоснулись. Она слегка отстранилась, но не попыталась уйти. Вдруг, рывком повернувшись ко мне, она произнесла своим обычным голосом:

— Привет!

— Привет, Изабель. Где вы пропадали весь день?

— На берегу. Мне захотелось совершить приятную длительную прогулку. Маленькая девочка отдала мне свой стаканчик с мороженым, правда, она заплакала, когда я взяла его, и это просто ужасно, но у меня за весь день не было ни крошки во рту. Я обещала заплатить ей, но побоялась зайти домой. Там мог оказаться этот грязный старик.

— Что еще за грязный старик?

— Тот, который приставал ко мне, когда я приняла снотворное. Потом он исчез. От него пахло тухлыми яйцами, как от отца, когда он умер. А в его глазах копошились черви. — Все это она произнесла ничего не выражающим голосом.

— В чьих глазах?

— В глазах старика с длинной белой грязной бородой. — Она была в ужасном состоянии, но еще могла отвечать на вопросы. — Он долго приставал ко мне, но утром я опять вернулась сюда, к этим равнодушным и похотливым людишкам. Что же мне делать? Я боюсь воды, а снотворное не помогает. Они просто откачивают тебя, трясут, отпивают кофе, и ты возвращаешься назад.

— Когда вы принимали снотворное?

— О, давным-давно, когда отец заставил меня выйти замуж за Симона. А я была влюблена совсем в другого человека.

— В Клэренса?

— Да. Всю жизнь я только его и любила. Клэр был так добр ко мне.

Мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Я заглянул в лицо, склонившееся к моему плечу. Эта женщина была уже не очень молода и измучена болезнью, но сейчас она напоминала ребенка. Ребенка с помрачившимся рассудком, который сбился с пути и в тумане повстречался со смертью.

— Что же мне делать? — пробормотала она. — Я не вынесу, если меня навсегда запрут в комнате.

— Самоубийство, — это смертный грех, Изабель.

— Я совершила кое-что и похуже.

Я ждал. Завеса тумана приблизилась к нам вплотную, потом полностью накрыла нас. Мы словно попали в преддверие ада, где можно говорить все что угодно. И Изабель наконец призналась:

— Я совершила самый ужасный грех из всех грехов. Они были вдвоем, в ярком свете, а я стояла одна в темноте. Потом все разлетелось на тысячи мелких осколков у меня перед глазами, но все же я смогла выстрелить. Я выстрелила ей прямо в пах, и она умерла.

— Это случилось в вашей раздевалке?

Она чуть заметно кивнула. Я скорее почувствовал это движение, чем увидел его.

— Я застала их там вместе с Симоном. Но она сумела выползти оттуда и умерла на берегу. Волны приблизились и унесли ее с собой. Лучше бы они забрали меня.

— А что произошло с Симоном?

— Ничего. Он сбежал. Чтобы заняться тем же самым в другой день и продолжать, продолжать без конца. Он страшно испугался, когда я вышла из своей раздевалки с пистолетом в руке. Это его я хотела убить, но он удрал.

— Где вы взяли пистолет?

— Это был пистолет Симона. Он хранил его в своем шкафчике для одежды. Симон сам научил меня стрелять, на этом самом берегу. — Она коснулась моей руки. — Что вы теперь думаете обо мне?

Я не ответил. В тумане, откуда-то сверху, раздался мужской голос, выкрикивавший имя Изабель.

— Кто это? Не позволяйте им схватить меня. — Она встала на колени и вцепилась в меня обеими руками, холодными как лед.

Кто-то спускался к нам с фонарем в руке. Я поднялся и пошел навстречу. Луч фонарика скользнул по ступенькам. Я различил тускло освещенную фигуру Граффа. В руке он сжимал пистолет. Но я уже держал его под прицелом.

— Бросайте оружие, Графф.

Я услышал, как зашуршал песок, наклонился и поднял пистолет. Это была одна из первых моделей немецкого «вальтера», двадцать второго калибра, со сделанной на заказ ореховой рукояткой, слишком маленькой для моей руки. Пистолет был заряжен. Я поставил его на предохранитель и засунул за пояс.

— Давайте и фонарик.

Он отдал фонарь. Направив его луч в лицо Граффу, я спросил:

— Откуда у вас этот пистолет, Графф?

— Много лет тому назад его изготовил в Германии Карл Вальтер по моему заказу.

— Я спрашиваю не об этом. Где вы взяли его сегодня?

Он осторожно ответил:

— Все эти двадцать лет он был со мной.

— Черта с два. Вчера ночью он был у Стерна, вплоть до его смерти. Вы сами его убили, чтобы забрать оружие?

— Это возмутительно!

— Так вы убили его?

— Нет.

— Но кто-то сделал это. Вы должны знать кто, и могли бы сообщить мне. Так или иначе, все скоро прояснится. Даже ваши деньги не могут этому помешать.

— Вы хотите получить деньги? Вы их получите. — В его голосе послышалось презрение — ко мне, а возможно, и к себе самому.

— Меня купить нелегко, — усмехнулся я. — Начальник ваших гангстеров уже пытался. Теперь он в тюрьме в Лас-Вегасе.

— Я знаю, — промямлил Графф. — Но я говорю об очень большой сумме. Сотни тысяч долларов наличными. Прямо сейчас. Этой ночью.

— Интересно, где вы возьмете такую сумму немедленно?

— У Клэренса Бассетта. Из его сейфа. Я заплатил ему сегодня вечером. Это была плата за пистолет. Заберите деньги у него, они — ваши.