Стало заметно прохладнее. Из бара все еще доносились смех и звон бокалов, но оркестра во дворе уже не было. Чья-то машина медленно, словно с трудом, выбиралась по подъездной аллее вверх, на автостраду, за ней еще одна. Компания разъезжалась по домам.

В комнате спасателя, за кабинками для переодевания, горел свет. Я заглянул в дверь. Молодой негр читал книгу. Увидев меня, он захлопнул ее и поднялся со стула. Я прочитал название книги — «Основы социологии».

— Как поздно ты читаешь.

— Лучше поздно, чем никогда.

— Что вы обычно делаете с Бассеттом, когда он напивается до потери сознания?

— Он опять отключился? Где он?

— На полу своего кабинета. Его можно где-нибудь здесь уложить в постель?

— Да, в задней комнате. — Скорчив смиренную физиономию, он шутливо изобразил христианскую любовь к ближнему. — Думаю, я должен помочь ему, не так ли?

— Ты справишься один?

— У меня большая практика. — И он улыбнулся мне, не так официально, как раньше. — Вы друг мистера Бассетта?

— Не совсем.

— Он предложил вам какую-то работу?

— Ты прав, дружище.

— Здесь, в клубе?

— Отчасти.

Он был слишком вежлив, чтобы продолжать расспросы.

— Я вот что скажу. Пока я буду укладывать мистера Бассетта, оставайтесь здесь, а я вернусь и приготовлю вам чашечку кофе.

— От кофе не откажусь. Кстати, меня зовут Лу Арчер.

— А меня Джозеф Тобиас. — И он словно клещами стиснул мою руку. — Пожалуйста, подождите немного.

Он быстро вышел, Я осмотрелся. Комнатка была забита разноцветными зонтами, штабелями сложенных шезлонгов, надувными пластиковыми поплавками, из которых был выпущен воздух, и пляжными мячами. Разложив один шезлонг, я с наслаждением растянулся на нем. Усталость свалила меня лучше пентонала. Почти мгновенно я уснул.

Когда я проснулся, Джозеф стоял рядом со мной. Он открыл электрический щит на стене, передвинул несколько рычажков, и мгла за открытой дверью стала непроницаемой. Обернувшись, он посмотрел на меня.

— Не хотел вас будить. Вы выглядите таким уставшим.

— А ты никогда не устаешь?

— Нет. Почему-то никогда. Правда, было время, когда я страшно уставал, — в Корее. Там я просто валился с ног от усталости, ведя свой джип по непролазной грязи. Будете сейчас пить ваш кофе?

— Пожалуй.

Он привел меня в ярко освещенную комнату с ослепительно белыми стенами, на двери которой было написано: «Закусочная». За стойкой, в стеклянной кофеварке, булькала вода. Электрические часы на стене торопливо и жадно откусывали маленькие кусочки времени. Было без пятнадцати четыре утра.

Я уселся на высокий табурет с мягким сиденьем. Тобиас перепрыгнул через стойку и, приземлившись, повернулся ко мне, напустив на себя каменно-непроницаемый вид.

— Кучулайн — ирландская гончая, — вдруг воскликнул он, немного изменив голос. — Когда Кучулайн чувствовал себя уставшим и измученным после боев, он спускался на берег реки и упражнялся в прыжках и беге. Таким образом он отдыхал. — И без всякого перерыва продолжал: — Я включил рашпер на тот случай, если мы захотим поджарить яйца. Я лично съел бы две или три штуки.

— Я тоже.

— Три?

— Три.

— А как насчет того, чтобы сначала выпить по стаканчику томатного сока? Он хорошо прочищает глотку.

— Прекрасно.

Он открыл большую банку и наполнил два стакана. Подняв свой стакан, я посмотрел на него. И зря. Темнокрасный цвет жидкости в фосфоресцирующем свете казался особенно густым. Я поставил стакан.

— Что-то не так?

— Нет, все в порядке, — проговорил я довольно неуверенно.

Джо всерьез расстроился. Ему показалось, что он недостаточно гостеприимен.

— Что такое? Может быть, что-то попало в сок? — Он перегнулся через стойку, озабоченно наморщив лоб. — Я сию минуту открыл банку. Если что и попало, так только на консервном заводе. Хозяева некоторых из этих огромных корпораций думают, что могут безнаказанно выпускать некачественную продукцию. Я открою другую банку.

— Не беспокойся.

Я залпом выпил красную жидкость. На вкус она оказалась действительно томатным соком.

— Все нормально?

— Очень вкусно.

— Я уже испугался, что с соком что-то случилось.

— С ним — нет. Что-то случилось со мной.

Он вынул из холодильника шесть яиц и разбил их над рашпером. Они уютно зашипели, сразу же став белыми по краям. Тобиас сказал через плечо:

— То, что я сказал о больших корпорациях, остается в силе. Массовое производство и массовый сбыт существуют в конечном счете для общественной выгоды, но их теперешние объемы зачастую не соответствуют истинным потребностям общества. Мы достигли того момента, когда необходимо учитывать общественные интересы. Вы как любите яйца?

— Вкрутую.

— Вот вам вкрутую. — Он снял с помощью лопаточки яйца и вставил в тостер четыре куска хлеба. — Вы сами намажете маслом тосты или мне их намазать? У меня есть специальная кисточка для масла. Но лично я предпочитаю нож.

— Намажь уж лучше ты за меня.

— Хорошо. А какой кофе вам нравится?

— В это время ночи — или, скорее, утра — черный. У тебя здесь прямо первоклассное обслуживание.

— Стараемся угодить, — улыбнулся он. — Я работал барменом в автобусе-буфете до того, как устроился в клуб. Зарплата та же, зато у меня остается больше времени для занятий.

— Ты ведь студент, да?

— Да. — Он подал яйца и налил кофе. — Держу пари, вы удивлены, что я с такой легкостью выражаю свои мысли.

— Ты угадал. Еще как удивлен.

Джозеф засиял от удовольствия и откусил кусочек тоста. Прожевав и проглотив его, он сказал:

— Обычно я здесь так не говорю. Знаете, чем богаче люди, тем меньше им нравится то, что какой-то негр способен удачно выразиться. Мне кажется, они считают, что нет никакого смысла быть богатым, если не можешь чувствовать себя выше и лучше других. Я изучаю английский на университетском уровне, но если я начну демонстрировать это, то сразу же потеряю работу.

— Ты занимаешься в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе?

— На подготовительном курсе. Готовлюсь к поступлению туда. Черт побери, — воскликнул он, — мне только двадцать пять лет, у меня уйма времени впереди! Конечно, я мог бы уже достичь большего, если бы занялся учебой раньше. Но мне потребовалась служба в армии, чтобы выйти из состояния бездумного самодовольства. — Он любовно обкатывал фразы. — Однажды холодной ночью я проснулся на холме, на обратном пути из Ялу. И внезапно я словно прозрел — начал размышлять обо всем, что меня окружало.

— О войне?

— Обо всем. О войне и о мире. О жизненных ценностях. — Он подцепил вилкой яйцо, отправил его в рот и некоторое время сосредоточенно пережевывал. — Я понял, что не знаю, кто я. Понимаете, я носил что-то вроде маски на лице и на душе, такой черной маски, и не знал, кто я на самом деле. И я решил, что должен наконец выяснить, кто я есть, и стать человеком. Если, конечно, удастся. Наверное, это звучит довольно глупо в устах такого парня, как я?

— По-моему, наоборот, весьма разумно.

— Да, вот и я так подумал. Да и сейчас думаю. Еще чашечку кофе?

— Нет, спасибо. А ты выпей.

— Нет, я не пью больше одной чашки. Разделяю вашу приверженность к умеренности. — Он улыбнулся собственным словам.

— А чем ты собираешься заняться в конце концов?

— Работать в школе учителем. Учителем и тренером.

— Неплохая перспектива.

— Еще бы! Я так этого жду. — Он помолчал, как бы пытаясь заглянуть в будущее. — Мне нравится говорить людям что-то важное. Особенно детям. Хотелось бы донести до них общечеловеческие ценности, некоторые идеи. А вы чем занимаетесь, мистер Арчер?

— Я — частный детектив.

Тобиас взглянул на меня немного разочарованно.

— По-моему, скучноватое занятие. Я хочу сказать, что вам не часто приходится иметь дело с идеями. Нет, — добавил он быстро, испугавшись, что ненароком обидел меня, — я, конечно, не ставлю идеи выше всех других ценностей. Эмоций. Действий. Благородных поступков.

— Да, это черная работа, — согласился я. — Видишь людей с самой плохой стороны. Кстати, как там Бассетт?

— Спит мертвым сном. Я уложил его в постель. Пусть проспится хорошенько. Я ничего не имею против того, чтобы немного помочь ему. Он неплохо ко мне относится.

— Ты давно здесь работаешь?

— Уже больше трех лет. Я сначала устроился в этот бар, а позапрошлым летом стал работать спасателем.

— Значит, ты знал Габриэль?

Он помолчал. Потом ответил без всякого выражения:

— Да, знал. Я вам уже говорил.

— Ты дружил с ней в то время? Перед тем, как ее убили?

Его лицо сразу стало замкнутым, глаза погасли. Как будто он спрятался в раковине, створки которой захлопнулись от неосторожного прикосновения.

— Не понимаю, зачем вам…

— Тебя это не касается. Не стоит пугаться, Джозеф, только потому, что я задал тебе несколько вопросов.

— Я не испугался. — Голос его звучал невыразительно и отчужденно. — Я уже ответил на все вопросы.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы должны догадаться, если вы детектив. Когда

Габриэль… когда мисс Торресе убили, меня арестовали в первую очередь. Они привезли меня в резиденцию шерифа и допрашивали по очереди весь день и половину ночи.

Голова его поникла под тяжестью воспоминаний. Было почти невыносимо смотреть на его изменившееся, как бы сразу погасшее лицо, утратившее всю свою живость.

— Почему они забрали именно тебя?

— Они сделали это без всяких объяснений. — Он поднял отливающую чернотой руку и помахал перед глазами.

— А кого-нибудь еще они допрашивали?

— Конечно, когда я им доказал, что провел всю ту ночь дома. Они задержали несколько пьяниц и половых извращенцев в окрестностях Малибу и в каньонах, да еще каких-то бродяг, шляющихся поблизости. И побеседовали с мисс Кэмпбелл.

— С Эстер Кэмпбелл?

— Да. Предполагали, что Габриэль провела вечер именно с ней.

— Откуда ты знаешь?

— Так сказал Тони.

— А где она провела вечер на самом деле?

— Понятия не имею.

— Я думал, у тебя есть какие-нибудь предположения.

— Ну так вы ошиблись. — Его взгляд прежде упорно избегал моего, ко при этих словах Джо посмотрел мне прямо в глаза. — Вы вновь подняли дело об убийстве мисс Торресе? Мистер Бассетт нанял вас?

— Не совсем. Я начал заниматься совсем другим делом, и расследование привело меня к истории Габриэль. Ты хорошо знал ее, Джозеф?

Он осторожно ответил:

— Мы работали вместе. По субботам и воскресеньям она принимала заказы на сандвичи и выпивку в бассейне и в раздевалках. А я разносил напитки, потому что для этого она была слишком молода. С мисс Торресе было очень приятно работать. Меня потрясло то, что с ней случилось.

— Ты видел все своими глазами?

— Я имел в виду другое. Конечно же нет. Но я был здесь, в этой самой комнате, когда Тони вернулся с пляжа. Вы, вероятно, знаете, что кто-то стрелял в нее и оставил лежать внизу, на пляже. Они с отцом жили недалеко отсюда. Тони ждал, что Габриэль вернется домой к полуночи. Когда она не вернулась, он позвонил Кэмпбеллам, они сказали, что не видели ее, и он отправился на поиски. И нашел ее утром — с двумя пулевыми ранениями, омываемую волнами. В тот день, с утра, она должна была помогать миссис Лам, и Тони пришел первым делом сюда, чтобы сообщить о случившемся несчастье.

Тобиас облизал сухие губы. Его глаза смотрели сквозь меня.

— Он стоял вот здесь, перед стойкой, и долгое время не мог вымолвить ни слова. Он не мог разомкнуть губы и сообщить миссис Лам, что Габриэль мертва. Однако она поняла, что ему плохо, что он нуждается в утешении. Она обошла стойку с этого края, обняла его и прижала к себе, как ребенка. И тогда он сказал ей. Миссис Лам велела мне сходить в кабинет мистера Бассетта и позвонить в полицию.

— Так это ты вызвал полицию?

— Я собирался. Но мистер Бассетт был у себя и сделал это сам. Потом я подошел к краю бассейна и посмотрел вниз через забор. Она лежала там на песке, лицом вверх. Я видел даже песчинки в ее глазах. Хотел спуститься и смахнуть их, но не решился.

— Почему?

— На ней не было никакой одежды. И она казалась такой белоснежной. И я боялся, что они приедут и застанут меня там, и им в голову придет безумная мысль, что это моих рук дело. Но когда они приезжали, им эта мысль все же пришла в голову. Они арестовали меня тем же утром. Я почти ожидал этого.

— Почему?

— Надо же было на кого-то свалить вину. А нас обвиняют во всех грехах вот уже три столетия кряду. Я знал, что это случится. Я не должен был давать волю чувствам, дружить с ней. И потом, в довершение всего, у меня в кармане оказалась сережка, принадлежащая Габриэль.

— Что за сережка?

— Маленькая круглая перламутровая сережка в виде спасательного круга, с дырочкой посередине и с надписью «США, Малибу». А хуже всего то, что другая сережка, ну та, которая составляла этой пару, все еще была в ухе Габриэль.

— Как же случилось, что сережка оказалась у тебя?

— Я просто-напросто подобрал ее, — ответил он, — и собирался вернуть Г абриэль. Я нашел ее у бортика бассейна, — добавил он через секунду.

— Тем утром?

— Да. Еще до того, как узнал, что она мертва. Марфельд и остальные полицейские такое из этого раздули. Думаю, они были совершенно уверены, что уже расследовали дело, пока я не сумел доказать им свое алиби. — Он издал странный звук, одновременно похожий и на смешок и на всхлип. — Как будто я мог поднять руку на Габриэль.

— Ты был влюблен в нее, Джозеф?

— Я этого не говорил.

— И тем не менее это правда, не так ли?

Он облокотился о стойку и оперся подбородком на руку, как бы желая таким образом обрести более устойчивое состояние.

— Возможно, я и влюбился бы, — с видимым усилием признался он, — если бы у меня был хоть какой-то шанс. Но это было абсолютно безнадежно, и я не мог позволить себе… Она никогда не видела во мне настоящего человека.

— Все это очень похоже на повод для убийства.

Я наблюдал за ним. Он замер. Неподвижное лицо со слегка впалыми щеками напоминало какую-то древнюю маску, высеченную из полированного черного камня, которую поддерживала такая же черная узкая ладонь.

— Разве не ты убил ее, Джозеф?

Он отшатнулся, будто я ударил его по незажившей ране, и повторил:

— Я бы и волоса на ее голове не тронул, вы же знаете.

— Ну ладно. Не будем об этом.

— Нет уж. Или вы возьмете свои слова обратно, или убирайтесь отсюда.

— Хорошо. Беру обратно.

— Вам не следовало так говорить. Она была моим другом. И к вам я отнесся как к другу.

— Прости меня, Джозеф. Но я должен был задать эти вопросы.

— Почему? Кто вас заставляет? Надо очень осторожно говорить о таких вещах. Вы знаете, как поступил бы Тони Торрес, если бы решил, что я стрелял в его дочь?

— Убил бы тебя.

— Правильно. Он уже хотел это сделать, когда полиция отпустила меня. Мне еле-еле удалось разубедить его. Но эта идея прочно засела у него в голове, как репей прицепилась. Он и теперь полон ожесточения.

— Как и все мы.

— Вы правы, мистер Арчер. Я и сам это чувствую. Но вы все-таки плохо представляете себе, на что способен Тони. Когда-то в молодости он кулаком убил человека.

— На ринге?

— Не на ринге и не случайно. Он сделал то, что хотел. Это произошло из-за женщины. Однажды ночью, месяца два назад, он пригласил меня к себе вниз и, напившись допьяна, рассказал мне эту историю. Думаю, он здорово мучился. Понимаете, той женщиной была мать Габриэль. Он убил мужчину, с которым она путалась, и она ушла от него. У противника Тони был нож, поэтому судья из Фресно признал, что убийство совершено в целях самозащиты, но сам Тони утверждал, что это не так. Он винил себя, что гибель Габриэль — Божья кара за его грех. Тони очень суеверный.

— Ты знаешь его племянника?

— Да, я его знаю. — По тону, которым он произнес это, стало ясно, как Джо относится к Лансу. — Некоторое время назад он работал здесь спасателем, а я тогда только устроился в закусочную. Но он оказался до такой степени ленив, что никак не мог справиться с работой без помощи своего дяди. Тони обычно занимался уборкой, пока Ланс прыгал с вышки в бассейне. Понимаете, Тони любил его.

— А как относится к нему Тони теперь?

Джозеф почесал в затылке.

— Мне кажется, он наконец-то понял, что тот собой представляет. Я бы сказал, что он почти ненавидит Ланса.

— Достаточно, чтобы убить его?

— Какой странный разговор, мистер Арчер. Случилось что-то особенное?

— Я скажу тебе, если ты способен сохранить это в тайне.

— Я не выбалтываю секреты.

— Посмотрим. Твоего друга Ланса застрелили вчера вечером.

Он даже не поднял глаз.

— Он не был моим другом. Он вообще для меня никто.

— Но для Тони он что-то значил.

Он медленно покачал головой.

— Мне не следовало вам рассказывать о том, что Тони совершил когда-то. Тогда он был молод и обезумел от ревности. Он не мог бы сделать ничего подобного еще раз. Он и мухи-то не обидит, если она его не укусит.

— Выбирай уж одно из двух, Джозеф. Ты, сказал, что Токи ненавидит Ланса.

— Я сказал «почти».

— Почему он его ненавидит?

— У него на то есть причина.

— Ответь какая.

— Не отвечу, если вы используете слова во вред Тони. Этот Ланс не достоин даже шнурки у него на башмаках завязывать.

— Ты же сам считаешь, Джо, что Тони мог бы его застрелить.

— Я так не говорил. Я вообще ничего об этом не думаю.

— Ты заявил, что у него есть причина ненавидеть Ланса. Что за причина, Джо?

— Габриэль, — произнес он, уставившись в пол. — Ланс сбил ее с толку, когда она была еще подростком, в школе. Она сама рассказывала. Он научил ее пить, и вообще всему научил, всему, что в конце концов ее погубило. И если Тони застрелил этого проходимца, то оказал услугу обществу.

— Возможно, но не себе. Значит, все это тебе рассказала Габриэль?

Он кивнул, и его черная печальная тень кивнула вместе с ним.

— Вы с ней были близки?

— Никогда, если я правильно вас понял. Я уже объяснял. Она обращалась со мной так, точно я был не живым существом. Она мучила меня, рассказывая обо всем, чем он учил ее заниматься. — Джо с трудом заставлял себя говорить. — Думаю, она и не догадывалась, как мне тяжело. Она просто считала, что я вообще не могу- испытывать никаких чувств.

— А ты, похоже, испытываешь слишком много.

— Да. Иногда мне кажется, что они рвут меня на куски изнутри. Так было, когда она рассказывала мне, что он хотел от нее. Он предлагал ей уехать с ним в Лос-Анджелес и жить в отеле, а он бы устраивал ей свидания с мужчинами. Я так обозлился, что пошел и передал все Тони. Тогда он и порвал отношения с Лансом, потребовал уволить его отсюда и с позором выгнал из своего дома.

— А Габриэль ушла с ним?

Нет. Я думал, что, расставшись с ним, она изменится. Но оказалось слишком поздно. Уже ничего нельзя было исправить.

— Что же произошло в клубе потом?

— Послушайте, мистер Арчер, — сказал он сухо. — Вы навлекаете на меня неприятности. Слежка не входит в мои служебные обязанности.

— В самом деле?

— Конечно, в крайнем случае я сумею найти другую работу. Но у меня могут быть действительно серьезные неприятности.

— Извини. Я вовсе не собирался осложнять твою жизнь, Джозеф. Мне казалось, что ты сам хочешь мне помочь.