Пройдя вдоль галереи, мы свернули в кабинет Бассетта. Управляющий шел с подчеркнуто решительным видом, высоко подняв плечи. И все-таки он казался лишенным собственной воли, как будто его движениями управляло что-то извне.

Вытащив стаканы и бутылку, он налил мне крепкого виски, а себе еще крепче. Это была уже другая бутылка, не та, которую я видел утром, и она была почти пуста. Однако пьянство в течение целого дня, долгого, как череда лет, каким-то непостижимым образом пошло Бассетту на пользу. Он утратил свою юношескую застенчивость и вообще не притворялся моложе, чем он есть. Его лицо с высоким крутым лбом осунулось и похудело за несколько последних часов.

— Вот это было представление! — ободряюще воскликнул я. — А я-то думал, вы немного боитесь Граффа.

— Вы правы, я его боюсь, когда абсолютно трезвый. Он же в совете опекунов не последнее лицо и, можно сказать, контролирует мою работу. Но существует какой-то предел, выше которого чувствуешь себя бесстрашным.

— Надеюсь, у вас из-за меня не будет неприятностей.

— Не беспокойтесь. Я достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе. — Он указал мне на стул, а сам сел за свой стол, не выпуская из руки стакан с неразбавленным виски. Он пил и исподлобья смотрел на меня. — Что привело вас опять сюда, дружище? Случилось что-нибудь новенькое?

— Много чего. Я видел Эстер сегодня вечером.

Он взглянул на меня так, будто я сообщил ему, что встретился с привидением.

— Вы видели ее? Где?

— В се доме на Беверли-Хиллз. Я говорил с ней. Но это ни к чему не привело.

— Сегодня вечером?

— Да, около полуночи.

— Значит, она жива?

— Если, конечно, это был не ее дух. А вы считали ее мертвой?

Прошло какое-то время, прежде чем он ответил. Его глаза подернулись влагой и как бы потускнели. С ним происходило что-то непонятное. Быть может, с души у него упала тяжесть?

— Да, правда, я ужасно боялся, что се уже нет в живых. Я весь день думал, вдруг Джордж Уолл убьет ее.

— Ерунда. Уолл сам исчез. Должно быть, попал в переплет. Возможно, люди Граффа убили его самого.

Но Бассетта не интересовал Уолл. Он вышел из-за стола и положил мне на плечо вдруг потяжелевшую руку.

— Вы меня не обманываете? Вы уверены, что с Эстер все нормально?

— Два часа назад она была в полном порядке, по крайней мере физически. Я не знаю, что о ней думать. Она производит впечатление порядочной девушки, но в то же время она, похоже, связана с самой паршивой шайкой на всем Юго-Западе. Например, с Карлом Стерном. А вы какого мнения о ней, Бассетт?

— Не знаю, что и сказать.

Он облокотился о стол, прижал ладонь ко лбу, затем провел ею по своему длинному лицу и, медленно подняв веки, посмотрел мне прямо в глаза. Я физически ощутил тупую боль, которой был полон его взгляд.

— Вы любили ее, верно?

— Очень любил. Думаю, вам будет не так-то легко понять мое отношение к этой девушке. Больше всего оно походило на отеческую любовь, лишенную какой бы то ни было чувственности. Я знал Эстер с детства, так же как и ее сестру. Их отец был членом нашего клуба, одним из моих самых близких друзей.

— Вы живете здесь уже так давно?

— Я двадцать пять лет работаю управляющим этого клуба. А когда-то был его привилегированным членом. Сначала нас было двадцать пять человек, и каждый вложил по сорок тысяч долларов.

— И вы тоже?

— Разумеется. Одно время мы были обеспеченными людьми — моя мать и я. Кризис двадцать девятого года практически разорил нас. Когда это случилось, мои друзья в клубе предложили мне место управляющего. Это первая и единственная работа, которой я занимаюсь.

— А что же произошло с Кэмпбеллом?

— Он допился до смерти. Собственно говоря, теперь я делаю то же самое, только медленнее. — Мрачно усмехнувшись, он поднял стакан и залпом осушил его. — Жена Кэмпбелла оказалась глупой женщиной и совершенно непрактичной. После смерти Раймонда его семья жила в Каньоне Топанга. Я старался, как мог, помочь двум девчушкам, оставшимся без отца.

— В прошлый раз вы не рассказали мне всего этого.

— Не рассказал. Не так уж я воспитан, чтобы афишировать свою филантропическую деятельность.

Его речь сделалась официальной и несколько туманной. Видимо, виски действовало на него. Он медленно перевел взгляд с моего лица па бутылку и обратно, и даже это движение явно стоило ему усилий. Я отрицательно покачал головой. Тогда Бассетт плеснул виски только в свой стакан и отхлебнул из него. Я подумал, что, если он не снизит темпа, его тоска, скорее всего, примет какую-нибудь неожиданную форму. Алкоголь может сыграть плохую шутку с тем, кто ищет в нем забвения. На какое-то время он уносит вас из реальности, но затем всегда возвращает назад — и дорога тянется между холмами адского пепла.

И пока он еще не скрылся в водах Леты, я наугад бросил вопросик, как рыболовный гарпун:

— Эстер обманула вас?

Бассетт казался ошеломленным. Он попытался уйти от ответа, подбирая слова с осторожностью, усиленной алкоголем.

— Боже мой, о чем вы говорите?

— Я слышал, будто Эстер что-то украла у вас перед тем, как уехать отсюда.

— Украла у меня? Какая чепуха!

— Так она не лазила в ваш сейф?

— Бог ты мой, ну конечно нет. Эстер не способна на такой поступок. Правда, у меня и красть нечего. Знаете, мы не держим наличных здесь, в клубе, все расчеты ведутся по счетам…

— Меня это не интересует. Все, что я хотел услышать, — заверение, что Эстер ничего не стащила из вашего сейфа в сентябре.

— Конечно нет. Ума не приложу, кто мог такое сказать. У людей злые языки. — Он наклонился ко мне, слегка качнувшись. — Кто это был?

— Неважно.

— Нет, очень важно. Вы должны проверять свои источники, дружище. А иначе подорвете репутацию. Как вы думаете, что из себя представляет Эстер?

— Как раз это я и пытаюсь выяснить. Вы знаете ее лучше других и утверждаете, что она не может украсть.

— Во всяком случае, у меня.

— А у других?

— Я не знаю наверняка, на что она способна.

— А она решится на шантаж?

— Должен заметить, вы задаете нелепые вопросы.

— Еще вчера вы не считали шантаж чем-то невозможным. Вы должны быть со мной предельно откровенны. Симона Граффа кто-нибудь шантажировал?

Он решительно покачал головой.

— Чем можно шантажировать мистера Граффа?

Я взглянул на фотографию, запечатлевшую трех прыгунов в воду.

— Габриэль Торресе. Я слышал, что у нее с Граффом была связь.

— Какая связь?

— Не притворяйтесь, Клэренс. Вы совсем не дурак. Вы знали эту девушку. Она работала здесь. Между ней и Граффом что-то было, и вы не могли об этом не слышать.

— Если между ними что-то и было, — бесстрастно проговорил Бассетт, — мне об этом ничего не известно. — Он задумался на несколько секунд, медленно покачиваясь из стороны в сторону. — Бог ты мой, уж не думаете ли вы, что он убил се?

— Все может быть. Но я имел в виду миссис Графф.

Бассетт молчал, угрюмо уставившись на меня.

— Что за ужасная мысль, — наконец выдавил он.

— Вы бы сказали то же самое, если бы хотели выгородить их.

— Но это же сов-вершенно… — Запнувшись, он скривился и начал снова: — Но это же совершенно абсурдно и смешно.

— Почему? В припадке безумия Изабель вполне могла совершить убийство, тем более что мотив для этого у нее был.

— Она не сумасшедшая. Она… одно время она страдала эмоциональной неустойчивостью.

— Ее помещали в лечебницу?

— Вряд ли. Правда, иногда она проводит какое-то время в частной клинике. У доктора Фрея в Санта-Монике.

— Когда она была там последний раз?

— В прошлом году.

— В начале или в конце года?

— Весь год. Так что сами видите. — Он помахал рукой перед лицом, как бы отгоняя надоедливую муху. — Это просто невозможно. Изабель была под замком, когда застрелили девушку. Абсолютно исключено.

— Вы уверены?

— Разумеется. Я регулярно ее навещал.

— Изабель — ваш близкий друг?

— Да. Очень близкий.

— Настолько близкий, что можно и солгать в его пользу?

— Не говорите чепухи. Изабель и мухи не обидела бы.

Его глаза затуманились, язык заплетался, но стакан он держал твердо. Залпом осушив его, он присел на край стола, слегка покачиваясь и сжимая стакан обеими руками, точно он был его единственной опорой.

— Очень близкий друг, — повторил он мечтательно. — Бедняжка Изабель. У нее трагичная история. Ее мать умерла совсем молодой. Отец дал ей все, кроме любви. А она так нуждалась в сочувствии, ей требовалось, чтобы хоть кто-то выслушал ее. И я попытался стать ее другом.

— Вы?

Он печально и задумчиво посмотрел на меня. Временный подъем, вызванный виски, уже проходил. Лицо Бассетта приняло оттенок вареного мяса, тонкие волосы рассыпались и упали на лоб. Он с трудом оторвал одну руку от стакана, чтобы откинуть волосы назад.

— Я понимаю, что вам трудно поверить. Но это же происходило двадцать лет назад. Не всегда ведь я был стариком. К тому же Изабель нравились мужчины старше ее. Она была предана своему отцу, но между ними никогда не было того взаимопонимания, в котором она нуждалась. Тогда ее только что исключили из колледжа, в третий или четвертый раз. Она была ужасно замкнутой и проводила дни напролет здесь, на пляже, в одиночестве. Мы познакомились, и постепенно она привыкла беседовать со мной. Мы проговорили все лето, до самой глубокой осени. Она ужасно не хотела возвращаться в колледж, не хотела расставаться со мной, так как влюбилась в меня.

— Вы шутите.

Я нарочно дразнил его, и он отреагировал с остротой, вызванной слишком большой дозой алкоголя. Лицо его вспыхнуло, на щеках проступили старческие багровые жилки. С трудом сдерживая обиду и гнев, он произнес дрожащим голосом:

— Истинная правда, она любила меня. Мне тоже немало пришлось пережить, и я был единственным, кто мог понять ее. Она уважала меня. Между прочим, я окончил Гарвард, это вам известно? А в первую мировую войну провел три года во Франции, служил санитаром.

Я подумал, что ему лет шестьдесят. Значит, когда они встретились, ему было сорок, а Изабель около двадцати.

— А какие чувства вы испытывали к ней? Тоже отеческие?

— Я любил ее. Она и моя мать — вот две женщины, которых я действительно любил. И я бы женился на Изабель, если бы ее отец не отказал наотрез. Питер Гелиопулос отверг меня.

— И выдал ее за Симона Граффа.

— Да, за Симона Граффа. — Он содрогнулся от наплыва чувств — слабый и робкий человек, который редко позволяет своим эмоциям вырываться наружу. — За самоуверенного карьериста, блудника и мошенника. Я знал Симона Граффа, когда он был простым иммигрантом и ничего собой не представлял. Помощник режиссера халтурных вестернов. У него тогда был сдин-единственный приличный костюм. Но я к нему хорошо относился. А он делал вид, что я ему нравлюсь. Я ссужал ему деньги, ввел рядовым членом в наш клуб, представил влиятельным людям. Господи, это же я и познакомил его с Гелиопулосом. Два года Графф работал у него на студии режиссером-постановщиком, а потом женился на Изабель. Все, что у него есть, чего он добился, пришло к нему с этой женитьбой. И у него хватает совести так обращаться с ней.

Он встал и попытался подчеркнуть свои слова широким гневным жестом, который отбросил его в сторону, к стене. Выронив стакан, он обеими руками уперся в стену, чтобы удержаться на ногах. Однако ему, вероятно, показалось, что стена падает на него. В действительности он сам, врезавшись лбом в штукатурку, согнулся пополам и с глухим звуком уселся на пол, покрытый ковром. Теперь Бассетт смотрел на меня снизу вверх, глупо хихикая. Собственно, прямо на меня был устремлен только один его глубоко запавший голубой глаз, а другой закатился, отчего лицо его приняло странное сомнамбулическое выражение.

— Сильно кружится голова, — сообщил он как бы в свое оправдание.

— Надо уменьшить дозу.

Я взял его под мышки, приподнял и подтащил к креслу. Он свалился как мешок, руки свесились, касаясь пола, а подбородок уткнулся в грудь. Ему наконец удалось остановить свой блуждающий взгляд — разумеется, на бутылке, и он протянул к ней руку. На дне оставалось пять или шесть унций виски. Я испугался. Этого было вполне достаточно, чтобы окончательно вывести его из строя или же вовсе убить. Поэтому я быстро взял бутылку, заткнул пробкой и поставил в бар. Ключ от бара торчал в замке. Я повернул его и опустил к себе в карман.

— По какому праву вы конфискуете мою выпивку? — Бассетт с таким трудом ворочал языком, что был похож на верблюда, жующего жвачку. — Это противозаконная конфискация. Я требую соблюдать закон о неприкосновенности личности.

Он попытался дотянуться до моего стакана. Но я успел перехватить его и отставить в сторону.

— Клэренс, вам уже достаточно.

— Позвольте мне судить самому. Я решительный человек, особенный человек. Человек, который спокойно выпивает в день по бутылке, ей-Богу. Перепью вас запросто.

— Не сомневаюсь. Но вернемся к Симону Граффу. Кажется, вы его недолюбливаете?

— Я ненавижу его, — процедил он сквозь зубы. — Будем откровенны. Он украл у меня единственную женщину, которую я любил. Кроме матери. А также украл моего метрдотеля. Лучшего метрдотеля на всем побережье, моего Стефана. Они предложили ему двойную оплату и сманили в Лас-Вегас.

— Кто они?

— Графф и Стерн. Он им потребовался в их так называемом клубе.

— Кстати, о них — почему Графф терпит наглость этого бандита?

— Ну, это самый трудный вопрос, на который у меня нет ответа. Но если бы даже я и знал, вам бы ни за что не сказал. Потому что я ведь не правлюсь вам, да?

— Ну что вы, Клэренс. Встряхнитесь. Вы мне очень нравитесь.

— Ложь. Жестокая и бесчеловечная. — Две слезинки выкатились из уголков его голубых затуманенных глаз и скатились вниз, блеснув, как маленькие серебряные пульки, и оставив на щеках влажные дорожки. — Не даете мне выпить. Заставляете меня говорить, а выпивку спрятали. Так нечестно, это гнусно.

— Прошу прощения. Но на сегодня виски достаточно. Вы же не хотите убить себя.

— А почему бы и нет? Один-одинешенек во всем мире. Никто меня не любит. — Он внезапно залился такими обильными слезами, что все его лицо сразу стало мокрым. Судорожные рыдания жестоко сотрясали его, как будто из его щуплого тела пыталось прорваться наружу нечто огромное.

Это было не очень приятное зрелище. И я собрался уходить.

— Не оставляйте меня, — с трудом выговорил он. — Не оставляйте меня одного.

Он вылез из-за стола, пытаясь меня удержать, но споткнулся обо что-то — о какую-то невидимую проволоку — и в полный рост растянулся на ковре, уже ничего не видя, не слыша и не говоря. Я повернул его голову так, чтобы он не задохнулся, и вышел.