Вдруг за моей спиной раздался резкий женский голос. Ему ответил заглушивший его мужской баритон. Я обернулся и взглянул на сияющий пустынный бассейн. Двое стояли близко друг к другу в дрожащей полосе света, так близко, что казались одним темным, без четких очертаний, телом. Они находились ярдах в сорока от меня, но я совершенно отчетливо слышал их голоса.

— Нет! — еще раз вскрикнула женщина. — Это ты сумасшедший, а не я.

Я медленно пошел в их сторону, держась в тени.

— Я-то совсем не сумасшедший, — говорил мужчина. — Нам известно, кто здесь сумасшедший, моя дорогая.

— Оставь меня! Не прикасайся ко мне!

Я узнал голос женщины. Он принадлежал Изабель Графф. Но я не мог сообразить, с кем она разговаривает. Мужчина сказал:

— Ты — сука. Ты — грязная сука. Зачем ты это сделала? Чем он тебе не угодил?

— Я ничего не делала. Отпусти меня, мерзавец. — Она добавила несколько слов покрепче, упомянув его происхождение. Неожиданное богатство ее словарного запаса заставило меня задуматься.

Он отвечал ей глухо и неразборчиво, точно во рту у него были стеклянные шарики. Теперь я подошел достаточно близко, чтобы узнать его. Это был Карл Стерн.

Из его горла вырвался какой-то кошачий мяукающий стон, и он с силой наотмашь два раза ударил ее по лицу. Женщина протянула к нему руку со скрюченными, как когти, пальцами, но он успел перехватить ее запястье. Норковая шуба соскользнула с ее плеч и теперь лежала на полу, как большое голубое животное без головы. Я побежал, стараясь, впрочем, производить поменьше шума.

Стерн отбросил ее в сторону, и она, глухо ударившись о дверь раздевалки, сползла на пол. Он стоял над ней, этакий широкоплечий франт в темном плаще. Зеленоватый свет как бы покрыл его голову патиной.

— Зачем ты убила его?

Рот ее открылся, закрылся, открылся еще раз, но она не произнесла ни звука. Поднятое вверх лицо с темными провалами глаз было похоже на бледный лунный диск с его пятнами. Стерн склонился над ней в бессильной ярости. Он был настолько поглощен своими чувствами, что не замечал меня, пока я его не ударил.

Я оттолкнул его плечом, крепко схватив за руки, и быстро ощупал со всех сторон, ища оружие. Но пистолета у него не было. Брыкаясь и фыркая, как лошадь, Стерн пытался стряхнуть меня. Он и силен был как лошадь. Отчаянно вырываясь, он пинал меня по голеням, топтал носки моих туфель и в конце концов попытался укусить за руку.

Я немного ослабил хватку и, когда он повернулся ко мне лицом, ударил его кулаком в челюсть справа. Терпеть не могу мужчин, которые кусаются. Стерн рухнул ничком как подкошенный, но тотчас же неуловимым движением его рука нырнула под штанину. Он вскочил и развернулся одним прыжком, как кошка. Его глаза показались мне похожими на черные шляпки гвоздей, заколоченных в худое, словно выпиленное из фанеры лицо. Кожа вокруг рта побелела. В ярости вскинув голову, он свирепо раздувал ноздри, и они казались еще одной парой темных глаз, злобно уставившихся на меня. Конечно же, на ноге, под брюками, он носил нож, и лезвие этого ножа, дюйма в четыре длиной, нацеленное на меня, теперь торчало из его прижатого к животу кулака.

— Брось нож, Стерн.

— Сначала я выпущу тебе кишки, — Его голос стал скрипучим, как скрежет металла.

Но он не успел этого сделать. Я резко выбросил вперед правую руку и ударил его в лицо. Он качнулся в сторону. Левым хуком в челюсть я завершил комбинацию и вырубил Стерна. Он еще несколько секунд стоял, раскачиваясь, а затем рухнул во весь рост. Нож сверкнул и, звякнув, упал на кафельный пол. Я поднял и закрыл его.

Послышался звук торопливых шагов. По галерее в нашу сторону почти бежал Клэренс Бассетт, грудь которого тяжело вздымалась под крахмальной рубашкой.

— Господи, что здесь происходит?.

— Ничего серьезного. Мышиная возня.

Он помог миссис Графф встать. Она облокотилась о стену и поправила перекрученные чулки. Подняв ее шубу, Бассетт так почтительно и осторожно смахнул с нее пыль, будто норка в его глазах имела такое же значение, как и ее хозяйка.

Карл Стерн медленно поднялся и, все еще нетвердо держась на нотах, одарил меня тяжелым, полным ненависти взглядом.

— Кто ты такой?

— Меня зовут Арчер.

— И ты, конечно, сыщик?

— Да, и, кроме того, я считаю, что женщин бить не полагается.

— А, этакий Дон Кихот. Ты еще проклянешь себя за это, Арчер.

— Не думаю.

— Зато я думаю. У меня есть кое-какие связи. В Лос-Анджелесе для тебя карьера закончилась, понимаешь?

— Угу. Осталось оформить это документально, и я с превеликим удовольствием избавлюсь от здешнего смога.

— Кстати, о связях, — сдержанно проговорил Бассетт, обращаясь к Стерну, — вы не являетесь членом этого клуба.

— Я — гость, приглашенный членом клуба. Так что поубавьте-ка пыла.

— Вот как. А не будете ли вы любезны сообщить, чей именно вы гость?

— Симона Граффа. Я хочу видеть его. Где он?

— Я не собираюсь тревожить мистера Граффа. И позвольте мне сказать вам вот что. Уже довольно поздно, по крайней мере для некоторых. Я полагаю, вам лучше удалиться.

— Меня не интересует мнение прислуги.

— В самом деле? — Улыбка на губах Бассетта показалась мне очень странной, когда он повернулся ко мне, и я увидел выражение его глаз.

Я сказал:

— Хочешь еще раз приземлиться, Стерн? Я с большим удовольствием окажу тебе эту услугу.

Стерн молча уставился на меня, в его маленьких глазках плясали злобные огоньки. Но ничего не произошло. Постепенно огоньки исчезли, и он процедил:

— Хорошо, я ухожу. Верни мой нож.

— Если ты обещаешь перерезать им себе горло.

Он снова попытался довести себя до бешенства, но ему не хватило сил. Он выглядел ужасно измученным. Я бросил сложенный нож, он поймал его на лету, опустил в карман и, повернувшись, направился к выходу. Несколько раз он споткнулся. Бассетт шел за ним сзади, на некотором расстоянии, как полицейский надзиратель.

Я обернулся. Миссис Графф возилась с ключом у двери кабинки. Руки дрожали, не подчиняясь ей. Я повернул ключ в замке и включил свет, отразившийся от четырех сторон куполообразного потолка. Комнатка была обставлена в старомодном стиле тихоокеанского побережья: бамбуковые жалюзи на окнах, травяные циновки на полу, плетеные кресла и шезлонги. Даже бар в углу комнаты был плетеным. Две раздвигающиеся двери вели в раздевалки. Стены были задрапированы полинезийской тканью из древесной коры и увешаны репродукциями картин Руссо, по прозвищу Таможенник, в бамбуковых рамках.

Единственной диссонирующей нотой казалась афиша, рекламирующая Ниццу, выполненная в ярких сочных красках. Миссис Графф на минуту задержалась перед ней и проговорила, ни к кому не обращаясь:

— У нас была вилла под Ниццей. Отец подарил нам ее на свадьбу. — Она рассмеялась неизвестно чему. — В те дни она была для Симона дороже всего на свете. И я тоже. А теперь он больше не берет меня с собой в Европу. Говорит, в поездках я доставляю ему одни неприятности. Но это неправда. Я веду себя смирно, как сложенное одеяло. И все-гаки он один совершает трансконтинентальные перелеты, а меня оставляет здесь гнить в жаре или в холоде.

Она крепко, обеими руками, обхватила голову. Волосы торчали между пальцами, как черные неряшливые перья. Невысказанная боль, которую она пыталась сдержать, была пронзительней вопля.

— С вами все в порядке, миссис Графф?

Я осторожно дотронулся до ее спины, вернее, до голубой норки. Отодвинувшись, она сбросила шубу на кушетку. Ее спина и плечи были ослепительны, а нежная грудь в вырезе черного вечернего платья белела, как взбитые сливки. Она держалась с какой-то робкой, стыдливой гордостью, как молоденькая девушка, внезапно осознавшая прелесть своего тела.

— Вам нравится мое платье? Оно не новое. Я уже сто лет не была на вечеринках. Симон никуда меня больше с собой не берет.

.— Этот противный старикашка Симон, — добавил я и повторил: — С вами все в порядке, миссис Графф?

Изабель Графф ответила мне с ослепительной кинематографической улыбкой, которая так не вязалась с отчаянием в ее глазах:

— Я прекрасно себя чувствую. Просто прекрасно.

Она сделала несколько танцевальных па, чтобы доказать это, и даже попыталась прищелкнуть пальцами, но они все еще плохо слушались ее. На белоснежных предплечьях проступили синяки, размером и цветом напоминающие виноградины сорта «Конкорд». Двигалась она механически, потом споткнулась и потеряла золотую туфельку-лодочку, но, вместо того чтобы надеть ее, скинула и вторую. Села на стул у бара и, обвив одну ногу другой, потерла их друг о друга. Ноги в тонких светлых чулках были похожи на странных слепых зверьков телесного цвета, которые украдкой занимались любовью под подолом ее платья.

— Между прочим, — спохватилась она, — я еще не поблагодарила вас. Спасибо.

— За что?

— За спасение от того, что еще хуже моей жизни. Этот гнусный торговец наркотиками убил бы меня. Он силен как зверь, не правда ли? — Затем она с презрением добавила: — Хотя обычно их не считают сильными.

— Кого? Торговцев наркотиками?

— Голубых. Считается, что они должны быть слабыми. Так же, как все сутенеры считаются трусами, а все греки — владельцами ресторанов. Хотя, в самом деле, мой отец был греком, по крайней мере, киприотом, и, ей-Богу, он действительно держал ресторан в Ньюарке, в штате Нью-Джерси. Большие дубы вырастают из маленьких желудей. Чудеса современной науки. От жирных ложек в Ньюарке к богатству и упадку, и все в одном поколении. Это проявление современного ускоренного темпа жизни с автоматизацией всех процессов.

Она оглядела чужую ей комнату.

— Господи, лучше бы он остался на Кипре. Какая мне польза от всего этого? Я сижу в лечебной палате, занимаясь изготовлением поделок из глины и плетением циновок, проклятыми кустарными промыслами. И я же еще и плачу им. Всегда и за все расплачиваюсь я.

Казалось, она приходит в себя. Я снова попытался установить с ней контакт.

— Вы всегда столько говорите?

— Я болтаю слишком много? — Она еще раз улыбнулась мне своей ослепительной улыбкой, ее зубы так и просились наружу. — Ради Бога, скажите, а мои слова имеют хоть какой-нибудь смысл?

— Иногда.

Ее улыбка стала более естественной.

— Прошу прощения. Я часто увлекаюсь разговором и не всегда правильно подбираю слова. Возможно, смысл искажается. Как у Джеймса Джойса. Только со мной все происходит на самом деле. Вы знаете, что у его дочери была шизофрения? — Она не ждала ответа. — Иногда я в своем уме, а иногда просто кретинка, как они называют меня. — Она протянула мне руку, покрытую синяками. — Садитесь, давайте выпьем, и вы наконец-то скажете, кто вы такой.

Я представился.

— Арчер, — повторила она задумчиво, но на самом деле я не интересовал ее. Впечатления ярко вспыхивали, а затем тлели в ее сознании, как огонь под слоем пепла, раздуваемого ветром. — Я ничего особенного собой не представляю. Хотя когда-то считала себя особенной. Мой отец — Питер Гелиопулос, по крайней мере, он так себя называл, вообще-то, его имя было гораздо длиннее и гораздо сложнее. И я тоже была гораздо сложнее. Настоящая принцесса, отец так и звал меня — Принцесса. А теперь… — Ее голос сорвался на резкий фальшивый звук. — Теперь дешевый голливудский торговец наркотиками может сбить меня с ног и спокойно уйти прочь. Да во времена моего отца с него бы заживо содрали кожу. А что делает мой муж? Он занимается бизнесом. Они партнеры, друзья-приятели. Они в здравом рассудке.

— Вы имеете в виду Карла Стерна, миссис Графф?

— Кого же еще?

— Каким бизнесом они занимаются?

— Чем занимаются в Лас-Вегасе? Азартными играми и пьяными кутежами! Я там никогда не бываю, да я и вообще нигде не бываю.

— Откуда вам известно, что Стерн торгует наркотиками?

— Сама покупала их у него, когда сбегала от врачей: и желтые «колеса», и демерол, и такие малюсенькие таблетки с красной полоской. Однако сейчас я наркотики не употребляю. Вернулась к напиткам. Единственное, что удалось доктору Фрею. — Она посмотрела прямо на меня и произнесла тоном, не терпящим возражений: — Но вы же так ничего и не выпили. Идите налейте себе, да и мне принесите тоже.

— Вы считаете, что это неплохая мысль, Изабель?

— Не говорите со мной так, будто я ребенок. Я не пьяна и могу еще держать рюмку в руках. — На ее губах появилась веселая улыбка. — Единственная проблема в том, что немного сумасшедшая. Но не в данный момент. Я на минутку расстроилась, но вы такой спокойный и приятный. Такой любезный, сердечный, доброжелательный. — Она издевалась над собой.

— Все, — сказал я.

— Все, — согласилась она. — Но вы ведь не будете смеяться надо мной? Иногда я просто сатанею — с ума схожу от злости, ну, когда задевают мое чувство собственного достоинства. Не знаю, порой мною овладевает такое нервное возбуждение, что себя не помню. Но сейчас я еще не в трансконтинентальном полете, — добавила она с кривой усмешкой. — Полет в безумное, мрачное, потустороннее ничто.

— Тем лучше для вас.

Она важно кивнула, как бы поздравляя саму себя.

— Хотя это вовсе не похоже на полет или на что-то вроде ухода и возвращения. Восприятие предметов меняется, вот и все, и я перестаю чувствовать границу между собой и кем-то другим. Когда умер отец и я увидела его в гробу, со мной случился первый припадок. Мне казалось, что я лежу в гробу, я ощущала себя мертвой, мое тело заледенело, в моих жилах был бальзамирующий состав, и я чуяла его запах. В одно и то же время я лежала в гробу и сидела на скамье православной церкви, оплакивая свою собственную смерть. А когда они закопали его, земля — я явственно слышала, как она падает на крышку моего гроба, — душила меня, и я сама была этой землей.

Она схватила меня за руку и держалась за нее, вся дрожа.

— Не давайте говорить мне так много. Это причиняет мне вред. Сейчас я почти ушла, как тогда.

— Куда же вы ушли?

— В мою раздевалку. — Она жестом показала на одну из раздвигающихся дверей. — Какую-то долю секунды я была там, наблюдая за нами через дверь и слушая свои собственные слова. Пожалуйста, налейте мне виски. Оно пойдет мне на пользу, честное слово. Шотландское виски со льдом.

Я обошел бар, достал лед из небольшого бежевого холодильника, открыл бутылку «Джонни Уокера» и смешал в двух бокалах довольно крепкий напиток. Я чувствовал себя более спокойно по другую сторону бара. Эта женщина волновала меня — так, как волновал бы голодный ребенок, раненая птица или больная кошка. Казалось, она с трудом балансирует на грани психического срыва. И очевидно, она сама об этом знала. Я боялся сказать что-нибудь такое, что столкнуло бы ее за грань.

Она взяла бокал. Рука у нее дрожала, и кубики льда в коричневом разбавленном напитке тихонько позвякивали. Словно пытаясь продемонстрировать свое самообладание, она едва пригубила виски. Я отхлебнул из своего бокала и облокотился на крышку бара в позе опытного бармена, внимательно выслушивающего заказ.

— Так что же произошло, Изабель?

— Что произошло? Вы имеете в виду Карла Стерна?

— Да. Он вел себя ужасно грубо.

— Да, он ударил меня, — сказала она без всякой жалости к себе. Глоток виски мгновенно изменил ее настроение, как капля кислоты изменила бы цвет голубой лакмусовой бумажки. — Интересный факт с точки зрения медицины. У меня очень быстро выступают синяки. — Она внимательно рассматривала свои руки. — Держу пари, что все тело у меня сплошь покрыто такими же отметинами.

— Почему Стерн сделал это?

— Люди такого склада, как он, по своей натуре садисты, во всяком случае большинство из них.

— А вы многих знаете?

— Достаточно, чтобы судить об этом. Очевидно, я притягиваю их как магнит. Не знаю почему. А может быть, и знаю. Женщины, похожие на меня, не требовательны. Я вообще ничего никогда не требую.

— Ланс Леонард — один из них?

— Полагаю, что да. Я почти не знаю — почти не знала эту маленькую рыбешку.

— Когда-то он служил здесь спасателем.

— Я не имею ничего общего со спасателями, — проговорила она довольно резко. — В чем дело, Арчер? Я думала, мы станем друзьями, повеселимся вместе. Я никогда не развлекаюсь.

— Неужели никогда?

Ей это вовсе не казалось смешным.

— Меня запирают на замок и наказывают, а это несправедливо, — заявила она. — Однажды в жизни я действительно совершила нечто ужасное, и теперь меня винят во всем, что случается плохого. Стерн — мерзкий лжец. Я не прикасалась к его любовнику, я даже не знала, что он мертв. Зачем мне, было стрелять в него? На мне и так достаточно грехов, вполне достаточно.

— Например?

Она уставилась на меня. Ее лицо окаменело.

— Например? Вы пытаетесь что-то выведать у меня, не так ли? Пытаетесь докопаться до чего-то?

— Да, пытаюсь. Что такое ужасное вы совершили?

Что-то странное произошло с ее лицом. Один глаз лукаво прищурился, а другой широко открылся и смотрел на меня с суровым осуждением. Рот скривился в сторону прищуренного глаза, и показалась полоска белых блестящих зубов. Она пробормотала:

— Я — гадкая, гадкая, гадкая девчонка. Я следила за ними, когда они этим занимались, стояла за дверью и наблюдала. Чудеса современной науки. Я была и в комнате, и снаружи.

— И что же вы сделали?

— Я убила свою мать.

— Каким образом?

— Проклятиями, — проговорила она хитро. — Я прокляла ее. Я накликала смерть своей матери. Ну так как, мистер Любитель Задавать Вопросы, вы удовлетворены моими ответами? А может быть, вы психиатр? Это Симон нанял вас?

— Нет, нет и еще раз нет.

— И своего отца я тоже убила. Разбила ему сердце. Признаться вам и в других преступлениях? Я нарушила почти все десять заповедей. Зависть и злоба, гордыня, похоть и страсть. Я сидела дома и строила планы его смерти, мечтала его повесить, сжечь, застрелить, утопить', отравить. Сидела дома и представляла его с ними, с молодыми девушками. Воображала, как он обнимает их стройные тела и гладит их белые ноги. Сидела дома и пыталась тоже завести себе друзей — друзей-мужчин. Но мне это никогда не удавалось. Я отпугивала их. Один из них сказал мне это прямо в лицо, мерзкий педерастишка. Они пили мое виски, уходили и никогда больше не возвращались. — Она отхлебнула из своего бокала и воскликнула: — Вперед! Выпейте до дна.

— И вы тоже, Изабель. А потом я отвезу вас домой. Где вы живете?

— Рядом, на берегу. Но я пока не собираюсь уезжать. Вы же не заставите меня? Я так давно не была на вечеринках. Почему бы нам не пойти потанцевать? Может быть, на меня противно смотреть, но танцую я хорошо.

— Вы очень красивы, но я не особенно ловкий танцор.

— Я безобразна, — твердила она. — Не смейтесь надо мной. Я знаю, что я некрасива. Я знала это всегда, с самого детства. И никто никогда не любил меня по-настоящему.

Дверь за ее спиной широко распахнулась. В проеме стоял Симон Графф с совершенно неподвижным, окаменевшим лицом.

— Изабель! Что это за вальпургиева ночь! Что ты здесь делаешь?

Умолкнув, она на мгновение оцепенела. Затем медленно и осторожно повернулась, встала со стула и замерла, высокомерно вздернув голову. Бокал дрожал в ее руке.

— Что я делаю? Выбалтываю свои секреты. Поверяю свои маленькие гнусные тайны моему дорогому новому другу.

— Ты дура. Поехали домой.

Графф быстро шагнул к ней. Не двигаясь с места, она вдруг швырнула свой бокал, целясь ему в голову, но промахнулась. Бокал пролетел мимо и, ударившись о стену рядом с дверью, разбился на мелкие осколки. Брызги попали Граффу в лицо.

— Сумасшедшая, — процедил он сквозь зубы. — Ты сейчас же поедешь со мной домой. И я вызову доктора Фрея.

— Почему это? Ты мне не отец. — Она повернулась ко мне. Ее лицо все еще было искривлено жутковатой застывшей усмешкой.

— Я должна ехать с ним?

— Не знаю. Он ваш законный опекун?

Графф ответил вместо нее:

— Да, конечно. А вы лучше держитесь подальше отсюда.

Он снова обратился к жене:

— Ты же знаешь, что тебе будет очень плохо, да и всем нам, если ты попытаешься освободиться от меня. Тогда ты действительно погибнешь. — В его голосе появились новые нотки. В нем звучали великодушие, усталость и безысходная грусть.

— Я уже погибла. Что еще женщина может потерять?

— Узнаешь, Изабель. Если не поедешь со мной и не будешь делать то, что я тебе скажу.

— Такое обращение давно вышло из моды, — не вытерпел я. -

— Еще раз говорю вам, не лезьте не в свое дело. — Он смотрел куда-то поверх моей головы таким тяжелым, ледяным взглядом, что макушкой я даже почувствовал холодок. — Эта женщина — моя жена.

— Ей повезло.

— Кто вы?

Я назвался.

— Что вы делаете здесь, в клубе, на этом вечере?

— Изучаю животных.

— Я спрашиваю серьезно и требую точного ответа.

— Попытайтесь избрать другой тон и, может быть, вы его получите. — Я обошел бар и встал рядом с Изабель. — Вас избаловали подхалимы, среди которых вы провели всю свою жизнь. Я же человек несговорчивый.

Он посмотрел на меня с неподдельным удивлением. Наверное, впервые за много лет кто-то осмелился возражать ему. Затем он вдруг вспомнил, что должен быть в ярости, и повернулся к жене:

— Он пришел сюда с тобой?

— Нет. — В ее голосе послышалась робость. — Я думала, он один из твоих гостем.

— Что он делает в этой комнате?

— Я предложила ему выпить. Он помог мне, когда меня ударил мужчина. — Теперь, когда ее возбуждение улеглось, она говорила робко, почти жалобно.

— Кто тебя ударил?

— Ваш друг, Карл Стерн, — снова вмешался я. — Он буквально набросился на нес с кулаками, толкнул на пол. Мы с Бассеттом вышвырнули его отсюда.

— Вы его вышвырнули? — Удивление Граффа перешло в ярость, которая опять обратилась против жены. — И ты допустила это, Изабель?

Нагнув голову, она приняла неуклюже-задиристый вид, раскачиваясь на одной ноге, как школьница.

— Вы что, неправильно меня поняли, Графф? Или вы не возражаете, когда всякие бандиты издеваются над вашей женой?

— Я сам позабочусь о своей жене, по собственному усмотрению. У нее немного расстроена психика, иногда ей требуется решительное обращение. Вам тут нечего делать. Уходите.

— Сначала я допью свое виски. — Меня интересовал еще один вопрос. — Что вы сделали с Джорджем Уоллом?

— С Джорджем Уоллом? Я не знаю никакого Джорджа Уолла.

— Зато ваши парни прекрасно знают — Фрост, Марфельд и Лэшмен.

Мне все-таки удалось привлечь его внимание.

— Кто такой этот Джордж Уолл?

— Муж Эстер.

— Не знаю никакой Эстер.

Миссис Графф искоса метнула да мужа быстрый хмурый взгляд, но ничего не сказала. Я смотрел на него

в упор, пытаясь привести в замешательство. Глаза Граффа походили на тусклые отверстия, в которых можно было увидеть только мрачную необитаемую пустоту.

— А вы лжец, Графф.

Он покраснел до ушей, но краска тут же схлынула с его лица, и оно приняло мертвенно-бледный оттенок. Подойдя к двери, он громким дрожащим голосом позвал Бассетта. Когда Бассетт появился, Графф сказал:

— Я хочу, чтобы этот человек убрался отсюда. Я не позволю, чтобы всякие головорезы…

— Мистер Арчер совсем не головорез, — сдержанно произнес Бассетт.

— Он ваш друг?

— Да, я считаю его другом. Скажем, недавним другом. Мистер Арчер — частный детектив, которого я пригласил, исходя из личных соображений.

— Из каких это личных соображений?

— Какой-то сумасшедший угрожал мне прошлой ночью. И я попросил мистера Арчера заняться этим делом.

— В таком случае скажите ему, чтобы он оставил моих друзей в покое. Карл Стерн — мой компаньон, и я хочу, чтобы с ним обращались уважительно.

Глаза Бассетта заблестели от волнения, голос дрогнул, но он не сдавался:

— Я — управляющий этого клуба. И пока я им являюсь, я буду требовать от посетителей соблюдения порядка — неважно, чьи они друзья.

Изабель рассмеялась неприятным металлическим смешком. Оказывается, она уселась на свою шубу и теперь нервно выщипывала из нее мех.

Графф сжал кулаки и весь затрясся от гнева.

— Убирайтесь отсюда вон!

— Пойдемте, мистер Арчер. Предоставим мистеру Граффу возможность немного прийти в себя.

Бассетт был бледен. Он явно перепугался, но старался не подавать виду. Я и не предполагал, что он способен держаться так мужественно.