Я поднялся по лестнице и вдоль галереи прошел в кабинет Бассетта. Но там его все еще не было, и я отправился на поиски выпивки. Под вогнутой крышей внутреннего дворика танцующие пары скользили по навощенным мозаичным плиткам под музыку небольшого оркестра. «Джереми Крейн и его веселые ребята», — гласила надпись на барабане. Музыканты печальными глазами свысока смотрели на веселье внизу, играя меланхоличную мелодию Гершвина «Кто-то должен охранять меня».

Моя знакомая прыгунья в воду с оригинальной походкой, при которой бедра оставались неподвижными, танцевала с типом, производящим впечатление вечного холостяка, обожающим фотографировать все подряд. Ее бриллианты сверкали на его покатом правом плече. Ему страшно не понравилось, когда я отнял у него партнершу, но он элегантно раскланялся.

На ней было платье тигровой расцветки с глубоким вырезом и широченной юбкой, которое ей совершенно не шло. Но танцевала она действительно с какой-то тигриной грацией. Она двигалась так, точно привыкла лидировать всегда и везде. Наш танец был вежливо-напряженным, как схватка борцов, которые не тратят слов попусту. Когда музыка стихла, я обратился к ней:

— Меня зовут Лу Арчер. Можно мне с вами поговорить?

— Почему бы нет?

Мы сели за один из мраморных столиков, отделенных стеклянной стеной от бассейна. Я предложил:

— Выпьем что-нибудь?

— Спасибо, я не пью. Вы не член клуба и не служащий Симона Граффа. Попробую угадать, кто вы. — Она постучала пальцами по своему заостренному подбородку, и ее бриллианты вспыхнули разноцветными искрами. — Репортер?

— Попробуйте еще раз.

— Полицейский?

— Или вы чересчур проницательны, или моя профессия настолько бросается в глаза.

Она, прищурившись, окинула меня взглядом и слегка улыбнулась.

— Я бы не сказала, что так уж бросается. Но вы расспрашивали меня об Эстер Кэмпбелл. Поэтому я и подумала, не полицейский ли вы.

— Не совсем понимаю ход ваших рассуждений.

— Разве? Слушайте, а почему вы ей интересовались?

— Боюсь, не могу вам ответить. Пока я вынужден молчать.

— А я нет, — заявила она. — Скажите, ее разыскивают? Хотят задержать за воровство?

— Я не говорил, что ее разыскивают.

— А надо бы. Она воровка, если хотите знать. — Губы ее скривились в язвительной усмешке. — Она украла у меня кошелек. Я его оставила в раздевалке, в своей кабинке, однажды прошлым летом. Было раннее утро, вокруг никого, кроме обслуживающего персонала, поэтому я не стала закрывать кабинку. Несколько раз прыгнула с вышки, приняла душ, а когда вернулась в раздевалку, мой кошелек исчез.

— Почему вы решили, что именно она взяла его?

— У меня нет никаких сомнений. Я видела, как она проскользнула по коридору к душевой, как раз перед тем как я обнаружила пропажу. Она как-то виновато улыбалась, а в руке держала что-то завернутое в полотенце. Я сразу поняла, в чем дело, когда увидела, что кошелек исчез. Подошла к ней и напрямик спросила, брала ли она его. Она, конечно, все отрицала, но по ее лживым глазам я поняла, что это так.

— Но лживые глаза не очень-то веская улика.

— О, это же был не единственный случай… У других членов клуба тоже пропадали вещи, и всегда это совпадало с присутствием в бассейне мисс Кэмпбелл. Я вижу, вы думаете, что у меня предвзятое мнение, но это совсем не так. Когда-то я делала все возможное, чтобы помочь этой девушке. Я считала ее своей протеже, понимаете? Поэтому меня так сильно оскорбило то, что она стащила мой кошелек. В нем лежало больше ста долларов, разрешение на занятия прыжками в воду и ключи, которые были мне очень нужны, так что пришлось срочно заказывать дубликат.

— Так вы поймали ее?

— В общем-то, да. Конечно, она ничего не признала. А кошелек тем временем где-нибудь спрятала.

— А вы сообщили о краже? — Мой голос прозвучал резче, чем мне бы хотелось.

Она барабанила по крышке стола пальцами с аккуратно закругленными ногтями.

— Должна сказать, я не ожидала такого сурового допроса. Я добровольно сообщаю вам сведения и делаю это не потому, что желаю кому-то зла. Понимаете, я любила Эстер. Ей не везло, когда она была ребенком, и я жалела ее.

— Поэтому вы и не сообщили никому о случае с кошельком?

— Разумеется, в полицию я не сообщила. Но обсудила происшествие е мистером Бассеттом. Правда, это не дало никакого результата. Она его совершенно обворожила. Он просто не мог поверить, что она способна так поступить, пока с ним не произошло то же самое.

— А что именно?

— Эстер и его обворовала, — ответила она с невольно-торжествующей улыбкой. — То есть я не могла бы поклясться, что она это сделала, но в душе уверена. Мисс Хамблин, его секретарша, — моя подруга, и мы с ней иногда болтаем, так что я кое-что слышала. Мистер Бассетт был ужасно расстроен в тот день, когда Эстер исчезла. — Она наклонилась ко мне через стол так, что я мог видеть ложбинку между ее грудями. — Так вот, мисс Хамблин сказала мне, что он в тот же день изменил шифр на своем сейфе.

— Все это как-то расплывчато. Он что же, сообщил о краже?

— Конечно нет. Он ни слова никому не сказал. Ему было слишком стыдно, что он так в ней обманулся.

— И вы тоже никому ни слова не сказали?

— До сих пор.

— Почему же вы заговорили об этом сейчас?

Женщина молчала, только ее пальцы продолжали барабанить по столу. Уголки рта у нее опустились, нижняя часть лица приняла печальное, страдальческое выражение. Она слегка повернула голову, так что ее глаза оказались в тени.

— Потому что вы спросили меня.

— Я не спрашивал у вас ничего особенного.

— Вы говорите так, будто вы ее друг.

— А вы?

Она прикрыла лицо рукой и пробормотала:

— Я считала ее своей подругой. И простила бы ей даже кошелек. Но на прошлой неделе я встретила ее у Мирина. Подошла прямо к ней, решила забыть все обиды, понимаете? Но она отнеслась ко мне в высшей степени пренебрежительно. Притворилась, что не узнает меня. — Ее голос стал глухим и резким, а рука, закрывающая лицо, сжалась в кулак. — Поэтому я подумала, если уж она так разбогатела, что может покупать одежду у Мирина, почему бы ей не вернуть мои сто долларов?

— Вам очень нужны эти деньги?

Она даже замахала кулаком, отвергая мое предположение так решительно, как будто я уличил ее в чем-то постыдном.

— Нет, разумеется, я не нуждаюсь в деньгах. Но здесь дело принципа. — Подумав мгновение, она добавила: — Я вам ни капельки не нравлюсь, не так ли?

Я не ожидал подобного вопроса и не был готов ответить сразу. В ней было своеобразное сочетание силы и слабости, часто встречающееся у богатых незамужних женщин.

— Мы с вами принадлежим к разным слоям общества, — сказал я наконец. — Я должен помнить об этом. Это имеет значение?

— Имеет. Но вы меня не поняли. — Она подалась вперед, ее глаза выплыли из полутьмы, а худая грудь с силой прижалась к краю стола. — Деньги для меня мало что значат. Я думала, что Эстер любит меня. Считала ее настоящей подругой. Готовила к соревнованиям по прыжкам в воду. Разрешала пользоваться бассейном отца. Однажды я даже устроила вечер в ее честь — в день ее рождения.

— Сколько же лет ей тогда исполнилось?

— Восемнадцать. В то время она была самой прелестной девушкой в мире. И самой порядочной. Не могу понять, что произошло со всей ее порядочностью?

— Такое случается со многими. Не только с ней.

— Это в мой адрес?

— Да нет, — вежливо объяснил я, — в адрес нас всех. Может быть, это результат радиоактивных осадков или чего-то еще.

Я чувствовал, что нуждаюсь в выпивке более чем когда-либо. Поблагодарил ее и, извинившись, отправился на поиски бара, вскоре увенчавшиеся успехом.

Убранство бара вполне соответствовало общему стилю клуба «Чэннел». Целую стену занимала резная стойка из красного дерева. Другие стены были украшены фресками из жизни Голливуда. В зале находилось несколько десятков подвыпивших гостей, тихо осыпающих друг друга полуночными оскорблениями и ругающих порядки филиппинских барменов. Здесь были актрисы с неподвижным масленым взором, будущие актрисы, в глазах которых застыло постоянное ожидание, какие-то типы, похожие на младших администраторов, старательно терпящие друг друга, их жены, пристально следящие друг за другом, но не забывающие мило улыбаться, и другие.

Филиппинец в белом пиджаке наконец подал мне виски с содовой. Я сел за стойку, оказавшись между двумя совершенно незнакомыми мне людьми, и невольно прислушался к разговорам. Все присутствовавшие здесь так или иначе были причастны к миру кино, а разговоры велись о телевидении. Болтали о средствах массовой информации, о черном списке и увольнениях, о плате за второй показ, о том, кто получает деньги за экспериментальные фильмы, а также о том, что говорят их менеджеры.

Мужчина справа от меня походил на старого актера, но из его слов можно было заключить, что он режиссер. Может, он и был актером, который занялся режиссерской работой. Он что-то оживленно объяснял своей соседке — блондинке с голосом как у лягушки.

— Понимаешь, это значит — с тобой что-то происходит. Ты влюблена в девушку или в парня, смотря по обстоятельствам. То есть девушка, которую он очаровывает, — не та, что на экране, а ты сама.

— Переживания, сопереживания, — проквакала она со смешком. — Почему не назвать это просто сексом?

— Это не секс. Но включает в себя элементы секса.

— Тогда я за это. За все, что включает в себя секс. Это мой собственный философский подход к жизни.

— Прекрасная философия! — воскликнул другой мужчина. — Секс и телепередачи — настоящий опиум для публики.

— А я считал марихуану опиумом для публики.

— О, марихуана — это марихуана.

Слева от меня сидела девушка. Краем глаза я взглянул на ее профиль: молодой, нежный, словно фарфорввый. Она говорила серьезно и горячо, обращаясь к мужчине, сидящему рядом, — стареющему комику, которого я видел примерно в двадцати фильмах.

— Ты сказал, что будешь поддерживать меня, чтобы я не упала, — почти прошептала она.

— Тогда я сам крепче держался на ногах.

— А еще обещал жениться на мне, если когда-нибудь отважишься на такой шаг.

— Я думал, у тебя хватит ума не принимать этого всерьез. Я уже два года на пенсии.

— Ты очень романтичен. — Она готова была заплакать.

— Это мягко выражаясь, дорогая моя. Но несмотря ни на что, у меня есть чувство ответственности. Для тебя я сделаю все, что смогу. Пожалуй, я дам тебе свой телефон. И можешь посоветовать ему прислать счет мне.

— Мне не нужен твой вонючий телефон и не нужны твои грязные деньги.

— Не упрямься. Хочешь еще выпить?

— Да, закажи мне коктейль с синильной кислотой, — хмуро проговорила она.

— Со льдом?

Я оставил стакан недопитым. Мне захотелось немедленно выйти на воздух. За одним из мраморных столиков во дворе, под узорной тенью бананового дерева, сидел Симон Графф со своей женой. Его седые волосы еще не высохли после душа. Он нарядился в розовую рубашку с широким красным поясом и в смокинг. На плечи миссис Графф была накинута шуба из голубой норки поверх черного вечернего платья с золотой отделкой. Такие давно уже вышли из моды. Графф что-то говорил, обращаясь к жене, со скучающим и холодно-насмешливым выражением. Ее лица я не видел. Через стеклянную стену она упорно смотрела на водную гладь бассейна.

В машине у меня был контактный микрофон, и я отправился на стоянку, чтобы взять его. Автомобилей перед зданием поубавилось, но появился один новый: седан Карла Стерна. Регистрационная карточка свидетельствовала, что машина взята напрокат. Мне было некогда осмотреть ее подробнее.

Графф все еще говорил, когда я вернулся к бассейну. Мелкие волны бились о бортики и переливались золотом. Прожекторы по-прежнему ярко освещали пустой бассейн. Скрытый от Граффа деревом, я пододвинул плетеный стул ближе к стене и приставил микрофон к гладкой поверхности стекла. Этот трюк всегда отлично срабатывал, сработал и сейчас. Я услышал голос Граффа:

— О да, конечно, это моя вина, я же твой персональный bete noire[5]. Приношу свои глубокие извинения.

— Прошу тебя, Симон…

— Какой Симон? Здесь нет Симона. Я — сущий дьявол, кошмарный, ужасный тип, знаменитый гулящий муж. Нет! — Он резко выкрикнул последнее слово. — Подумай минутку, Изабель, если у тебя осталась хоть капелька мозгов! Вспомни, что я для тебя сделал, какие страдания вынес и что я продолжаю терпеть. Подумай, где бы ты сейчас была, если бы не я. Я всегда старался помочь тебе…

— Это ты называешь помощью?

— Не будем спорить. Я знаю, чего ты хочешь. Знаю, с какой целью ты нападаешь на меня. — Его голос сделался совсем мягким — как сливочное масло, подсоленное слезами'— Ты страдаешь и хочешь, чтобы я тоже страдал. А я отказываюсь. Ты не можешь заставить меня мучиться.

— Будь ты проклят, — быстро прошептала она.

— Будь я проклят, так? Сколько ты уже выпила?

— Какая разница?

— Ты же знаешь, что тебе нельзя пить, алкоголь — смерть для тебя. Может, мне позвонить доктору Фрею, чтобы он тебя снова запер?

— Нет! — Она была напугана до смерти. — Я не пьяна.

— Конечно. Ты — олицетворение трезвости. Ты идеал праведницы из христианского женского общества трезвости, mens sana in corpore sano[6]. Но позвольте сообщить вам одну вещь, миссис Трезвость. Ты не испортишь моего праздника, несмотря ни на что. Если ты не можешь или не хочешь вести себя как хозяйка, уезжай отсюда. Токо отвезет тебя.

— Почему бы тебе не попросить ее исполнить обязанности хозяйки?

— Кого — ее? Кого ты имеешь в виду?

— Эстер Кэмпбелл, — ответила миссис Графф. — Только не рассказывай мне, что ты не встречаешься с ней.

— Исключительно в деловых целях. И имей в виду, если ты наняла сыщиков, ты пожалеешь об этом.

— Мне не нужны сыщики, у меня есть свои источники информации. Ты выкупил ее дом тоже в деловых целях? И подарил ей столько вещей тоже для дела?

— Что ты знаешь об этом доме? Ты была в нем?

— Это тебя не касается.

— Касается. — Слово вырвалось с шипением, как пар под давлением вырывается из котла. — Это как раз-таки меня касается. Так была ты в этом доме сегодня?

— Возможно.

— Отвечай мне, сумасшедшая женщина!

— Ты не имеешь права так говорить со мной! — И миссис Графф в ярости принялась обзывать его хриплым низким голосом. Казалось, она что-то ломает в себе самой, освобождая совсем иную, возможно, более сальную личность.

Внезапно умолкнув, она резко поднялась и пошла прочь, глядя прямо перед собой и никуда не сворачивая, продвигаясь среди танцующих с таким видом, будто это были всего лишь призраки, плоды ее воображения. Ударившись бедром о дверной косяк, она зашла в бар. Но сразу же вышла через другую дверь. Слабый отблеск света скользнул по ее лицу, и я заметил, что она очень бледна и встревожена. Возможно, что-то испугало ее. Она прошла вдоль края бассейна, громко стуча высокими каблуками, и скрылась в одной из кабинок.

Я отправился в другой конец бассейна и поднялся на открытую галерею. Вышка для прыжков поблескивала на фоне тумана, наплывающего с моря. Берег здесь ограждал массивный сетчатый забор. Бетонная лестница, нижние ступеньки которой были уже подточены постоянно набегающими волнами, спускалась на пляж от запертой на висячий замок калитки.

Я зажег сигарету. Пришлось заслонить ладонью огонек спички от потока холодного воздуха, поднимавшегося снизу, от воды. Казалось, что я стою на палубе медленно плывущего корабля, который держит курс в туманную мглу.