Подъехав к клубу «Чэннел», я увидел, что ворота открыты настежь. Никто не вышел мне навстречу, будка охранника пустовала.

Празднество, затеянное Симоном Граффом, было в самом разгаре. Музыка и яркий свет выплескивались наружу из распахнутых окон. На площадке перед зданием стояло несколько десятков машин. Я припарковался между черным «порше» и «кадиллаком» цвета лаванды с откидным верхом и светлыми кожаными чехлами с золотой бахромой и снова прошел под перевернутой рождественской елкой красного цвета. Елка, по-видимому, что-то символизировала, но я не мог понять, что именно.

Подойдя к кабинету Бассетта, я постучал в дверь, но не получил ответа. Бассейн, освещенный сверху и снизу прожекторами, казался плитой из огромного сияющего изумруда. Гости собрались в дальнем конце, под ажурной алюминиевой вышкой для прыжков в воду. Спустившись по ступенькам, я направился туда вдоль выложенной кафелем кромки бассейна.

В основном здесь собрались молоденькие голливудские девицы, холеные и самоуверенные, в открытых вечерних платьях или купальниках, явно не предназначенных для воды. Среди мужчин я узнал Симона Граффа и Сэмми Свифта, а также спасателя-негра, с которым разговаривал сегодня утром. Все они, закинув головы, смотрели на девушку, неподвижно стоявшую на площадке десятиметровой вышки.

Спустя несколько секунд она разбежалась и взлетела в воздух, пересеченный лучами прожекторов. Ее тело согнулось, она плавно выполнила сальто в полтора оборота и, прежде чем войти в воду, превратилась из птички в рыбку. Зрители бурно зааплодировали. Один из них, проворный человек лет сорока, в смокинге, щелкнул фотоаппаратом с лампой-вспышкой, когда она поднималась по лесенке и с нее каплями стекала вода. Девушка надменно стряхнула воду с коротких черных волос и отошла в угол вытереться. Я подошел к ней.

— Прекрасный прыжок.

— Вы так думаете? — Она повернула ко мне свое загорелое лицо, и я увидел, что девушкой она была давным-давно. — Сама бы я себе дала от силы три балла. Координация была не на высоте. Когда я в форме, я делаю это сальто с винтом, но все равно, спасибо.

Она вытерла махровым полотенцем сначала одну ногу, потом другую. В ее обращении с собственным телом чувствовалась искренняя и бескорыстная привязанность, как будто она ухаживала, к примеру, за любимой лошадью.

— Вы участвуете в соревнованиях по прыжкам в воду?

— Одно время участвовала. А почему вы спрашиваете?

— Меня просто интересует, что заставляет женщин проделывать все эти штучки. Ведь вышка такая высокая.

— Человек должен в чем-то проявить себя. Я не красавица. — Она грустно улыбнулась. — Доктор Фрей, мой друг, психиатр, утверждает, что вышка — это фаллический символ. А знаете, что говорят пловцы? Прыгун в воду— это тот же пловец, но с мозгами набекрень.

— А я-то думал, что прыгун в воду — это пловец с сильной волей.

— Так говорят сами прыгуны. А вы много знаете прыгунов в воду?

— Нет, но хотел бы. Скажите, Эстер Кэмпбелл, случайно, не ваша подруга?

Ее лицо стало замкнутым.

— Я знаю Эстер, — сказала она осторожно. — Но вряд ли могу назвать ее подругой.

— А почему?

— Это длинная история, а я замерзла.

И, резко отвернувшись, она быстрым шагом направилась к раздевалке. Ее мускулистые бедра при ходьбе оставались почти неподвижными.

Откуда-то сверху раздался громкий мужской голос:

— Прошу внимания! — Он легко перекрыл шум. — Вам предстоит стать свидетелями чуда нашего века.

Голос принадлежал седовласому пожилому человеку, стоявшему на площадке пятиметровой вышки. У него были костлявые ноги, дряблая кожа на груди, а живот, как коричневый тугой мяч, растягивал светлые шорты. Присмотревшись, я узнал Симона Граффа.

— Леди и джентльмены! — Графф приставил ко лбу ладонь и игриво огляделся. — А вообще-то, присутствуют здесь какие-нибудь леди? А джентльмены?

Женщины захихикали. Мужчины загоготали.

— Смотрите, девочки и мальчики! — прокричал Графф резким неестественным голосом. — Великий Граф-фиссимо совершает уникальный прыжок и бросает вызов смерти!

Он решительно сделал несколько шагов и прыгнул вниз, вытянув руки по швам, «солдатиком», как обычно прыгают мальчишки. Его гости дождались, пока он появится на поверхности, и лишь затем начали аплодировать, изо всех сил хлопая и свистя.

Сэмми Свифт оказался в толпе рядом со мной. Он заметил, что я не присоединился к хору приветствий, и удивленно уставился на меня, но не узнавал, пока я не позвал его по имени. От его дыхания можно было спички зажигать.

— Лу Арчер, черт меня побери. Что ты делаешь в этой galere[4]?

— Просто любопытствую.

— Еще бы! Кстати о любопытстве, тебе удалось встретиться с Лансом Леонардом?

— Нет. Мой друг внезапно заболел, и мы вынуждены были отказаться от интервью.

— Жаль. Парня ждет успех. Стоит о нем написать.

— Да брось заливать.

— Да-да. — Он закивал головой. — Посоветуй своему другу все же встретиться с избранником славы. Я слышал, что существуют как официальная, так и неофициальная версии его необыкновенного успеха.

— Можешь подробно рассказать о них?

— Я не знал, что ты тоже подвизаешься на репортерском поприще, Лу. В чем дело? Что ты пытаешься выведать?

Его затуманенный взор прояснился, глаза сузились. Он оказался не настолько пьян, как я думал, а тема была слишком рискованной, поэтому я уклонился от разговора.

— Я просто хотел оказать услугу приятелю.

— И сейчас ты ищешь Леонарда? Я его не видел здесь сегодня вечером.

Графф снова завопил:

— Внимание, внимание! Время попрактиковаться в спасении утопающих.

В глазах у него была пустота. Губы отвисли. Он сделал шаг к группе хихикающих девушек и выбрал одну из них — в серебристом вечернем платье. Ткнул ее в плечо указательным пальцем и громко спросил:

— Ты! Как тебя зовут?

— Марта Мэтью. — Она улыбалась в порыв? восторга. Молния ударила в нее.

— Ты прелестная малышка, Марта.

— Благодарю вас. — Она преданно смотрела на него сверху вниз, длинноногая акселератка. — Большое спасибо, мистер Графф.

— Как ты смотришь на то, чтобы я спас тебя, Марта?

— Я просто в восторге.

— Тогда вперед. Прыгай!

— А как же мое платье?

— Можешь сиять его.

Ее улыбка стала растерянной:

— Снять?

— Именно так!

Она стянула платье через голову и сунула его в руки одной из подруг. Графф столкнул ее в бассейн. Проворный фотограф успел запечатлеть этот момент. Графф последовал за девушкой и подтащил ее к лесенке, стиснув поперек туловища своей волосатой рукой со вздувшимися венами. Она продолжала улыбаться. Чернокожий спасатель бесстрастно наблюдал за ними.

Я испытывал сильное желание отдубасить кого-нибудь. Но рядом никого подходящего не было, и я только отошел подальше, а Сэмми Свифт потащился следом за мной. Остановившись у другого края бассейна, мы прислонились к рельефной кадке с буйно разросшейся бегонией и закурили. В полутьме лицо Сэмми казалось худым и бледным.

— Ты довольно хорошо знаешь Симона Граффа, — заметил я.

Его светлые глаза вспыхнули и погасли.

— Чтобы чувствовать к нему то, что чувствую я, его в самом деле надо хорошо узнать. Я изучал этого человека почти пять лет. Того, что я о нем не знаю, и не стоит знать. Но и то, что мне известно, тоже не слишком интересно. Знаешь, зачем он, к примеру, демонстрирует этот трюк со спасением утопающих? Он проделывает его на каждой вечеринке, прямо как заводной механизм, но держу пари, я один-единственный раскусил, в чем тут дело. Бьюсь об заклад, Симон даже сам не подозревает причин.

— Не сочиняй.

Сэмми напустил на себя ученый вид и сказал тоном профессора-психоаналитика:

— Сим страдает неврозом навязчивых состояний, он вынужден делать то, что делает. Его преследует мысль о девушке, которую убили в прошлом году.

— О какой еще девушке? — спросил я, пытаясь скрыть волнение.

— Ее тогда нашли на берегу, пробитую пулями. Это произошло вот здесь, внизу. — И он указал на невидимый во тьме океан, который простирался за стеклянной стеной. — Сим был в нее по уши влюблен.

— Весьма трогательно, если это правда.

— Черт подери, уж поверь мне на слово. Я был с Симом тем утром, когда он получил известие о ее смерти. У него в кабинете стоит телетайп — он всегда хочет знать все первым, — и когда он увидел ее имя на ленте, он побелел как полотно, лучше сравнения и не придумаешь, закрылся в ванной комнате и целый час оттуда не выходил. Когда же наконец вышел, то выглядел как с глубокого похмелья. Он очень изменился с тех пор, как девушка погибла. Как же ее звали? — Он щелкал пальцами, тщетно пытаясь вспомнить. — Вроде бы Габриэль.

— Кажется, я что-то слышал об этом. Но не была ли она слишком молода для него?

— Черт возьми, он как раз в таком возрасте, когда сходят с ума по молоденьким девушкам. Да Сим не так уж и стар. Поседел он только в этом году, очевидно, смерть девушки на него так повлияла.

— Ты уверен?

— Уверен… конечно уверен. Я видел их вместе раза два прошлой весной, а у меня не глаза, а рентгеновский аппарат, парень. Для писателя это самое важное.

— Где ты их видел?

— Да здесь, в этих местах, а один раз в Лас-Вегасе. Они лежали рядышком возле бассейна в одном из роскошных отелей и курили одну сигарету. — Он взглянул на тлеющий кончик своей собственной сигареты и щелчком отбросил ее в воду. — Может быть, мне не следовало так много болтать, но ты же не выдашь меня, и, кроме того, все это в далеком прошлом. Остались только безумные трюки со спасением утопающих. Понимаешь, он вновь и вновь разыгрывает ее смерть и каждый раз успевает спасти. Только, изволь заметить, он практикуется в бассейне с подогретой водой.

— Все это только твои фантазии.

— Да, но они не лишены смысла, — сказал он убежденно. — Я наблюдаю за ним уже несколько лет, как за мухой, которая ползает по стене, и могу утверждать, что знаю его, читаю, как книгу.

— И кто же написал эту книгу? Фрейд?

Казалось, Сэмми не слышит меня. Он уставился туда, где Графф с девушками позировал перед фотографом. Я всегда удивлялся, как фотографам не надоедает снимать.

Наконец Сэмми сказал:

— Я действительно терпеть не могу этого ублюдка.

— Что он тебе сделал?

— Не мне, а Флоберу. Я пишу сценарий о Карфагене, уже шестую версию, а Сим Графф стоит у меня за спиной. — Его голос изменился, он копировал произношение Граффа: — «Мато играет молодого героя, и мы не может позволить ему умереть. Мы должны сохранить его живым для девушки — это элементарно. Я это понял. Она спасает и выхаживает его. Отличная мысль, правда? Мы ничего не потеряем, а завоюем любовь и восхищение публики. Понимаешь, Саламбо перевоспитает его. Парень был прежде кем-то вроде революционера. Но вот он спасен добродетельной женщиной от последствий собственной глупости. Ради нее он избавляется от варваров. Девушка наблюдает за ним с расстояния пятидесяти ярдов. Они обнимаются. И наконец женятся». — Сэмми продолжил своим собственным голосом: — Ты читал «Саламбо»?

— Давным-давно, в переводе. Я не помню сюжета.

— Тогда тебе не понять, о чем я говорю. «Саламбо» — это трагедия, основная тема которой — смерть. А Сим Графф приказывает мне закончить ее счастливым концом. И, черт меня побери, я пишу так, как он хочет! — В его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Уже написал. Что заставляет меня издеваться над собой и Флобером? Я же преклоняюсь перед Флобером.

— Может быть, деньги? — высказал я предположение.

— Да, деньги, деньги, деньги, — несколько раз произнес он, меняя интонацию. Казалось, он пытался отыскать новые оттенки смысла этого слова.

Чувствительность, свойственная подвыпившим людям, внезапно вызвала у него слезы. Но он быстро успокоился и, слегка похлопав себя ладонями по глазам, глупо хихикнул.

— Ну что ж, бесполезно лить слезы над пролитой кровью. Не пропустить ли нам по рюмочке, а, Л у? Нет, в самом деле, по рюмочке виски?

— Подожди минутку. Тебе известна девушка по имени Эстер Кэмпбелл?

— Да, я как-то встречал ее здесь.

— Недавно?

— Нет, давно.

— Не знаешь, какие у нее отношения с Граффом?

— Не знаю и знать пе хочу, — отмахнулся он. Предмет разговора причинял ему беспокойство, и он попытался укрыться за шутовством. — Никто мне ни о чем не рассказывает, я просто-напросто мальчик-интеллектуал на побегушках. Интеллектуал-неудачник. Такая вот песня.

И он начал напевать приглушенным тенором, тут же импровизируя мелодию:

— Он так достоин порицания, однако он незаменим, он объясняет, что к чему, и он один моя утеха. Это интеллектуальный, а также очень сексуальный мальчик-лакей, которого уже ничто не может огорчить… Посмот-ри-ка на этого щеголя.

— Посмотрел.

— Он отмечен печатью гения, старина. Я никогда тебе не рассказывал, что когда-то я был гением? Я учился в средней школе в Иллинойсе, и коэффициент моего умственного развития равнялся ста восьмидесяти трем. — Он наморщил лоб. — Что с тех пор случилось со мной? Что произошло? Я же любил людей, и у меня действительно был талант, черт меня подери. Но я ни к чему не относился всерьез, и вот приехал сюда, просто так, из озорства, стал выступать с шутками в эстрадном обозрении, получал пятьдесят семь долларов за словесную игру и’ все посмеивался. А потом вдруг оказалось, что это совсем не шуточки, что это навсегда, это твоя жизнь, единственное, что у тебя есть. А Сим Графф держит тебя под башмаком, и ты больше не можешь мыслить самостоятельно. Ты уже не принадлежишь себе и не являешься самим собой.

— Так кто же ты, Сэм?

— Это уж мои проблемы. — Он засмеялся и тут же поперхнулся. — На прошлой неделе меня посетил мой собственный призрак, я видел его ясно, как в фильме, — в непристойном фильме, но не стоит обращать на это внимания. Я был кроликом, бегущим по равнине. На заднем плане. — Он засмеялся и снова закашлялся. — Противненьким, жирненьким, как сдобная булочка, кроликом с беленьким хвостиком, облизывающим свою расщепленную губу, который бежал по великой американской равнине.

— А кто гнался за тобой?

— Не знаю, — сказал он, криво усмехнувшись. — Я боялся посмотреть.