Все — значит, все. Никогда больше Слейтон не видел этих людей, да и бог знает, видел ли их еще хоть кто-то.

Поудобнее устроившись в кустах, Слейтон терпеливо наблюдал. Хотелось есть, хотелось пить, но он не покидал наблюдательный пункт. Шли часы, лес жил своей жизнью, пролетали порывы ветра, откуда-то доносились противные крики всякой живности. И вот долину стали обволакивать сумерки… Решил, что пора возвращаться, темнело быстро, а ночь в здешнем лесу — дело, мягко говоря, невеселое.

Успел вернуться дотемна. Племя, завидев президента, пустилось было от счастья скакать и горланить всем наличным составом, но вождь довольно строго пресек восторги, заявил, что хочет ужина, отдыха и тишины, так как очень устал — делал важные дела. Заодно спросил, не слышал ли кто необычных звуков, разумея выстрелы.

Оказалось — слышали, но не поняли, конечно, что это. Слейтон постарался объяснить — это, мол, духи неба, грома, все такое. И он, президент, естественно, общался с ними, договаривался, чтобы все было хорошо.

Балбесам-неандертальцам запудрить мозги легко, себе не запудришь… Слейтон все время думал о произошедшем, ожидал продолжения. Продолжения пока не было. Немецкая экспедиция вошла в замок и канула бесследно. Он еще пару раз ходил в Долину, смотрел. Замок безмолвно стоял на месте.

— Менялся? — вдруг спросил Реджинальд.

— Да, — Слейтон взглянул на него серьезно.

Теперь он смотрел внимательно, пристально, и готов был подтвердить, что в замке изменилось число и расположение башен. В прошлый раз, сидя в засаде много часов, он все глаза на замок проглядел и запомнил, что башен этих, разной высоты и несколько разного вида, — семь. А теперь шесть. И расположение иное, и форма. Немного — но иное.

Ученые переглянулись. Бродманн хмыкнул. Хантер тоже.

— Стало быть, — озвучил он мысль, на которую не решились другие, — этот дом тоже из разряда «ближнего зарубежья»?.. Призрак, иначе говоря?

Слейтон внушительно развел руками:

— Ну, вообще-то в этот призрак на моих глазах вошли совершенно реальные люди… а хотя, почему бы и нет? Если это ближнее зарубежье — такая полоса, где… где…

— Где «Я» и «не-Я» практически нераздельны, — четко завершил Гатлинг.

— Выходит, так, — кивнул Слейтон.

Ему совсем немногое осталось рассказать.

После того как экспедиция канула в недрах загадочного замка, вождь пребывал в ожидании того, что продолжение следует. На покинутой им планете явно нащупали африканскую зону как пункт входа в живую Вселенную и теперь вряд ли успокоятся. Это президент сознавал вполне — и никакого ясновидения, простая логика. Популярная индукция.

И она сработала.

Когда племя услыхало отчаянный рев динозавров и массированную пальбу, оно с ожиданием уставилось на вождя. Тот здраво рассудил, что прежнее объяснение: опять чего-то духи неба шумят, гремят — не прокатит, не тот случай. И велел разжечь сигнальный костер, а часть мужчин послал на разведку, посмотреть, что там и как.

Тут и он сам дал маху, поручив своим обалдуям задание не по разуму, и они проявили дурную инициативу, которая наказуема. Люди странного вида, отдаленно похожие на их вождя, не показались опасными, более того, пойдя по звериной тропе, стали рассматриваться как объект охоты. Ну и случилось то, что случилось. Осознание ужасной ошибки, того, что они по глупости подняли оружие не на обычных людей, а на магов, пришло с непоправимым запозданием, когда колдуны обрушили на нападавших страшную мощь волшебного огня.

— Сейчас можете считать, что я принес вам официальные извинения, — устало произнес «президент» и взялся за здоровенный мосол, похоже, неведомо чью берцовую кость.

Реджинальд с Симпкинсом переглянулись. Сыщик едва заметно приподнял правую бровь:

— Принято. Но какие будут дальнейшие предложения?..

— Спать, — кратко ответил Слейтон, вытирая донельзя ветхим рукавом засаленную бороду. — А точнее сказать, отдыхать. День был трудный.

* * *

Улегшись в укромном уголке одной из пещер рядом с Вивиан, Реджинальд почувствовал, что после всего усвоенного сегодня он утратил способность не только говорить, но и соображать. Хотелось осмыслить все, проанализировать, сделать выводы… Но не поддавался материал, застыл огромной информационной глыбой, не расшевелишь. Хотел было пожаловаться Вивиан, но и та казалась утомленной сверх всякой меры, и супруг мудро промолчал.

— Спокойной ночи, дорогая, — только и промолвил, зевая.

— Спокойной ночи, милый, — улыбнулась она с закрытыми глазами.

Он тоже закрыл глаза. И сразу же точно с горы полетел во весь дух.

Почти физическое ощущение. Да и не почти! Летишь по крутой горе, только ничего не видишь — так и влетел в некое пространство, опять же невидимое, но ощущаемое замкнутым. Большая темная комната. Зал.

Реджинальд стоял в этом зале, осваивался с темнотой и мучительно пытался понять, один он здесь или нет — он так привык чувствовать жену как часть себя, что испытывал необходимость убедиться в ее близости.

И пространство не подвело. Оно не просветлело, не изменилось никак иначе, но Реджинальд отчетливо осознал, что жена рядом. И тут же ощутил ее ободряющее прикосновение.

Он ответно сжал ее руку — и это изменило мир. Стало послушно светлеть, Реджинальд начал различать стены помещения, чуть сильнее сжал руку жены…

И вдруг понял, что он в пещере. Лежит. Супруга спит рядом, в его руке его рука. И сразу вспомнил слова Слейтона о смешении пространств яви и сна: ага, вот оно.

Он полежал, не шевелясь, стараясь не разбудить жену и думая о том, что ее рука была абсолютно одинаково реальна в обоих планах бытия… Старался-то старался, но Вивиан проснулась сама. Вздохнула, улыбнулась и, не открывая глаз, сказала:

— Доброе утро.

— Надеюсь.

Реджинальд улыбнулся тоже, но тон его был серьезен.

То, что этот день решающий, сознавали все, включая Пьера с Полем. Они робко, но преданно поглядывали на белых боссов, в компании с ними и президентом Слейтоном завтракая в главной пещере близ священного пламени.

Кстати, местные восприняли чернокожих на удивление нормально — то есть без малейшего удивления, так же кланялись и пресмыкались перед ними, очевидно, воспринимая их как некую разновидность магов, возможно, специализирующихся на каких-то определенных видах колдовства. По крайней мере, у Реджинальда подобная мысль возникла, но вникать в тонкости неандертальской психологии ни желания, ни времени не было.

Завтрак же получился таким, что на официальном языке именуется «рабочим». Обсуждался один вопрос: идем в замок? Ответ: идем! Единогласно. Если кто и был против, тот оставил свое «против» при себе. И ладно.

— Когда пойдем? — обратился к Слейтону Бродманн.

Заметно было, что молодой ученый сжигаем внутренним огнем, рвется в бой — нашел себя в жизни! Ни малейшего сомнения, какой-то там боязливой оглядки, неуверенности — ничего этого в помине нет. Глава племени глянул на него с симпатией и неуловимой улыбкой:

— После завтрака часа полтора на отдых, на подготовку снаряжения — и выступаем. Приемлемо?

— Вполне! — с подъемом воскликнул бравый биолог. — Сейчас же и приступим.

Пока члены экспедиции занимались подгонкой амуниции, президент собрал все население своего царства-государства и выступил с речью. Говорил резко, громко, отрывисто — кто бы слушал со стороны, наверняка подумал бы, что оратор материт эту дикую толпу в шкурах, хотя на самом деле это было рядовое деловое наставление. Гатлинг не преминул полюбопытствовать, о чем шла речь, и Слейтон перевел сказанное так: мол, вместе с пришлыми магами идем на встречу с теми самыми духами грома, а вы тут смотрите без меня!..

— Понятно… Кстати! Надо бы вам тоже оружие выдать, как вы считаете?

— Не откажусь.

Посоветовались с Бродманном. Тот кликнул Рейнеке, Хофбауэра — выяснилось, что оружие в немецкой группе девать некуда. То, что осталось от пилотов, Гепперта, Ветцлиха, Фогеля… ни одного патрона не пропало. Реджинальду лишь руками осталось развести от такого педантизма.

Вооружили вождя, снабдили кое-какой одеждой, во внутренний карман которой он сунул рабочий дневник Мартынова, бережно хранимый все эти годы. Не забыл и спички.

— На всякий случай, — пояснил он. — Кто знает…

И все его поняли.

Так незаметно подоспело время выступать. Когда все осознали эту будничную истину, переглянулись — вот тогда-то каждый по-своему ощутил предстартовый мандраж.

— Присядем на дорожку, — предложил Борисов. — Русский обычай.

Присели. Вопросительно взглянули на картографа.

— Все! — рассмеялся он. — Это пара секунд. Пошли!

* * *

— Так это и есть ваш замок?.. — с сомнением протянул Хантер.

Остальные молча смотрели на утлое деревянное сооружение. Среднестатистическое впечатление, вызванное им, было таково: будто деревенский плотник, увидав поместье богатого средневекового сеньора, проникся желанием сделать нечто подобное. И сделал в меру умения и возможностей — сарай с тремя нескладными башенками, все крытое тесом и дранкой; смех и грех, короче говоря. Гатлингу это помимо прочего неожиданно напомнило резиденцию Яна-Франца, да, наверное, и не ему одному… Он покосился на Пьера с Полем — на черных лицах читалось пугливое детское любопытство и больше ничего. Зато Слейтон как-то избыточно обрадовался:

— Ага! Ну, что я говорил?! — Точно он опасался, что спутники не поверят его рассказам об умении здания меняться. Но спутники психологически успели подготовиться к любым чудесам. Никто не удивился и даже спрашивать ничего не стал — вопрос Хантера, по существу, был риторический.

Тем не менее экспедиция остановилась метрах в полутораста. Молча стояли, смотрели. Реджинальд не сразу сообразил, что смотрят насколько на здание, настолько же и на него, ждут его решающего слова, как нажатия на спусковой крючок. А когда сообразил, спохватился:

— Ах да! Ну, что мы остановились? Вперед!

И твердо зашагал во главе колонны, чувствуя, как первой за ним устремилась супруга.

Эти сто пятьдесят метров, вернее, это время как-то выпали из памяти Реджинальда. Вот только сделал первый шаг — и уже завершающий по траве, а дальше крыльцо. Деревянное, оно слегка спружинило под весом человека, а деревянные створки двери чуть колыхнулись.

Реджинальд понимал, что, задержись он сейчас, даже не остановись, а хотя бы замедли шаг — это будет моральной ошибкой. И потому он резким толчком распахнул створки.

И крыльцо и дверь были как раз в одной из башенок, имевшей несколько окошек-иллюминаторов на разных уровнях. Ступив за порог, Реджинальд оказался в полутемном, совершенно пустом помещении. Вскинул голову: под башенной крышей угадывались радиально расположенные ребра стропил.

Что-то это напомнило ему, но что?.. Память мучительно замялась и не смогла ответить.

Члены экспедиции по одному входили в помещение, напряженно озираясь. Редуотер с Йенсеном негромко перебросились одной-двумя незначащими фразами, остальные предпочли промолчать.

А память Реджинальда по необъяснимой причуде вдруг выдернула то, что не вспоминалось: рассказ какого-то русского писателя из прошлого века, там, у себя в России очень знаменитого, классика — но вспомнить фамилию и название рассказа было уже свыше сил. А суть его такова: один молодой священник отпевал ночью в маленькой сельской церкви умершую на днях молодую женщину, про которую ходили слухи, что она ведьма. И верно, по ночам она оживала, как зомби, и по ее зову в церковь вторгалась всякая нечисть — гномы, вампиры, оборотни… Такое, в общем, славянское фэнтези. Так вот, ту русскую деревенскую церковь из страшной сказки и напомнило Гатлингу это здание.

Но сказать об этом он не успел.

В дальнем левом углу что-то шарахнулось.

— Гляньте! — крикнул ван Брандт. — Там!

И кинулся туда.

Все бросились за ним, Реджинальд успел увидеть уходящий вдаль и вглубь ход, поразился: как же я сразу не увидел?! — но изумление порхнуло и исчезло, ибо в том проходе мелькнула убегающая тень.

Вот оно! Вот она! Разгадка!!

Он мчался, видя перед собой затылок и спину бельгийца, чувствуя сзади бег других, цепко держа мысль, что жена рядом. На прочее мыслей не хватило, да и не надо — все затмилось общим чувством, жизнь стала одна на всех, накрыла всех незримым зонтом защиты: все спасемся или все вместе пропадем!

То, что пропасть здесь можно запросто, Реджинальд сознавал на все сто, но страха не было.

С разбегу влетели в какое-то помещение, откуда ходы разбегались лучами, не то пять, не то шесть.

— Туда! — задыхаясь, крикнул ван Брандт, махнув рукой в один из них.

Но тут сзади долетел слабый крик.

— Стойте! — Реджинальд обернулся.

Вивиан здесь. Слава богу! Да и все вроде на месте. Растерянное лицо одного из негров… Стоп! Где второй?!

Второго не было. Пропал. Поль.

Краткий расспрос выявил, что Пьер мчался предпоследним, Поль последним, и вот Пьер услышал, как он отчаянно вскрикнул. Обернулся — никого. Поль исчез.

Реджинальд с горечью подумал, что защитный зонт — с прорехами. Обвел взглядом товарищей — у многих был такой вид, будто они не решаются сказать то, что на уме. Решился Йенсен.

— Оно… забирает нас по одному. — И…

И умолк.

— Что «и»? — раздраженно повысил голос Симпкинс. — И кто «оно»?

— И следует, что будет еще забирать. А «оно» — да, ошибка. Надо сказать иначе. «Она». Смерть.

И биолог сумел рассмеяться так, что холод прошелся по спинам:

— О, я сделал пророчество. Не знал и сделал. И вот мы здесь! На грани.

Это было произнесено с восхитительным спокойствием, но никого не восхитило.

— Бог с вами, Торлейф! — вскричал Реджинальд. — Ну что за дичь?! Успокойтесь…

— Нет, я спокоен, — резонно возразил норвежец. — Да. Но нужно смотреть в глаза истине, так?.. Вот и не станем прятать глаза. Вот, — он размашисто повел рукой, — смотрите!

Все послушно оглянулись. Они были в круглом широком, но несуразно низком зале.

— Вот, — повторил Йенсен. — Вы разве не поняли? Вы поняли, но не хотите признать. Что это? Это есть царство смерти. Ее владения. Ну или между жизнью и погибелью. Полутень. Полусмерть. Серая полоса, да?.. Этот дом, что меняет лица, он меняет их потому, что мы смотрим на него. Он ждет нас. Мы разные здесь, и он может быть разный. Но это всегда вход в царство Плутона, сейчас я это хорошо вижу…

Реджинальд испытал чувство каких-то стальных тисков изнутри. В словах норвежца было то безжалостное, что он старательно гнал от себя, но не мог прогнать. Нечто странно схожее с той старой русской повестью о нечисти, вторгающейся в мир.

Это болезненно задело, он не нашел контрдоводов, но понял, что депрессивную рефлексию надо пресечь. Чем резче, тем лучше. Но то же самое вмиг просек Симпкинс.

— Да тьфу на тебя! — возопил он. — Чего понес?! Плутон, Нептун, Сатурн! Тьфу! Вот уж и вправду горе от ума!.. Куда, ты говоришь, надо? — повернулся он к ван Брандту.

Но тот пожал плечами. Куда? Да теперь уж неизвестно куда.

Это увидели и поняли все. Лучи-выходы за время диспута поменяли расположение. И вход — откуда экспедиция вбежала сюда — исчез, и намека не было. Все переменилось властью чуждой силы.

Лишь сейчас Реджинальд по-настоящему пережил, что это такое: живое враждебное пространство. Не понял, не осмыслил, но пережил, до дрожи, пробежавшей по телу.

— Ну и черт с ним! — воскликнул Слейтон. — Будем стоять — точно конец! Вперед!

И бросился в ближайший коридор.

Должно быть, была своя мудрость в этом отсутствии логики. В полутьме тоннеля далеко впереди вновь шмыгнула неуловимая тень.

— Ага! Вон он! За ним!..

Сомнения, страхи — как ветром сдуло. В свирепом задоре вся команда понеслась, как поезд-экспресс.

Реджинальд вновь ощутил единство всех — до восторга, до закипания крови. Все вместе!

Команда! Одно целое!..

Ну, почти одно. Какие-то прорехи были, Реджинальд их явно чувствовал. Были. И эта одна сущность на всех, она только рождалась, была еще робкая, рыхлая, непрочная… Но была! Была, черт возьми!..

Тоннель стал расширяться, его узость стремительно превращалась в невообразимо огромное помещение вроде заводского цеха, из которого зачем-то вынесли все оборудование. Шаги, дыхание и голоса здесь отдавались необычайно гулко, стоял сумрак, даль и высота терялись в нем как в тумане, а откуда шел свет?.. Да кто ж его знает, откуда. Впрочем, никто этой загадкой не задался.

— Дьявольщина! — выругался Симпкинс. — Дом-оборотень, чтоб ему!..

«Царство Плутона», — мысленно усмехнулся Гатлинг.

— Назад пути нет, — хрипло проговорил Слейтон. — Только вперед!

Он казался приподнято-взбудораженным, глаза блестели, бородища топорщилась — сразу видно, человек в своей стихии, ему ни Плутон, ни оборотни нипочем.

Реджинальд успел мельком так подумать и даже позавидовать неугомонному авантюристу, как в сумерках послышалось неясное шуршание.

* * *

И тут же истошно завопил что-то Пьер, а Ванденберг зло на него гавкнул.

— Чего он там? — сдвинул брови Гринвуд.

— А ну его! Змеи, орет. Дурак!

— Змеи? — почему-то удивился Коллинз.

Шуршание делалось громче, усиливая общий эффект бредовости происходящего. Реджинальд с тревогой почувствовал, как новорожденное единое существо начинает давать сбои, растекаться киселем…

Здесь оказалось, что не только пространство причудливо-изменчиво, но и время. Тот временной провал, что мимолетно ощутился Гатлингом в Долине, повторился с куда большим эффектом. Только что — никого в громадном помещении, одно зловещее шуршание, и вдруг вокруг сонм нечисти.

Люди увидели себя окруженными бредовыми созданиями, порождением больных кошмаров: человекообразные существа, темные и безмолвные, и какие-то безликие, безглазые, невозможно было понять, есть ли у них глаза и лица. Вроде и было это, но менялось, как текучие, призрачные маски… а может, с памятью человеческой здесь что-то происходило, она из цельной превращалась в дискретную, забывая, что было секунду назад, и внезапно угадывая что-то из будущего… Словом, нашествие призраков погружало людей в дурную полуобморочную облачность, Реджинальд отчетливо понял это и с усилием включил нормальный режим работы мозга: думай, инженер! Думай!..

Не один Реджинальд включился. Бешеный Кейруш свирепо заорал, сбросил с плеча автомат и от души всадил длинную очередь в толпу нежити, не боясь промазать — тут захочешь, не промажешь.

Но как в пустоту. Безликие лишь равнодушно колыхнулись, пули пролетали сквозь них как сквозь огромный холодец, не разрушая их.

При этом они придвигались, сжимали кольцо. Странно — в движеньях этих существ была пугающая, нечеловеческая грация, и Реджинальд ни к селу ни к городу подумал, что Пьер-то дикарским чутьем уловил змеиную в чем-то суть нежити…

— Стой! — не своим голосом вдруг заорал Бродманн. — Генрих! Стой, куда!..

Шеффлер, как видно, рехнувшись от увиденного, ринулся в толпу безликих — и сразу увяз в ней. Все увидели, как магистр со злобой хватал призраков, с неистовой силой рвал их: именно рвал, вцеплялся в плоть призраков, дергал — и податливые тела разрывались с неестественной легкостью, теряли форму, распадались, растекались и желеобразной массой оседали наземь.

Но пользы Шеффлеру от того было немного: несмотря на отдельные победы, он увяз в гуще студенистых тел. Порвал одного, его тут же облепляли трое… Бродманн дернулся было помочь — но лишь чертыхнулся. Бесполезно!

А Реджинальда пронзила счастливая мысль.

— Есть! — вскричал он. — Есть! Я знаю!..

Преимущество этих уродов — в их массе. Наше — в силе один на один. Значит, пока они не задавили нас массой, надо их выхватывать по одному из толпы и истреблять! Только так! Пока всех не кончим. Другого пути нет.

Все это Реджинальд прокричал сбивчиво, кое-как, но его поняли.

— Да! — просиял Симпкинс. — Точно! Давайте так!

Раздался истошный крик Шеффлера и оборвался. Вязкие тела призраков сомкнулись над ним, как волны, погребая в пучине…

Жаль, конечно, магистра, да жалеть нет времени! Обороняющиеся мгновенно выстроились в круг, втолкнув в его центр Вивиан.

— Начали! — войдя в раж, гаркнул Гринвуд.

Начали!

Тактика была простой, но требовала ловкости. При нечеловеческой пластике уроды были все же человекообразны, а по силе, похоже, не могли сравняться и с подростком. Нужно было постараться улучить момент, дернуть одну такую мерзость за руку или за шею и постараться удавить.

Реджинальд увидел, как одно из существ протянуло студенистую лапу, стремительно схватил за нее, дернул на себя. Существо, потеряв равновесие, волнисто колыхнулось вперед, и Гатлинг, сжав от отвращения зубы, двумя руками стиснул его шею.

Показалось, что у тебя в руках медуза или что-то вроде. Гадкое ощущение, но что делать! Реджинальд стиснул сильнее…

Есть! Шея лопнула. Безликая голова отвалилась, нарушение внешнего покрова разрушило всю структуру тела, оно мгновенно обратилось в кучу слизи, растекшуюся по полу.

Брезгливость Гатлинга пропала. Он возликовал, что не помешало ему с хладнокровием бойца высмотреть следующую цель — и с этой тварью расправиться так же быстро и беспощадно, что и с предыдущей.

Ну, понеслись!..

Если считать бой работой, то можно сказать, что Реджинальд Гатлинг работал решительно, расчетливо, умело. Высматривал, у кого из врагов самая слабая позиция, выхватывал на себя и мгновенно расправлялся. А через минуту-другую он наловчился выхватывать всякого, с позицией он или без.

Так же навострились и прочие — четко, жестко, безошибочно, не давая воинству смерти использовать численное преимущество. А оно, это воинство, было вовсе не безграничным, оно редело, таяло, покрывало пол вздрагивающей слякотью, и чем дальше, тем больше в людях зрело чувство торжества, победа уже осеняла бойцов незримыми крыльями… и вот уже Бродманн начал распевать какой-то тевтонский марш, и Кейруш подхватил, загорланил какой-то воинственный вздор, времен, наверное, адмирала Васко да Гамы.

— Ага! Вот так! Дави сволочь! — орал еще кто-то.

Еще немного! Еще чуть-чуть! Ну!.. Видно, как редеет эта медузная орава, еще несколько минут, и ей конец. Как мы приноровились! Как сработали! Молодцы!.. Ну, последний рывок… Все!

Реджинальд перевел дух.

На полу громоздились груды медленно растекающейся желеобразной массы, и она еще подрагивала, побулькивала — что-то вроде агонии, что ли… Странно, но останков магистра Шеффлера и в помине не было, так сумела растворить человеческое тело в себе эта дрянь. Гатлинга передернуло при мысли о том, что бы могло быть, если бы…

Он огляделся.

Соратники явно были горды боем и победой, особенно взвихренным казался Бродманн, прямо-таки пылал грозным триумфом. И еще негр Пьер — у того рот был до ушей, грудь ходила ходуном от жаркого дыхания. Белки его вытаращенных глаз казались ослепительно-белыми на фоне всего окружающего, а сам он, ко всеобщему изумлению, разразился речью:

— Ох-хо!.. — и еще что-то на своем языке. Спешил, молол взахлеб, слова вскипали, сшибались друг с другом, а африканец точно саморазжигался от своей риторики, нес и нес, не мог остановиться.

— Что он там, Эмиль? — без особого внимания бросил Реджинальд, старательно вытирая ладони о брюки.

— Ну что! Чушь городит: мол, всех перехитрил и стал великим колдуном. Говорит, что раньше так этот… Марк хвастал: мол, масса Хантер его обещал сделать великим. Но теперь Марка нет, никого нет, а он есть.

— Ну, пожелайте ему успехов в колдовской профессии, — не удержался от иронии Реджинальд и обернулся к Симпкинсу и Слейтону, стоявшим рядом. Хотел посоветоваться с ними насчет дальнейшего, но не успел.

В этом мире звуки и запахи возникали, похоже, раньше зрительных впечатлений. Тогда — шуршание, сейчас — запах.

Знакомый, неприятный запах. В первый миг Реджинальд даже не понял, чем это несет, но тут же с испугом сообразил: горелым.

Симпкинс тоже насторожился, потянул носом:

— Как будто паленым пахнет?..

И вновь здесь точно провал в событиях и памяти. Вынырнув из него, все увидели себя в кольце огня.

Огромное помещение зловеще разгоралось, пламя вздымалось выше, выше, его жар пугающе нарастал, грозя через десяток-другой секунд стать нестерпимым.

«Ну все, — мелькнуло в сознании. — Конец!»

Трудно сказать, что пережил Реджинальд Гатлинг в этот миг. Смириться с гибелью?.. Но если так, то лучше застрелиться, чем гореть в пожарище. А такой мысли точно не было, он ее даже подсознательно допустить не мог!

Не мог-то не мог, но что же делать-то?!

Огонь подступал, уже глаза не могли терпеть жара, хотелось зажмуриться…

И тут Реджинальд услышал смех жены.

* * *

Он обернулся в изумлении и испуге — не утратил способности ни к тому, ни к этому, надо же! Да и все обернулись примерно с такими же выражениями лиц: уж не сошла ли мадам с ума?.. Недолго вообще-то от всего такого.

Но ничего подобного. Вивиан смеялась как человек, познавший истину победы.

— Друзья! — воскликнула она. — Вы забыли, где мы?..

И Реджинальд вспомнил! Вспомнил, вмиг уловил ход ее мысли.

— А! Ты хочешь сказать…

— Да! — Она рассмеялась еще свободнее, будто никакого пламени в помине нет. — Мой давний сон, с которого все началось. Так мы в него вернулись! Так значит, этот лабиринт, это царство Плутона, этот адский огонь — все это что?

— Подземелье наших душ… — пробормотал Реджинальд, как бы открывая для себя величайшую истину.

— Да! Да! Конечно! Оно самое!.. Это всего лишь наши страхи, то, чего мы боимся, что гнетет нас изнутри, а мы не можем этого понять. Здесь это воплощается легко, превращается в самую реальную реальность. Понимаете? Это наш страх, он норовит нас смять, чтобы в панике потеряли себя. Нам надо не бояться, только и всего! Отбросить страх. И все это ослабнет, потеряет силу, превратится в дым, в пыль, в прах! Давайте просто не бояться этого огня! Это мираж, разве вы этого не видите?..

Ну да. Вот так взять и не бояться! Очень просто. Вот попробуй-ка не бойся пламени высотой с трехэтажный дом! А?..

Так бы подумал Реджинальд Гатлинг там, в обычном мире. А здесь, на грани жизни и смерти, перед ее ужасным ликом — здесь все было не так, иная сила чувств, иная мера бытия. И Долина, и живой дом — места, где мир природный и мир душевный особенно причудливо слиты в единую, но мозаичную реальность, потому-то неандертальцы и видели здесь своих демонов с горящими глазами, а Слейтон — декадентский замок. Все это преломленные в том или ином сознании подсознательные страхи и тревоги человека перед огромной, сложной, непостижимой жизнью, перед миром, полным грозной неизвестности — что в каменном веке, что в двадцатом, со всем его прогрессом. И когда вся группа столь разношерстных людей — от варваров Пьера и Поля до миллионеров Гатлингов — появилась в Долине, то все они увидели вместо замка дом-сарай или ферму, то есть нечто усредненное, приспособленное к пониманию каждого. Ну, а тоннели, полумрак, лабиринт — глубинные перепутья наших душ, где нам самим-то мало что ясно; призраки-медузы — сумма опять же усредненных враждебных сил мира… Что там говорить, каждый человек если не сознает, то чувствует присутствие множества скрытых сущностей, окружающих нас. Мы смутно пытаемся гадать, какие из них добрые, какие злые, и всегда ждем от злых сил какой-нибудь гадости, что порождает в нас тьму душевных вирусов, в иных случаях разрастающихся в целые колонии уродливых душевных опухолей… другими словами, в психические болезни.

Разумеется, не у всех доходит до такого — все-таки в человеке предусмотрены механизмы психической защиты, и у подавляющего большинства людей они успешно блокируют разрастание болезненных уродцев. Но душевное подполье с разным количеством нечисти есть у всех. Вот его-то в усредненном виде и преобразовало пространство замка, создало из него толпу отвратительных слизней — но люди сумели их одолеть, то есть сумели победить собственные страхи, слабости, измены и проклятья. И восторжествовали: победа!

Рано. Здесь-то их и подстерег последний, самый сильный удар.

Враг точно угадал, что самой чуткой, самой тонковосприимчивой натурой среди всех является Вивиан Гатлинг. В ней давно жил неизъяснимый страх перед стихией огня, бог знает, может быть, вживленный в гены от каких-то древних предков и тревоживший ее снами, где реально пережитое диковинно сплеталось с психическими инфекциями. ОН, несомненно, угадал это. И в эту точку ударил.

ОН! — некто дьявольски умный и хитрый, тот, кто и открыл когда-то этот перекресток миров, оседлал его, понял, как привлекать сюда людей и играть с ними в жестокие игры, безжалостно выворачивать наизнанку, вытаскивая из душевных подземелий гниль и нечисть и обращая их в смертельную опасность. ОН знал слабость миссис Гатлинг. И пошел ва-банк.

* * *

Все это — миг, не больше. Но этот миг, эта мысль так пронзила Реджинальда, что он вздрогнул. И страх исчез! Просто упал, побежал с позором, и сразу ослаб огонь, жар отступил, и Гатлинг вмиг почувствовал себя властелином этого огня, он стал как укрощенный зверь, которому велели сгинуть, чтобы духу не было.

— Есть! — заорал кто-то. — Смотрите! Есть! Ах-ха!..

Главное — не бояться. Главное — победить свой страх! И все. Простая мудрость! Как все гениальное. Победили страх — и смерть сдалась.

Огонь покорно исчезал, точно его гасил единый дух всех людей, и вместе с тающим пламенем чудесно уходили стены, потолок… вообще все здание, оно теряло плоть, вес, цвет, делалось полупрозрачным, сквозь него проступал мир: вечер, небо, облака, лесные вершины — все это наливалось жизнью, дыхнуло чудной чистейшей свежестью, а лабиринт страха, как только люди победили свой страх, стал, как положено мороку, обращаться в дым, в убегающий сон, в ничто.

— Все! — радостно вскричал Слейтон. — Ну вот и все!

— Да нет, не все, — сказал Гатлинг.

Он знал, что говорил. Мысль, только что пронзившая его, неоспоримо указала на то, что превращение наших страхов, ночных кошмаров и тому подобного невозможно без организующей злой силы. Проще говоря, есть кто-то тот, кто это все сделал. ОН. Вот и надо узнать — КТО.

Лабиринт исчез, точно и не было его сроду — бред, призрак, дурной сон. Люди стояли в сумерках, осознавая, что уже вечер, стало быть, время вновь сыграло в свою игру, и надо ее разгадать. А может быть, и нет. Чего гадать?..

Реджинальд чуть было не уехал мыслью в область невербализуемых абстракций — но тут слева, в быстро густеющих сумерках мелькнула невысокая мужская фигура. Она суетливо юркнула в заросли, колыхнув их, — и пропала.

— Вон ОН! — раздался вопль. — Вон! Держи!..

Это заорал Дэвис, и Реджинальд был готов поклясться, что орал он именно так: ОН!.. а не «он».

Все враз, единым духом бросились в погоню.

Близ самых зарослей ясно различилась узенькая тропка. Экспедиция, вытянувшись в колонну по одному, понеслась по ней бешеным аллюром. Реджинальд мчался лидером, ему казалось, что он вот-вот должен настичь щуплую фигурку, что он вроде бы даже видит ее мелькание за ветвями, но всякий раз это был как бы мираж, то ли да, то ли нет — и зверская досада: ах, да что ж ты!..

Свирепый темп погони стегал его, он не мог сбавить ход, не мог обернуться, он задыхался, но нажимал и нажимал: ну, скорей! Еще! Еще!.. Куда ж он денется, ему не свернуть, не спрятаться, ни на дерево не залезть — увидим!

Не успела мелькнуть эта мысль, как тропка раздвоилась. Как в насмешку! Влево-вправо.

Ну и?..

Гатлинг остановился, тяжело дыша. В спину ему с разбега ткнулся Бродманн.

— Что тут?.. Ага! Давайте… мы влево, вы вправо… — сквозь одышку прохрипел он. — Связь… выстрелами…

Он был весь на взлете, глаза сверкали, пот ручьями тек. Ладонью Ханс небрежно обмахнул лицо, отряхнул руку.

— Давайте, — Реджинальд отыскал взглядом жену. — Все на месте?

Все были на месте.

— Ну, удачи! — Бродманн нырнул влево, немцы дружно затопали следом.

— Я с ними! — вдруг крикнул Слейтон, устремляясь за Платце, упорно тащившим на горбу рацию.

Ветви прощально колыхнулись, скрыв в зарослях неандертальского президента.

— За мной! — скомандовал Реджинальд.

Сумерки сильно сгустились, Реджинальд бежал, скорее угадывая тропу, чем видя. Темп его бега заметно спал, да и азарт, признаться, улетучился. Трезвые мысли сменили взбудораженную чепуху, сработали как система охлаждения: куда бежишь, человек? Что хочешь найти?..

И приходилось признавать, что ответов на эти вопросы нет.

Так безответно мистер Гатлинг и выбежал из леса на поляну.

Почти стемнело. Метрах в двухстах впереди угадывались очертания другого огромного леса.

— Ф-фу… — отрывисто дыша, пропыхтел Симпкинс. — Ну и что теперь?..

— Да похоже, что все, — Реджинальд устало присел. — Пробежались и будет.

— Ну и на том спасибо, — Борисов опустился на траву рядом с боссом. — Не догнали, зато размялись.

— Надо сигнал дать, — напомнила Вивиан.

— Верно, — Реджинальд зевнул. — Спенсер, распорядитесь.

Гринвуд велел ван Брандту, тот равнодушно вскинул винчестер, шарахнул одиночным в почти ночное небо. Все невольно притихли, ожидая ответного выстрела…

И не дождались.

Симпкинс обеспокоился:

— Что за чертовщина! Не могут же они не слышать?..

Сошлись на том, что никаких выстрелов, криков, шума со стороны немцев не было, и убежать куда-то очень далеко они вроде бы не могли… ну и что тогда?

Ван Брандт стрельнул еще раз, и вновь ответом было безмолвие. Симпкинс хотел было еще потребовать стрельбы… но, подумав, махнул рукой.

— Ну и что делать будем? — спросил он Гатлинга.

— Для начала отдохнем, — ответил тот. — Перекусим. И будем слушать… Что у нас с провизией?

Выяснилось, что запасы провианта сильно подтаяли. Можно даже сказать, до критической отметки. Примерно на два полноценных приема пищи. А потом…

О «потом» думать не хотелось, но все-таки рацион ужина Вивиан предложила подсократить.

— Разумно… — вяло согласился Реджинальд.

Погоня выжала его как лимон. Он ощутил опустошающий упадок сил. Явись сейчас динозавры, марсиане, привидения… честное слово, не встал бы.

Совсем стемнело, ночь окутала пространство. Дэвис, Коллинз, еще кто-то, поругиваясь втихомолку, приступили к разведению костра, а Реджинальд лежал, пытался бороться с истомой, мягко вдавливавшей тело в землю… и без большого огорчения сознавал, что получается не очень.

И тут он услышал негромкий смех Борисова.

Ну смех и смех, что в нем такого. А сонливость начальника экспедиции как рукой сняло. Он вмиг открыл глаза:

— Что вас рассмешило, мистер Борисов?..

— Странность мироздания, мистер Гатлинг, — ответил топограф с вежливостью, которую при других обстоятельствах можно было бы счесть издевательской. Но сейчас Реджинальд отреагировал вполне корректно:

— Да уж, в чем, в чем, а в странности мироздания сомневаться не приходится. Но разве это столь уж смешно?

Борисов пожал плечами — Реджинальд не столько увидел, сколько угадал этот жест в беспорядочной пляске отсветов, теней и полутеней: костер бодро разгорался, весело потрескивая ветками. И сзади Реджинальд услышал голос жены:

— Мистера Борисова вдохновляет звездное небо.

В интонации голоса был юмор, сомневаться не приходилось.

Борисов вновь рассмеялся, как-то особенно одобрительно, и Реджинальд с легким уколом ревности понял, что русский понял сейчас его супругу лучше, чем он сам.

— Ну-ка, ну-ка, — заговорил он притворно-начальственным тоном, — выкладывайте, что у вас там за тайные знания?

— Все тайное становится явным, мистер Гатлинг…

— Совершенно справедливо, мистер Борисов, но хорошо бы поскорее…

— Тогда прошу!

И Борисов жестом волшебника вскинул руку — в переводе с невербального языка на вербальный это можно было трактовать как: «Я дарю вам небо!» — не меньше.

Гатлинг хотел было уже рассердиться: ну, будет экивоков, говори прямо! — но тут его прохватила такая догадка, что дух занялся.

Он резко сел. Потом встал.

— Ах ты… — само собою вырвалось у него. — Это… что же, наше небо?!

— Воистину так, — улыбаясь, заверил Борисов. — Небо нашего Южного полушария, именно с тем рисунком созвездий, какой и должен быть, согласно карте, от экватора до двадцатого градуса южной широты. Каждая звездочка на своем месте, как миленькая! Честь имею поздравить: мы снова в Африке. Можно сказать, что дома.

— М-м… Ухитрились проскочить обратно через перекресток миров?

— Надо полагать, так, — Борисов с наслаждением разлегся на траве.

— Земля чужих созвездий осталась в прошлом, — сказала Вивиан со странным чувством.

Реджинальд молчал, пытаясь свыкнуться с мыслью, что лесная развилка разделила их с немецкой экспедицией и Слейтоном на миллионы и миллионы миль, по меркам первичной Вселенной. И ОН! Куда делся ОН, где его искать?..

Он не заметил, как сказал это вслух.

— Черт его знает, — лениво произнес Борисов. — Может, и нигде не найдешь.

— Может, — вздохнул Гатлинг. — Очень и очень может быть… И куда приведет их тот путь, вот что интересно знать…

Ему и вправду интересно было это знать, но смысл у фразы был больше и глубже, чем только этот интерес. Она значила: странствие закончено. Вернулись.

Какое-то время он сживался и с этой мыслью, что было не просто, надо было что-то перешагнуть в себе. Но огонь костра, повеселевшие голоса парней, предвкушающих ужин и не знающих еще о том, что они вновь на родной Земле, на Земле-1… все это срастило мистера Гатлинга с реальностью. Он вернулся и психологически.

И взглянул на жену. Та ответила тоже взглядом, без слов: что будем делать теперь, с нашим новым знанием о мире?.. Он подумал, что будет непросто жить с этим новым знанием. Но что поделать! Другого пути нет, кроме как жить с ним.