— И с этой минуты… — засмеялся Бродманн…

— И с этой минуты они думают, что к ним прибыл маг или дух из высшего мира, чтобы править ими. Стараюсь не разочаровывать.

— Ну, мир-то на самом деле высший, — втиснул свое Симпкинс.

Слейтон перевел на него взгляд:

— А вот это не такой простой вопрос, мистер Симпкинс, — сказал он.

Но дискуссии не дали развернуться, а Слейтона попросили продолжить. Он продолжил.

Итак, пиротехнический огонь произвел неописуемый эффект. Из пяти сподобившихся увидеть трое пали ниц, выронив оружие, а двое в ужасе бросились наутек. Один из них впоследствии так и не нашелся. Пропал без вести. Куда его унесло сдуру?.. Неведомо. Теперь о нем уж никто и не помнит толком, кроме Слейтона — горизонт памяти у большинства аборигенов примерно полгода; что было раньше, помнится как в поздних сумерках… Ну да ладно!

Прибыв в стойбище и трезво оценив обстановку, Слейтон немедля занялся политикой, то есть с чванливо-неприступным видом жестами, междометиями — как сумел, так и объяснил — велел собирать сухостой, хворост и тому подобное. Поняли, черти, приволокли!

Тогда он, горячо молясь, чтобы все получилось, вынул спички, чиркнул… маленький огонек вызвал смесь ужаса и восторга, кто-то особо слабонервный опять же побежал в лес. А Слейтон, не ослабляя накала молитв, поднес крохотное трепетное пламя к пучку соломинок…

Пламя жадно охватило стебли, побежало ввысь, пожирая хворост — ахнуть никто не успел, как оно вымахнуло чуть ли не в рост человека.

Слейтон торжественно воздел руки, потряс ими, как бы приветствуя дружественные ему могучие силы, и если кого-то из местных скептиков и точил червь сомнения по поводу происхождения пришельца, то в этот миг он позорно уполз куда-то в дальнюю нору. К людям прибыл величайший маг, почти дух, дабы принести им величайшие знания!..

— Удалось, выходит, сделать карьеру, — съязвил Симпкинс.

— Ну, не впервые, — в тон ему откликнулся Слейтон.

Тут на него насел Бродманн: не здесь ли оказалась и предыдущая немецкая экспедиция, та самая, исчезнувшая?.. «Президент» потребовал более подробных сведений, слушал, многозначительно прищурясь, и наконец сказал, слегка растягивая слова:

— Н-ну, та самая, не та самая… Нет! Это надо все по порядку рассказать.

* * *

Постепенно, день за днем Слейтон вжился в роль вождя. Устроил «вечный огонь», научил новых подданных английским словам, в том числе приучил называть его президентом… да и сам, надо признать, набрался здешнего ума-разума — человек он любознательный, прекрасно адаптируемый, впитывающий новое как губка.

— Это к вопросу о том, какой мир высший, какой низший, — обратился он к Симпкинсу. — Я вот тоже поначалу думал: ну дикари, ну уроды! А потом…

Между прочим, вместе с вечным пламенем Слейтон ввел обычай варить, жарить и запекать на костре мясо — до него огонь и кухня в жизни племени существовали параллельно, не пересекаясь. Когда маг-предводитель впервые увидел, как эти обормоты жрут добычу сырой, ему чуть не стало дурно, кое-как с собой справился. Ну, показал, как надо жарить и варить, — изумлению и восхищению подданных не было предела, а президентский авторитет вырос до заоблачных высот. Пережил первую зиму: с вечным огнем и жареным мясом это оказалось довольно терпимо, хотя Слейтон ощущал, как страшно не хватает ему зелени, овощей, живых витаминов… И с приходом весны он постарался изучить как можно больше кулинарно-полезного: здешние ягоды, травы, плоды и все такое прочее, не стесняясь спрашивать у туземцев.

При этих словах лицо Симпкинса выразило нечто сложно-ироническое, однако Слейтон, спокойно усмехнувшись, парировал:

— Нет, я совсем о другом.

Это к вопросу о том, в чем этот мир выше нашего — конечно, умный Слейтон не стал бы говорить о таких пустяках. Он хорошо помнил концепцию мироустройства по Мартынову, да и сам соображать умел. Он наблюдал некоторые отличия этого мира от нашего: необычайно яркое небо днем, иную россыпь звезд по ночам… да и не только это, разумеется. И стало быть — развивалась мысль дальше — все эти отличия суть показатели того, что чем-то отличаются от наших и здешние основные константы, физические и физиологические: гравитационная постоянная, постоянные Кулона, Планка… Ну, а раз так, то несколько иначе протекают в организмах процессы пищеварения, кровообращения, иные нервно-мышечные реакции, несколько иная работа мозга…

Реджинальд сразу угадал ход мысли Слейтона — да тут и не надо было быть семи пядей во лбу. Местные, столь не похожие на голливудских звезд люди не блистают и интеллектом. Но они обладают живой, богатой фантазией и совершенно чудовищным, сверхъестественным чутьем. Всякую живность, что дружескую, что вражескую, они угадывают за несколько миль. Хотя бы тех же динозавров. Другое дело, что не всегда эта интуиция приводит к правильным выводам — неуклюжий тупой рассудок способен загубить самое сверхтонкое предчувствие; но это действительно уже другое дело…

— Этого не должно быть, — надувшись, вдруг изрек Шеффлер.

— То есть?

Так же сумрачно Шеффлер поведал, что не могут сосуществовать неандертальцы и динозавры: это обитатели разных исторических эпох.

— Надо же, — язвительно заметил «президент». — Вот только они об этом не знают! Знали бы — разбежались в стороны, чтобы не нарушать стройность ваших теорий…

Бродманн непочтительно оборвал магистра — дескать, нечего засорять беседу словесным хламом; но Слейтон серьезно сказал, что он, хоть и не палеонтолог, тоже, конечно, задумался над этим — и пришел к выводу, что здесь и биосферная хронология иная, и удивляться этому нечего. Это не смешение эпох, это такая эпоха.

Благодаря феноменальному предчувствию охотники за черт знает сколько поколений приучили местную живность не забредать на территорию племени. Зверье ухитрилось выучить человеческие границы и старалось не нарушать их — воистину так! Ну, разумеется, и среди животных есть и умные, и идиоты — последние по дури заходили и, если вовремя не успевали удрать, умнея на бегу, становились завтраками, обедами и ужинами людей — теперь необычайно вкусными, спасибо магу-президенту.

Вот почему ти-рексы и не осмелились тогда преследовать Мартынова и Слейтона — ледяная река и была одной из границ. Мудрые экземпляры попались: и тут фортуна улыбнулась профессиональному авантюристу…

Но все же и это не самое любопытное в данном мире.

Через не очень продолжительное время президент освоил язык сограждан — лексически и синтаксически страшно убогий, но язык, худо-бедно выполняющий свои функции. В обратную очередь, он постарался вбить в их дремучее сознание как можно больше необходимых слов: они если и доросли до предложений, то до самых коротких и примитивных, общаясь по преимуществу отдельными словами… В общем, вождь и подданные научились понимать друг друга, и Слейтона поразило, какие необъяснимо яркие сны видят эти дикие люди, при том что рассказать о них они толком не умели. Зато он умел понять их.

* * *

Ученые слушали рассказ вождя с огромным интересом. Всегда невозмутимый Йенсен вдруг разразился речью — для него это, видимо, была крайняя степень волнения.

Суть идеи биолога такова: а не является ли здесь ход эволюции принципиально иным, нежели у нас? В области антропологии, имеется в виду?.. Если в наших условиях иррациональные способности человека играют куда меньшую роль, чем способность мыслить логически, то и вышло так, что человек вынужденно пришел к развитию научно-техногенной цивилизации. А здесь, выходит, нет нужды в промежуточном звене логики, математических расчетов и техники между человеком и осваиваемым миром, здешний человек куда прочнее срощен с природой посредством намного более развитой, чем у нас, зоны пресловутого «ближнего зарубежья» психики. Здесь видения, призраки и всякое такое составляют часть реальности, связывая человека с миром напрямую, так?.. А если так, то можно допустить, что мозг неандертальца, хуже приспособленный к размышлениям, лучше работает вот в этом самом ближнем зарубежье, порождая удивительнейшие феномены?..

Слейтон посмотрел на норвежца с одобрением:

— Мне нравится ход ваших мыслей. Но вы и правы и не правы.

И разъяснил: насчет того, что грань между нашим «Я» и внешним миром тут гораздо более подвижная, живая, насыщенная странными феноменами — это, безусловно, так. Но мозг кроманьонца лучше работает и здесь! По крайней мере к такому выводу пришел кроманьонец Слейтон. Что там эти несчастные олухи! Он видел во сне такое, для чего не хватит слов: незнакомые города, полные радостных людей, залитые необычайным светом, переживал восторг свободного полета в ясном небе, а просыпаясь, испытывал фантасмагорическое чувство пребывания в двух мирах, когда сквозь уходящую, бледнеющую реальность сновидений все отчетливее проступали, наливались плотью вещи «основного» мира. И самое занятное, кое-кто из новых соплеменников угадывал кое-что из грез вождя. Они плохо могли это выразить, но он их понимал. Они тыкали пальцами, хмыкали, издавали одобрительные возгласы — для них это было в порядке событий.

— То есть, — Вивиан слегка сдвинула брови, — это нечто вроде массовых галлюцинаций?.. Очевидно, для данного мира это норма.

— Назовите как хотите, миссис Гатлинг. Эх, если бы я мог передать словами, что я видел!.. Но не могу. Одно могу сказать твердо, верьте не верьте… Да я уж говорил! Но все равно еще скажу: за годы, прожитые здесь, я стал другим. Совсем другим! Нет больше прежнего Слейтона. А Гортвана тем более нет. Все! С ними покончено. Новая жизнь!

Он сказал это так, что Реджинальд сделал то, чего не мог от себя ждать и секунду тому назад: он протянул руку:

— Слейтон! Я рад слышать от вас это. Что было, то было, и, как говорится, в одну реку не войдешь дважды. Да и входить незачем. Новая жизнь — значит, новая жизнь!

Слейтон охотно протянул руку в ответ, пожатие получилось обоюдно совершенно дружеским, а «президент» с воодушевлением сказал:

— Но это еще не все, — что слушатели справедливо расценили как «еще не главное».

* * *

Главное — невдалеке отсюда, где-то в полумиле, находится нечто еще более загадочное, чем все прочее. Долина видений — так прозвали ее местные; на имя в духе Эдгара По их языка хватило. В нем, кстати, слова: «сны», «привидения», «видения» не различаются, все одно и то же. Так что можно сказать: Долина призраков, Долина снов.

Когда Слейтон впервые о ней услышал, то, конечно, загорелся отправиться туда. Но подданные ужасно заволновались, заныли, залопотали, жуткие рожи приобрели трагическое выражение, отчего вождь не знал, как удержаться от смеха… Все же он сумел остаться деловито-важным, однако любопытство разгорелось пуще некуда. Он понял, что не отступит, пока не побывает в этой долине. И приступил к обходным маневрам.

Как бы невзначай он постарался разговорить то одного косматого аборигена, то другого, и постепенно выяснил, что долина суть действительно долина, распадок меж лесных холмов. Самая обычная с виду местность, такая же, как все прочее вокруг… Такая же, да не такая.

Если всякое место этого мира способно при определенных условиях соткать из ниоткуда призраков — то распадок порождал их сотнями, так Слейтон понял из рассказов, то есть маханий руками, рычаний, брызг слюней и вытаращенных глаз. Там такое! — захлебывались рассказчики! О-о! У-у!..

Добросовестно приведя эти чумовые сообщения в систему, президент установил приблизительно следующее.

Один из самых отчаянных и удачливых охотников, дерзавший забираться далеко от родных пещер и всегда благополучно возвращавшийся, отважился на сверхдерзкий поступок — отправиться в эту Долину.

Понятное дело, он слыхал о ее мрачном волшебстве — предания тянулись из глубины лет и поколений, и когда они возникли, эти легенды, не мог сказать никто: память неандертальцев, как уже было сказано, тускло освещает лишь несколько ближайших лет. Что было раньше — это уже сумерки, а более раннее прошлое — полная тьма.

Но уж вот этот визит в долину герой-охотник запомнил навсегда, как гвоздь в память вбили. При том что начисто выветрилось, когда именно это случилось: год назад, два или больше. Это было летом — вот вся хронологическая ориентация.

Слейтон сумел разговорить и местного первопроходца. Узнал следующее.

Когда он проник туда, настороженный, озирающийся, его чутье ни о чем не сигналило ему: ни о худом, ни о хорошем. Это сильно ободрило волонтера, он вознамерился даже возопить, неистово колотя себя в грудную клетку — обычная здесь форма поднятия духа и победного самовыражения. Однако дальше пошло такое, что всю первобытную гордость снесло без следа.

Вдруг резко дунул холодный ветер. Тревожно зашумели листья.

Предчувствие как пикой ткнуло в грудь. Сердце томительно сжалось… Герой притих, затаился, как нередко случалось на охоте.

И правильно сделал.

Еще порыв ветра, сильнее прежнего. И теперь уже самый настоящий страх, беспричинный, но разом выбивший из души все — не то что глупое чванство, но просто какой-никакой рассудок, охотника облило ужасом, прибило к земле, а время как-то незнакомо зачудило, точно в нем не стало ни прошлого, ни будущего, а точно все сразу, что-то такое, чего неандертальским разумом объять было нельзя. И в этом «всем сразу» как бы из ничего, из ветра и ужаса возникла летучая фигура, похожая и непохожая на человека.

Рассказывая и заново переживая все это, дикарь возбудился. Сжимал кулаки, скрежетал зубами, слова швырял отрывисто, будто харкал ими. А Слейтон слушал и поражался: ну откуда у этого пещерного типа такой дар?! Он описывал своими словами-обрывками сложные вещи, а Слейтон как наяву это видел: полупрозрачная фигура, в полупрозрачном, но несомненно темном балахоне, с капюшоном, скрывавшим лицо, — охотник лишь необъяснимо как успел увидеть горящие багровым огнем глаза.

Призрак пролетел поперек долины слева направо, вызвав у наблюдателя трепет и опять же необъяснимую уверенность, что это лишь начало призрачного концерта. Несколько таких же летучих демонов ментально уже здесь, им осталось лишь возникнуть, обрести видимые формы. И удивительно, но эта мысль вызвала облегчение: ага, значит, этот безмолвный дух появился тут не за ним, у них, гадов, тут какие-то свои дела, ну и пес с ними!..

Не успел он так подумать, как призрак замер.

Какое-то мгновенье — ничтожное и чудовищно огромное — он был неподвижен. Но затем стал медленно поворачиваться в сторону человека, словно угадал присутствие постороннего в своих владениях.

Адские глаза еще не показались из-под капюшона, когда оцепеневший от ужаса охотник чудовищным усилием воли сбросил оторопь и пустился со всех ног прочь.

Несся, ни жив ни мертв, потом вспомнить не мог, как очутился на том самом берегу, границе, через которую не смели ступать динозавры. Тут он опасливо оглянулся.

Никого.

Жив!

Дикая радость охватила всего, чуть не обожгла — у дикарей такие перебросы эмоций обычное дело. Пустился в лютый пляс, бешено орал, бил себя в грудь, корчил зверские рожи. Победитель призраков, ясное дело! Наскакавшись вволю, воинственно попер домой, то есть в пещерный жилой комплекс.

Отдохнув, пожрав и поспав, он занялся самоанализом и понял, что не угомонился. Дух конкистадорства властно потянул его туда, в Долину. Решил сходить, взяв напарника.

Выбрал молодого, здоровенного, но дурака — самое то. Объяснять ничего не стал — просто пошли со мной, и все. Тот балбес пошел.

Опять же поначалу там ничего такого не было. Однако уже после нескольких первых шагов молодой стал дрожать — чутье сработало.

— Тут это… — забормотал он. — Тут не то… Слышь! Не то… Айда отсюда!

— Тихо! — сурово цыкнул старший. — Дурак! Заткнись! Идем.

Тот поплелся, но стал трястись пуще прежнего.

Старший, сказать правду, сам сильно дрейфил, чутье у него было развито еще лучше. Но смутно осознаваемое самолюбие толкало вперед. Страх сжимал душу — и на сей раз, что странно, он как бы подымался от земли, втекал в тело снизу… чего в прошлый раз не было.

Он не успел еще осознать этого, как юный помощник взвизгнул дурным голосом:

— А! Глянь! Глянь! О-о!

Старшой глянул — и обомлел.

Земля под ногами точно распадалась. Не то чтобы она пошла трещинами и не то чтобы проваливалась. Она именно распадалась, исчезала, таяла, как в дурном сне… А хотя, что там! Жизнь, сон — все едино.

Так вот, земля разверзалась, и в пустоте угадывались ужасные, бездонные глубины — их бездонность переживалась не внешне, а внутренне, самой сердцевиной души, именно туда попадал и корчил душу ужас преисподней, вечного небытия.

Конечно, неандертальцы не могли этого осознать. Но пережили они это всем нутром, неведомая злая сила схватила их и стала выворачивать наизнанку.

И это было не все.

Из бездны отчетливо глянул тот самый багровый взгляд. Два мертво горящих глаза, нацеленные прямо на людей.

— Ой-е! — взвыл уже старший. — Бежим!

Скорей!

И рванул так, что почудилось: летит!

Сзади донесся отчаянный вопль молодого, но бегущий — летящий! — даже не обернулся. Ветер свистел в ушах, глаза не разбирали ничего: бежать, спастись! — вот это есть, а прочее начисто исчезло из мира. Так и несся, пока не выбился из сил.

И вновь убежал черт-те куда, на сей раз в другую сторону, даже заплутал от шока, хотя окрестности знал как пять своих пальцев. Ну да, поплутал, и вышел, и вернулся без происшествий, в пути более-менее успокоясь.

Сказал, что с напарником они разделились: один пошел налево, другой направо… Не вернулся еще? Хм. Ну, вернется. А я жрать пошел!

Тот, понятно, не вернулся. Простое дело в этой жизни! Через месяц уже о парне почти не вспоминали. Но охотник помнил. И Слейтону потом признался. Что сталось с тем молодым? Ну, надо полагать, провалился к кошмарным обитателям бездонных глубин, где и пропал.

Вождь не стал ругать неандертальца, бросившего товарища. Ну что с такого взять?.. К тому же, говорил он, как умел, конечно, горячо, искренне, видно было, что он и сейчас прямо-таки видит перед собой тот взор из бездны.

Слейтон прекрасно его понял. Конечно, вмиг вспомнил свои собственные видения там, в Африке, на границе миров: огненные глаза, светящиеся в ночи… мысленно поразился сходству и несходству этих картин. И понял: ни за что он не отступится, обязательно пойдет туда.

* * *

И это случилось. Не сразу, но случилось. Обязанности президента не позволили вот так все бросить и идти по своему хотению. Выбрал время и отправился, прихватив с собой все того же охотника, можно сказать, старожила Долины. Видел, что тому страшно, но играет в нем вот это отчаянное, трапперское, ковбойское, казачье… и оно взяло верх. Он начал яростно молоть языком, какой он молодец, как одного зверя завалил, и другого, и такого, и этакого… Вождь этой похвальбе препятствовать не стал.

Племени сказали, что просто пошли на охоту. Вооружились дубинами — все-таки лучше, чем ничего, а кроме того, Слейтон молча возлагал надежды на фортуну, которая до сих пор в целом к нему была благосклонна.

Добрались благополучно.

— Вот, — забормотал провожатый, — вот тут…

Остановились. Задор с неандертальца заметно слетел.

Был полдень, солнце заливало долину ярким светом, тень почти исчезла.

— Со мной пойдешь? — спросил Слейтон.

Тот кивнул, уже начиная дрожать, и пошел было… но через минуту сдался, слезливо сознавшись, что дальше идти не в силах.

— Нет, президент… Страшно! Там пропасть. Духи зла! Страшно… Не могу. Не ходи! Страшно!

— Черт с тобой, — сквозь зубы произнес Слейтон. — Будь здесь. А я иду.

И пошел, слыша сзади плаксивые бормотания и причитания. Двигался с оглядкой, очень осторожно, памятуя о распадающейся земле. И психологически, в общем, он был готов ко всему.

Однако ничего не происходило. Царил над миром лучезарный день, тепло пахло цветущим лесным разнотравьем — незнакомо, но чудесно… Пугающих предчувствий ни малейших не было. Слейтон почувствовал уверенность и зашагал быстрей.

Долина делала поворот вправо. Слейтон еще прибавил шаг, повернул вправо…

И застыл.

Можно даже сказать, окаменел.

Метрах в трехстах-четырехстах прямо по курсу стояло здание.

Это было нечто вроде средневекового замка, но слишком странновато-вычурное, порождение не по-хорошему прихотливой фантазии, с тягой в сторону декадентства: слишком уж тонкие, прямо-таки карандашные башни, чрезвычайно узкие стрельчатые окна, где не видно ни малейших признаков жизни…

Чем дольше он стоял и смотрел, тем больше охватывало его необъяснимое чувство. Тоска, тревога?.. Нет. Близкие слова, но не те. А какие те — он не знал.

И неожиданно для себя развернулся и поспешил назад.

Напарник, ни жив ни мертв остававшийся на том месте, где они расстались, обрадовался возвращению предводителя так, что ни слов, ни жестов ему не хватило, он и ревел от счастья, и норовил в ноги повалиться, и спешил уверить, что всегда считал своего президента величайшим магом… Слейтон на это реагировал сурово, но милостиво, как подобает вождю.

По пути домой ему пришла в голову занятная мысль. Он спросил: а не видел ли когда-либо охотник вот такую-то штуку… и попытался, как сумел, описать замок.

Видимо, сумел плохо. По изумленному рыжебородому лицу ясно было, что слушатель ни черта не понял. Пришлось расспросы прекратить, хотя Слейтон задумал подступить к проблеме с другой стороны. Он решил изобразить увиденное.

Эти охламоны за сотни поколений умудрились распознать среди окружающих объектов мягкий минерал типа графита, им можно было рисовать на стенах пещеры, что они с упоением и делали, подтверждая истину не о хлебе едином, коим жив человек. Имелось даже у них нечто вроде «рисовальных досок»: сравнительно гладко обработанные каменными рубилами участки стен. Вот на одном из таких «холстов» Слейтон и попытался изобразить замок.

К собственному удивлению, получилось неплохо, во всяком случае, куда лучше, чем он ожидал. Нарисовал, спросил — что это? На что похоже?.. Племя изумленно толклось вокруг рисунка подобно тому, как обитатели XX века взирают на творения сюрреалистов, и все дружно заявили, что никогда ничего подобного не видели. Смотрели, правда, с восхищением, цыкали, причмокивали, головами качали, опять же подтверждая концепцию о врожденности эстетической «опции» в психике человека.

А сам вождь об этом здании думал днем и ночью. Да, собственно, и думать-то не надо было: само являлось по ночам. Оно самое, никаких сомнений. Что оно делало?.. Да ничего, просто было. Совсем рядом, вот, шаг сделай, руку протяни. Но он не сделал и не протянул.

Почему?.. Внутренний голос останавливал. Негромкий, но настойчивый, он говорил так веско, что Слейтон не посмел ослушаться.

А говорил так: не ходи туда один. Пропадешь.

Это, конечно, все условные названия: «голос», «говорил», «слова»… Это было нечто из самой глубины души, такое, чему невозможно не поверить. Дыхание истины — наверное, и так можно сказать.

Ну, а сон всякий раз был, что и все здешние сны — яркий до дрожи, неотличимый от яви, и проснувшись, Слейтон долго еще видел медленно бледнеющие очертания тонких башен, стрельчатых окон, изысканной декоративной каменной резьбы в пещерной полутени.

Так шло время. Лето сменилось осенью, та зимой… Пережили и эту зиму, с трудом, со скрипом, но пережили.

— И больше вы ни разу не были там? Ну хотя бы рядом с этим замком? — сунулся с вопросом Бродманн.

Слейтон не без лукавства глянул на молодого ученого.

— Был, — сказал он и умолк выжидательно.

Немец, возможно, задал свой вопрос и без всякой задней мысли, но интонация ответа превратила эту мысль в переднюю, и первым ухватил ее все-таки Реджинальд:

— Вы имеете в виду… экспедицию? Наших предшественников?

— Точно так, мистер Гатлинг, — усмехаясь, подтвердил хозяин. — Вы, как всегда, смотрите в корень.

* * *

Не так давно в сны, приводящие кроманьонского вождя неандертальского племени к таинственному замку, стал вторгаться новый мотив. Будто бы он, вождь, стал ощущать чье-то присутствие — рядом и непонятно где, вроде бы как нигде. Но оно было. Слейтон не знал еще, что это значит, но твердо знал: сбудется. Что-то ждет впереди.

Постепенно он свыкся с этим предчувствием, оно стало привычным фоном. Бежали дни, текла жизнь, полная сложных президентских забот… Но вот однажды ночью, знакомо будучи у замка, Слейтон так ощутил близость неведомого, что понял: это вот-вот будет. Он проснулся со странным чувством нетерпения, беспокойства и неясного воспоминания о чем-то важном, но так и не открывшемся.

Наскоро разобравшись с текущими делами, он поспешил в Долину, строго-настрого запретив хоть кому-либо сопровождать себя. Племя всегда побаивалось, когда президент куда-то уходил: кто его знает, вдруг не вернется?.. Ослушаться, впрочем, не смели, не посмели и на сей раз. Слейтон же, добравшись до места, затаился в зарослях на склоне.

Странное чувство не уходило, на душе было тревожно и приподнято. Слейтон не сразу поймал себя на том, что приговаривает вслух:

— Что-то будет, что-то будет…

А когда поймал, то рассмеялся.

И в тот же миг не столько услышал, сколько угадал человеческие голоса вдалеке. Настолько вдалеке, что можно было это принять за обычные звуки этого мира: шум ветра в листьях, плеск воды, перекличку каких-то зверей… Но нет, сердце горячо стукнуло, подтверждая, что не ошибся: это люди.

Через несколько минут голоса сделались отчетливы, и ясно стало, что люди идут сюда. Слейтона так поразили звуки, непохожие на грубое неандертальское рычание, хрипение и всякое такое — эти звуки показались похожими едва ли не на ангельское пение! — что он заметил чуждость этой речи с запозданием.

Говорили не по-английски. Что же за язык?.. Напряженно вслушиваясь, Слейтон вскоре определил, что это немецкий. Ладно… Подождав немного, он и увидел экспедицию: отлично экипированные и вооруженные мужчины в тропической униформе.

Тут он осознал в полной мере, насколько отвык от вида цивилизованных людей. По сравнению с его племенем они почудились ему пришельцами из волшебного, если опять-таки не райского мира.

Волны чувств ничуть не мешали ему четко рассуждать. Ага, значит, начали проникать мало-помалу… Ну что ж, этого следовало ожидать. И первыми это сделали немцы. Ну-ну. Настырный народец, чтоб им…

Похоже было, что члены экспедиции, хоть и ошеломлены — они, естественно, поняли, что их окружает абсолютно незнакомая им экосистема, — держатся твердо, по-исследовательски и, судя по всему, ни с какой фантасмагорией, вроде ти-рексов, еще не сталкивались.

Так! И Слейтон вмиг решил их с чудесами столкнуть.

Он издал пронзительный вопль, который мог сойти и за испуг, и за отчаяние, злобу, ярость — понимай, как знаешь. Тем самым он постарался озадачить пришлых по максимуму и побежал в сторону замка, нарочно задевая ветви.

След его бега был, конечно, замечен. Суматошные голоса загомонили диссонансом, эхо взлетело к небесам. Слейтон припустил пошибче, норовя бежать так, чтобы было заметно.

Голоса зазвучали как-то грозно, с напором. И вдруг ударил выстрел. И еще, и еще. Пули просвистели над головой, полетели сбитые листья и ветки.

Ух ты! И об оружии успел позабыть! Одичал здесь!..

Слейтон резко свернул, прячась за толстыми стволами и одновременно надеясь, что немцы увидят замок с той позиции, на которую он их загоняет.

Кстати, а сам-то он на месте, замок этот?!

Такая шальная мысль пронзила президента племени. Нет, правда, кроме шуток!

Он начал красться уже непритворно, стараясь не качать ветви, через полминуты выбрался на маленькую полянку, откуда обзор был неплохой.

Есть! Стоит.

В какой-то миг Слейтону показалось, что в конструкции здания что-то не совсем так. Хм… Что изменилось?.. Память туго заворочалась, как медведь в берлоге, но ничего не родила. А впрочем, и видел-то ведь пару раз лишь с одного ракурса, так что немудрено.

И голоса смолкли — в изумлении, надо полагать. Преследователи тоже увидели замок.

Очень осторожно Слейтон сместился влево, спрятавшись за разлапистым кустом. Отсюда ему сносно были видны и здание и группа.

Люди, естественно, какое-то время свыкались с внезапной реальностью. Свыклись вроде бы. О чем-то оживленно потолковали, жестикулируя, и с заметной оглядкой двинулись вперед, расположившись по всем правилам походно-боевого движения колонной.

Страхуя друг друга, держа оружие на изготовку, немцы приблизились к зданию. Ничего с ними не произошло. Группа приостановилась у крыльца, озираясь. И вот первый ступил на это крыльцо, широкое и низкое, в две ступени. В руках он держал автомат и потому массивную двустворчатую дверь толкнул ногой — обе половинки распахнулись с неожиданной легкостью. Автоматчик постоял, всматриваясь, вслушиваясь, затем, не оборачиваясь, махнул рукой: пошли, мол. И вошел в проем.

Остальные гуськом потянулись за ним, по очереди вошли в замок, и…

— И? — переспросил Симпкинс.

— И все, — сказал Слейтон.