Нью-Йорк, 4 сентября 1939 года
Вивиан проснулась, увидела в окне чистейшее, без единого облачка осеннее небо, ощутила тонкий аромат колумбийского кофе, услышала отдаленный шелест газеты… улыбнулась: так это ей напомнило давнее уже утро, с которого все и началось.
За исключением того, что не было огненного сна. Вообще никаких мрачных, пугающих, теснящих снов, тем более кошмаров Вивиан Гатлинг больше не снилось. Земля чужих созвездий начисто излечила ее от этого. Если что и снится, то светлые просторы, благодатное тепло, чуть ли не райские сады… Реджинальд иногда подтрунивает над этим, но уж что есть, то есть.
Миссис Гатлинг еще раз улыбнулась, встала, проследовала в ванную и вышла к завтраку умытая, причесанная, свежая, выглядя лет на десять моложе своих лет.
Реджинальд сидел за полностью сервированным столом с задумчиво-отрешенным видом. Нетронутый завтрак потихоньку стыл. Аккуратно свернутая «Нью-Йорк таймс» лежала в стороне.
— Буэнос диас, — в шутку приветствовала мужа Вивиан. Тот улыбнулся, но рассеянно, очень уж был погружен в думы. Супруга не преминула подшутить и над этим:
— Понедельник — день тяжелый?.. Чем так озабочен мой супруг и почему он не в офисе?
Супруг с трудом оторвался от самосозерцания, улыбнулся почетче и объяснил, что у него назначена важная деловая встреча на 16.00, и потому до нее он позволил себе быть свободным. Что же касается озабоченности…
— Вот, — кивнул он на газету. — Я, разумеется, вчера слышал по радио, но поверить не спешил. Однако, подтвердилось…
Подтвердилось то, что в войну Германии и Польши, как-то нелепо начавшуюся в первый день осени (Реджинальд тогда еще хмуро сострил: ну и какой дурак начинает войны в пятницу?..), вступили на стороне Польши связанные с нею союзническими обязательствами Франция и Великобритания. Понятно, что вместе с доминионами войну Германии объявили все английские и французские колонии, включая Индию, Канаду, Австралию, Полинезию… словом, на Земле не осталось ни одного континента без воюющей страны.
— Вот как, — медленно произнесла Вивиан. — И это значит… что война стала всемирной?
— Совершенно верно, — невесело подтвердил Реджинальд. — Не знаю, сколько она продлится, но формально теперь ту, Великую войну придется называть Первой мировой. Потому что вчера началась Вторая.
— Но, может быть, это дело двух-трех месяцев? — предположила Вивиан. — Ведь если Англия, Франция и Польша возьмутся за Гитлера всерьез с двух сторон, то он долго не продержится?.. Тогда вряд ли кто эту войну и назовет Второй мировой.
— Если! — с сарказмом воскликнул Реджинальд. — Вот именно — если! А что же раньше не брались? За этого мерзавца надо было браться еще год назад, а то и раньше! Так нет же, все умиротворяли. Чехословакию сдали ему, все надеялись, что остановится. Ну вот и получите! Остановится он, как же!..
Тут мистера Гатлинга прорвало, он ударился в горькие разглагольствования. Да, разумеется, если французы, британцы и поляки навалятся на Гитлера во всю мощь, то сумеют намять ему бока. Правда, вместе с немцами на Польшу напала еще и Словакия — ну это уж совсем смех и грех… Да в том-то и беда, что могут не взяться! Ну, полякам, ясное дело, отступать некуда, а вот их союзники, шут их знает, войну-то объявили, а будут ли воевать, еще вопрос.
— Ты так думаешь? — удивилась Вивиан.
— Увы, — вздохнул Реджинальд и разъяснил, что вместо того, чтобы решительным ударом опрокинуть или хотя бы отрезвить Гитлера и его Генштаб, англичане с французами могут опять тянуть волынку, надеясь, что удастся избежать большой войны. А ее, похоже, не избежать, напротив, похоже на то, что нацистское руководство бесповоротно взяло курс на завоевание Европы. И кто его знает, что у него на уме дальше…
— Ну, во всяком случае, нас это не коснется, — уверенно заявила Вивиан. — Слава богу!
Однако Реджинальд и тут не спешил радоваться. Да, немцы-то вряд ли сунутся воевать с США, это правда. Но не стоит забывать, что у них в союзниках Япония! А эти спят и видят, как бы им установить контроль над всем Тихим океаном, а в этом деле им Америка поперек души, особенно Гавайские острова. Так что…
И Реджинальд нерадостно покачал головой.
Вивиан задумалась, мелкими глотками отпивая из чашечки. Помолчала и молвила:
— Ты знаешь, я вот думаю, что нашим немцам, возможно, и повезло, а? Как бы им жилось при Гитлере, вконец обезумевшем?.. По крайней мере Хансу. Я думаю, он бы с этим не смирился!
Реджинальд допил кофе, аккуратно поставил чашку на стол:
— И мне бы хотелось так думать. Но где он сейчас? Где все они?.. — здесь он слегка усмехнулся. — Кто знает, может, они встретились с той первой экспедицией! Мир, говорят, тесен. Иногда… Ну да что там говорить! Ты, дорогая, знаешь это не хуже меня.
Конечно, Вивиан знала и понимала это не хуже, а какие-то вещи в силу женской сущности могла понимать и лучше. Тоньше. Только она предпочитала не говорить об этом.
В тот незабвенный вечер, когда до членов экспедиции дошло, что они вернулись, вновь в родном мире, под знакомым небом — то обрадовались, спору нет. И все, за исключением, пожалуй, Пьера, испытали странные и сложные чувства.
У каждого они были свои. Но каждый пережил нечто пусть немного, пусть самую малость, но грустное. Слишком сильным было пережитое, чтобы вот так просто взять и стать прошлым, как всякое иное прошлое. Казалось, каждый держит про себя мысль хотя бы раз вернуться сюда и еще раз попробовать проверить на себе масштаб живой Вселенной.
Реджинальд думал об этом, пока возвращались к реке, пробираясь сквозь джунгли своей же просекой, немного уже заросшей; думал, когда, обнаружив в целости и сохранности катер G-201 (плот куда-то делся, но ломать голову над этой загадкой не стали), отправились в обратный путь, куда более быстрый, так как катер весело бежал по течению… Думал, когда достигли владений Яна-Франца.
Его подданный Пьер после странствия с белыми людьми разительно переменился. Из робкого, зашуганного собственным дурным мировоззрением дикаря он превратился в уверенного, с бравой осанкой молодого человека, почти на равных держащегося с белыми людьми — и те, пусть с незаметными снисходительными улыбками, но одобрительно посматривали на него. Особенно Хантер взялся опекать юного туземца, чем довел до амбициозных замыслов — а впрочем, надо полагать, они зрели в нем и раньше, просто доктор окончательно сформировал и отточил их, возможно, и сам о том не думая.
Ванденберг потом передавал:
— Наш-то красавец чего задумал, знаете?.. Колдуном в племени стать! Спихнуть с места того старого черта, что мы видели. Причем, говорит, действовать буду хитро, не сразу, а постепенно… Набрался ума, даром что черномазый!
Получилось так, что малую родину Пьера проплывали ночью. И он на самом деле рассуждал неглупо: уговорил «белых масса» отключить дизель и, пользуясь лишь течением, бесшумно подойти к берегу в удобном месте, высадить его, Пьера, и так же бесшумно пройти по течению километра два-три, а там уж можно включать мотор. Он же, Пьер, за это время постарается разыграть сцену внезапного ночного появления, с чего и начнется его путь к должности колдуна.
Ну, так и сделали, при этом даже мысленно не посмеиваясь над негром. Земля-2 отучила надменно смотреть на людей других видов. Подошли к берегу, Пьер лихо спрыгнул, помахал на прощанье рукой и растворился во тьме — пошел делать карьеру.
Реджинальд поймал себя на том, что ему грустно расстаться с туземцем, но он философски усмехнулся в темноте: впереди еще и еще разлуки, и их тоже надо будет пережить…
Однако Леопольдвиль не дал американским гостям времени заниматься внутренним экзистенциализмом. Он встретил экспедицию одновременно и пустотой, и нездоровой суетой. Супруги Гатлинг в приватных разговорах побаивались, что в столице по поводу их возвращения поднимется шум, гам, треск, чуть ли не фейерверк; экспедицию закидают вопросами, просьбами выступить… И что говорить? Правды не скажешь, а лгать, выкручиваться — дело скользкое, где-нибудь да оступишься, навлечешь подозрения… К единому мнению так и не пришли и потому возвращались, нагруженные тревожными заботами.
Но эти опаски сами собой отлетели, стоило оказаться в Леопольдвиле. Пристань марокканца была пуста, и вокруг ни души — ну ладно, дело было вечером, допустим, что все успели разбрестись уже по домам… Но и в городе было что-то не так.
Он был непривычно малолюден, а вот людей в форме: войск, жандармерии, туземной полиции — было, напротив, необычно много, как пеших патрулей, так и куда-то двигавшихся автоколонн. Бросилась в глаза усиленная охрана генерал-губернаторского дворца; членов экспедиции, пока они, никем не встреченные, топали пешком от пристани до гостиницы, трижды останавливали, проверяли документы, и никаких ахов-охов, восторгов и пустых расспросов. Смотрели, проверяли, сличали — и, козырнув, отпускали, а на вопросы отвечали сухо: «Служебная необходимость. Вы свободны».
Все это заметно взволновало Кейруша. Тот старался, конечно, держаться обычно, наравне со всеми, но от Вивиан не укрылось, что он нервничает, напрягается при проверках… Однако обошлось благополучно. А назавтра португалец исчез.
Экспедиция вновь расположилась в «Беатрисе», местные отправились по домам, условясь, что завтра прибудут за расчетом. Прибыть прибыли, но без Кейруша.
— Смылся куда-то, — развел руками ван Брандт. — Вот мальчишка негритенок прибежал, записку от него принес.
— Дай-ка, — важно потребовал Симпкинс.
Достал складную лупу, взял клочок грязной бумаги, стал изучать его с чрезвычайно глубокомысленным видом.
Чудовищными каракулями Кейруш сообщал, что просит передать его деньги ван Брандту: дескать, придет время, и он за ними вернется, а пока должен на какое-то время исчезнуть… Симпкинс из записки выжал немногое, принялся расспрашивать бельгийцев, но те сами мало что знали. Догадывались, конечно, что у их португальского коллеги проблемы с законом, но глубоко не лезли. Ясно, впрочем, что его опасения связаны с неприятностями в Катанге.
Слово за слово, оказалось, что в алмазной провинции происходят крупные беспорядки. Что именно, ван Брандт с Ванденбергом не знали, но из слухов поняли так, что на шахтах происходят забастовки, чуть ли не вооруженные бунты, кое-где рабочие орут «слава Сталину!» и почему-то Троцкому, поднимают красные флаги. Туда спешно брошены войска, объявлена дополнительная мобилизация. В Леопольдвиле начальство сильно трухнуло, заперлось на все замки, засовы, окружило себя жандармскими кордонами, и ни до чего другого ему дела нет.
«Ну и слава богу», — подумал Реджинальд.
Бельгийцы к сказанному ничего больше добавить не могли, им щедро заплатили и отпустили с наилучшими пожеланиями, отчего они были на седьмом небе, клялись, что часа лишнего не останутся в этом паршивом Конго, где вот-вот загремишь под мобилизацию. Деньги Кейруша оставят надежному человеку, все по-честному! — а сами сию же минуту на паром, в Браззавиль, там берут билеты на ближайший пароход до Антверпена — и пусть все Конго вместе с генерал-губернатором Рюкмансом поцелует их в задницу. Ну, а уж дома с такими-то капиталами постараются открыть какую-никакую торговлю. С тем и отбыли.
И вновь сердце Реджинальда слегка куснула печаль разлуки…
Симпкинс таким сантиментам был чужд, его сыщицкая натура ухватилась за удачный объект для розыска, видно было, что у него уже сложился первичный план. Он наспех перекусил, поднял в ружье Дэвиса с Гринвудом, умчались, но через пару часов вернулись — те двое равнодушные, а Симпкинс очевидно обескураженный.
— Я к Бен Харуфу нацелился, — объяснил он. — Думал, у него новостями разживусь…
Да не тут-то было. Магазин марокканца он обнаружил запертым, хозяина и след простыл. У соседей детектив выяснил, что исчезновение антиквара подозрительно совпало с началом беспорядков в Катанге, и, стало быть…
Тут сыщик сделал многозначительное лицо.
Присутствовавший при разговоре Борисов усмехнулся:
— Тогда уж и Ланжилле включайте в список подозреваемых. Готов биться об заклад, что без него тут не обошлось.
— Да! Отлично! — воодушевился Симпкинс. — Ладно, кое-кого из местных я хорошо зацепил, попробую через них узнать. Потребует затрат, конечно… но чего не сделаешь ради общего дела.
Он намекал на леопольдвильских служащих, плотно подсаженных им на взятки. Эти любую информацию продадут — вопрос лишь в сумме… Да и суммы-то, по правде говоря, у них не столь уж велики, за копейку удавятся.
Пообедав, трое вновь отправились на поиски правды о происходящем, оставив Гатлингов с Борисовым.
Душевная тонкость подсказала Вивиан, что мужу с топографом есть что сказать друг другу с глазу на глаз, и, сославшись на утомление, она извинилась и отправилась в спальню, оставив их для мужского разговора.
— Хотите выпить? — предложил Реджинальд, но картограф отказался. Мистер Гатлинг тоже не стал, плеснул себе газированной воды, глотнул, откашлялся внушительно и открыл деликатную тему.
Он-де, Реджинальд Гатлинг, превосходно понимает положение бывшего разведчика, оказавшегося без службы, без пристанища, без близких во всем этом огромном равнодушном мире. Но они, супруги Гатлинг, полагая, что испытания, пройденные вместе, сблизили, даже сдружили всех, надеются, что мистер Борисов не откажется отправиться на «Фальконе» в Америку, где ему найдется неплохая работа, ну а дружба с четой миллионеров сразу же доставит солидное положение… ну и так далее.
Реджинальд говорил это и, видя, как Борисов слушает, крутит в руках пустой бокал, как на губах его держится едва уловимая улыбка, уже знал, каков будет ответ. И не ошибся.
— Спасибо, мистер Гатлинг! Я вам очень благодарен, вам и миссис Вивиан, и не сочтите это формулой светской вежливости. Мы в самом деле вместе прошли огонь, воду… невиданные земли, а это дорогого стоит. Да что там говорить! Эти узы сплотили нас на всю жизнь, и я искренне надеюсь, что мы навсегда останемся друзьями, что бы с нами ни было.
Реджинальд растрогался — совершенно непритворно, от души, чуть не до слез. Тоже стал говорить всякие приятные слова… улыбка Борисова стала пошире, он поставил фужер на стол и сказал:
— Я рад тому, что мы друг друга понимаем. И все же вынужден отказаться от предложения.
— А вот теперь, Борисов, мне хочется понять вас больше. Простой вопрос: почему?
— Родина зовет.
— Гм! Да… Но помилуйте, ведь это вам бог знает чем грозит! Тюрьма, а может… э-э… может…
— Смерть.
— Я не говорил этого слова. Но…
— Ничего. Я сказал, значит, сказал.
— Вот именно. Разве хотите вы этого?!
— Нет, конечно.
— Ну так что же?..
— Да все так же. Хоть бы взглянуть на родные края, а там и помереть не страшно. Неохота, слов нет. Но не страшно.
— Простите, я все-таки вас не пойму, — сказал Реджинальд искренне.
Топограф рассмеялся:
— Да я и сам себя иной раз понять не могу! А объяснить тем более.
— Ах, ну да, ну да, загадочная русская душа! Лев Толстой, Достоевский, Чехов… Ну, а если все же попробовать?
— Ну, если попробовать…
Борисов еще улыбался, но глаза его были серьезны.
— Хорошо. Попробую.
И сказал, что еще в Харбине вдруг стал вспоминать тот городок, где служил землемером. Ну что за городок! Деревня деревней. И надо же, потянуло туда. Сто лет о нем не думал, а тут вдруг вспомнил, да так, что не забыть… Ну да ладно, прочь все промежуточные стадии, переходим к выводам. Вывод такой: сейчас, уже после всех наших странствий за тридевять земель и небес, он, Василий Борисов, только об одном мечтает: туда вернуться, вновь стать землемером и ходить по тем местам, мерить те версты, смотреть на те речки, луга, леса… туманы, закаты… Теперь понимаете, мистер Гатлинг?
Мистер честно сознался, что нет. Борисов слегка покраснел от стремления донести мысль до собеседника:
— Ладно, скажу иначе. Вот мне хотелось вырваться оттуда в большой мир. Бурь хотел, как парус одинокий! Ладно. Вырвался. Бури? Получи бури! А сейчас вижу, что мог бы никуда не уходить!..
Он совсем раскраснелся, Реджинальд поспешил и ему плеснуть воды. Картограф сглотнул ее залпом:
— Да! Понадобилось заглянуть за край Земли, чтобы вернуться к тому, от чего ушел…
Лишь после дивных странствий до Василия Борисова дошла простая истина: чтобы войти в живой космос, совсем не обязательно ехать в Африку, Тибет или куда-то еще. Эти места, перекрестки миров, они везде! Они у каждого свои, у каждого из нас должно быть такое место, к которому он подходит, как ключик к замочку. Надо лишь найти это место, этот замочек, а вернее сказать, волшебную дверь. Вот я нашел! Теперь я совершенно уверен, что моя дверь — она там, в том северном краю. Ну да, понадобились годы, расстояния, встречи, разлуки, чтобы это понять. Но я понял. И должен вернуться туда. И попробовать открыть эту дверь, потому что это могу сделать только я. Понимаете?..
Реджинальд вздохнул:
— Вот сейчас, кажется, понимаю.
Он ясно вспомнил слова Борисова, когда-то сказанные тем на катере: о биосферных энергиях, пронизывающих мир, — и постарался передать их по-своему.
Да, в каких-то местах Земли складываются условия, благоприятные для того, чтобы всякий смог преодолеть пространственно-временной порог. Мы в этом убедились. Но можно предполагать, что для иных людей это совершенно необязательно, у них может быть свой маленький портал человек+биосфера, и скорее всего…
— Совершенно справедливо! — подхватил Борисов. — Где родился, там и пригодился.
Человек приживается, прикипает к своему месту, превращается в единое целое с этой экосистемой, вот именно с теми самыми лесами и перелесками, полями, речными туманами, рассветами, осенним солнцем… и постепенно обретает возможность персональных транспланетных переходов через свою малую родину.
— Которая, конечно, неотделима от Родины большой, — закончил он.
Реджинальд задумчиво улыбнулся, вспомнив и другие слова своего друга:
— Россия всегда одна, пусть и под разными названиями?..
— Точно так.
— Да. Понял. Но…
— Но?
— Но, во-первых, ваша гипотеза… э-э… при всей ее оригинальности и даже романтичности… кажется мне слишком, простите, смелой, а во-вторых, пусть даже вы и правы — я не уверен, что вам дадут тихо-мирно жить в вашей идиллической глуши. Простите еще раз.
— Ваши слова резонны, — Борисов встал. — Не спорю. Но я решил. Домой!
— Ну что ж, — встал и Гатлинг. — Ваш выбор…
И выписал картографу очень щедрый чек:
— Надеюсь, это вам поможет.
— Благодарю, — и Борисов душевно распрощался с Реджинальдом и вошедшей Вивиан. На этой ноте и расстались.
Супруги немного погрустили вдвоем, пока никто не видит — признавшись, что не ожидали от себя столь глубоких чувств… Впрочем, долго предаваться лирике им опять-таки не дали.
Примчался Симпкинс, запыхавшийся, взлохмаченный, переполненный критическими новостями. В Катанге идут настоящие бои, доложил он. Притом сам черт ногу сломит в тамошних раскладах, но то, что Ланжилле — один из главных заводил этой бузы, несомненно. Местные должностные лица клянут и кроют его худыми словами, а заодно уж мечут громы и молнии во всю Францию: лягушатники-де, паразиты, всю жизнь только и делали, что палки нам в колеса вставляли, в последнюю войну хоть бы пальцем шевельнули, когда немцы нас на части рвали… И все как один твердили, что лучше скорей отчаливать отсюда, ибо из Катанги может полыхнуть по всей стране, и тогда спасайся, кто может.
Супруги не стали играть с огнем, собрали всех, кратко посовещались и дали команду на сборы. Назавтра никем не провожаемая экспедиция отбыла в Браззавиль, оттуда в Пуэнт-Нуар; Моррелл вновь вступил в командование судном, и суток не прошло, как «Фалькон» взял курс на Нью-Йорк.
И вот миновало два с лишним года…
Участников экспедиции отчасти раскидало по белу свету. Капитан Моррелл все так же бороздит просторы, командуя судами, его бывшие матросы ходят по морям на разных кораблях. Редуотер принял предложение одного провинциального университета с прицелом на руководство кафедрой; Хантер, движимый своими левыми идеями, отправился в Южную Америку лечить бедняков, изредка пишет, уверяет, что нашел себя в оказании бескорыстной помощи обездоленным… Йенсен…
Ну, Йенсен остался верен себе. По возвращении Реджинальд уже сам попытался разговорить его на философские темы, но биолог вежливо уклонился, хотя нет сомнений, что он напряженно размышляет о цели бытия, о жизни и смерти. Но обсуждать это почему-то больше не хочет.
На нет и суда нет, и Реджинальд не стал лезть в душу ученого. А тот через какое-то время поведал, что списался со своим знакомцем Хейердалом и получил приглашение поработать в Полинезии. И приглашение принял.
Ну что ж, в добрый путь — примерно так напутствовали его супруги, на что Йенсен их поблагодарил… помялся немного и вдруг разразился речью:
— Но я бы хотел вернуться. Туда, к перекрестку миров. Я понимаю: мы сейчас не можем правду говорить об этом. Но ведь это было, да! Мы знаем. И это не отпустит нас. Да. И день придет, когда кого-нибудь из нас вновь позовет туда, в живой космос. И мы не сможем сладить с этим. Да и ни к чему! Ведь так?..
Столь замысловато скандинав выразил то, что супруги чувствовали, но в силу сложных психологических причин избегали говорить об этом.
Еще в Леопольдвиле, за день до отъезда, все участники экспедиции, собравшись в номере Гатлингов, со всей серьезностью обсудили ситуацию и единодушно постановили: о живой Вселенной, о зоне перехода в нее объявлять не стоит, даже экипажу «Фалькона». Не поймут. Если честно — мистер Гатлинг перестраховался, держа в уме свой бизнес. Ну вот представьте, начнет он рассказывать деловым партнерам о сказочном мире, летающих демонах, волшебном здании, убегающей человеческой тени, которую невозможно догнать… Да и не один Реджинальд заботился о реноме; никому не хотелось прослыть сумасшедшим, хоть бы и без всякого бизнеса, поэтому прийти к консенсусу было несложно. Да, были в девственных африканских лесах. Да, видели много любопытного. Отчет экспедиции будет опубликован. Кому интересно, читайте.
Но — негласно, разумеется — ни устно, ни письменно ни слова о Земле-2. Рано сегодняшнему человечеству об этом знать.
Ну а Йенсен с присущей ему искренностью вслух обозначил то, о чем другие не решались говорить. Молчать можно. Забыть нельзя. И придет время, когда надо будет вернуться к незаконченной африканской повести.
— Вы совершенно правы, Торлейф, — без улыбки сказал Реджинальд. — Я тоже знаю, что этот день придет. Не знаю лишь когда.
— А для кого-то, может быть, и никогда, — совершенно спокойно молвил Йенсен. — В мире все так меняется! И не в лучшую сторону. Кто знает, что для нас наступит через год? Я ни за что не поручусь.
— Ну, не будем столь мрачны, дорогой магистр!
— Пусть не будем, — согласился тот. — Пусть жизнь покажет.
Ну, вот жизнь и показала. Со времени того разговора, правда, прошло сильно больше года, больше даже полутора лет — но все-таки Йенсен оказался прав.
Сам он так и обосновался в Полинезии, занимался изучением тамошней фауны и флоры, изредка писал скупые письма, супруги отвечали ему примерно такими же… Симпкинс тоже звонил и забегал не так часто — дела, понятно. Он по-прежнему успешно руководил агентством, успевал почти по всему миру, но Африку держал, конечно, на особом прицеле.
Сеть его южноафриканских агентов за это время расширилась, информация поступала исправно. Беспорядки в Катанге, из-за которых пришлось некогда срочно покинуть Леопольдвиль, власти сумели подавить ценой немалых усилий и, по свежим сведениям, пока держат ситуацию под контролем, хотя провинция напоминает наглухо закрытый котел, где идет невидимое миру кипение и бурление… Какую роль в этом играл Ланжилле, с какими спецслужбами он был связан, — выяснить так и не удалось. После бунта и его подавления он исчез. Как в воду канул! Все бросил: шахты, счет в банке, норманнский дворец — и затерялся в человечестве. С ним же пропал и Бен Харуф. Следов ни того, ни другого найти пока не удалось.
И уж конечно, с особым вниманием, даже с ревностью, что ли, Гатлинг с Симпкинсом отслеживали то, что связано с их зоной, с перекрестком миров. Они так и говорили меж собой: «наша зона», «перекресток миров»… Вот только слежка не принесла ничего нового.
Нигде: в печати, по радио, даже в слухах и сплетнях — ни слова, ни полслова за эти годы. Тайны африканского мира так и остались закрыты для «белой» цивилизации. Туземцы, если что и узнавали, с колонизаторами не делились.
Намертво молчали и спецслужбы, не хуже спартанских мальчиков. Ни одного упоминания о двух пропавших экспедициях, о судне «Кассиопея», о разбитом самолете в джунглях — пусть хотя бы на уровне пьяной болтовни в портовом кабаке. Нет! Тема закрыта так, словно какой-то колдун брызнул на нее мертвой водой.
Пытались разузнать и о Борисове. Тоже ноль. Ну, понятно, Советский Союз — особая страна, сильно отгороженная от остального мира. Но хитромудрый Симпкинс и в данном случае нашел лазейки, ручейки информации потекли к нему, однако ничего не донесли о Борисове Василии Сергеевиче, сотруднике девятого отдела НКВД…
Оставалось уповать на годы. На то, что время само все сделает, принесет новости, соберет старых друзей, отправит их вновь на поиск неизведанного, и тогда…
А вот на этом месте мысль Реджинальда бледнела, слабела, и он, разумеется, не знал, что будет тогда. Он просто берег эту мысль как фамильную драгоценность, часто вспоминал давний разговор с женой — о том, что приключения на Острове погибших кораблей были самым ярким событием в их жизни… и вот теперь в шкатулке семейной памяти появился еще один бриллиант, и не только с прошлым, но и с будущим, с надеждой вернуться и открыть для всех огромный незнакомый мир. Конечно, это вовсе не будет волшебная страна, где молочные реки текут вдоль кисельных берегов, конечно, здесь исследователей будут поджидать такие трудности, которых пока и вообразить невозможно, — но ведь это и есть путь человечества: идти вперед, открывать новые пространства, не бояться их неизмеримости! Бескрайний мир, живая Вселенная — это будущее человечества при всех трудностях, да и что там говорить, опасностях, подстерегающих тех, кому предстоит первыми ступить на неизведанные земли, кто и вправду ищет бурь, как тот самый парус… Да кто знает, сколько людей и в наши дни ходят вокруг да около этих открытий, помалкивая о них, отчасти потому, что представляют реакцию окружающих, а отчасти из каких-то корыстных соображений! Но рано или поздно это станет достоянием всех, и для наших дальних потомков этот мир станет столь же привычным, что для жителя Нью-Йорка, ну, скажем, Чикаго. Вопрос лишь в том, когда…
Все это бог весть по которому кругу успел вспомнить и осмыслить Реджинальд в течение нескольких минут. Вивиан, похоже, призадумалась о том же самом, глядя в окно. Супруг проследил за ее взглядом, увидел, что небо, с утра ослепительно-голубое, подернулось легчайшим облачным налетом.
Вивиан повернулась к мужу, улыбка мимолетно тронула ее губы, но в голосе радости не было:
— Странно, не правда ли?.. Вот мы завтракаем, разговариваем, смотрим в окно — все как всегда! А ведь сейчас, в буквальном смысле, вот в эти самые часы происходит перелом истории. И может быть, весь наш мир рухнет… да вот как Рим когда-то рухнул под натиском варваров. Разве это не может повториться? Уцелевшим людям надо будет восстанавливать разбитую цивилизацию, по сути, заново строить жизнь на обломках прежней…
Она вдруг очень явственно представила себе эту картину. Пустые города с замершими трамваями, машинами, с кварталами, зарастающими дикой зеленью, с тоскливым воем ветра в выбитых окнах… Действительно, в этом наполовину одичавшем мире кому будет дело до новой Вселенной, если старую-то не сберегли!.. Разве что несколько стариков, если доживут, будут помнить о том, что они открыли когда-то, но не смогли донести свое открытие, так и остались коротать свой век с никому не нужными воспоминаниями и неразгаданными тайнами.
— Слушай, — быстро сказала она мужу. — А вдруг Борисов прав?
Она имела в виду то, что, возможно, и вправду у каждого из нас есть персональный вход в живой космос: это неотъемлемое качество человека, запрограммированное от рождения. То есть родился человеком, значит, обладаешь такой способностью. Проблема в том, как ее реализовать!
Реджинальд пожал плечами.
— Думал об этом, — сказал он. — Знаешь, я с тех пор ни на день не забываю о том типе, за которым мы гнались…
— ОН?
— ОН. И не могу объяснить почему, но я уверен, что это совершенно реальный человек, нашедший способ подчинить себе переходы от Земли к Земле. Кто? Как?.. Не знаю. Ни на эти вопросы, ни на какие другие у меня ответа нет. Но это на самом деле подводит к гипотезе нашего друга Борисова! По крайней мере, заставляет отнестись к ней всерьез. По-деловому. Ну, а дальше…
И он вновь пожал плечами.
Вивиан молча покивала. Да! Что дальше — неведомо. История на самом деле в эти дни переломилась и… и…
— И нам пока остается только ждать, — закончил Реджинальд.
Теперь он посмотрел в окно так, словно небо могло подсказать ему будущее. Но оно стремительно затягивалось облаками, свет солнца сменился полутенью, с океана потянул холодный ветер — это было видно, а больше ничего.