— И вы пошли, — утвердительно сказал Гатлинг.
— Как видите.
Других вариантов у них не было. Если этого не соображал Мартынов, паривший в стратосфере собственной мысли, то лучше лучшего понимал Слейтон. У мсье одна прихоть легко может смениться другой — сегодня «друзья мои», а завтра моча ударит в голову, и что Мартынова, что Слейтона поминай как звали… Впрочем, Мартынов тоже себе других вариантов не представлял, но совсем по иной причине — он только того и хотел, чтобы поскорей в путь.
Реджинальд с легкой иронией спросил:
— Скажите, а с неким Бен Харуфом вы познакомились?
— А как же!
— Хм… А с вождем племени?
— Ха! Толстый такой, в шелковой хламиде? Коллега!
— Он самый.
— Хе-хе… Вы, я вижу, по моим стопам шли?
— Сами о том не зная, — усмехнулся Борисов и повернулся к Вивиан: — Миссис Гатлинг, я готов снять пред вами шляпу! — И в самом деле с размаху нахлобучил, а затем стянул походную каскетку, приобретенную в Леопольдвиле.
Это был знак уважения за то, как Вивиан Гатлинг угадала суть в вожде Яне-Франце, даже не увидев его. Умный, хитрый, настоящий политикан! Знал куда больше, чем делал вид, и умел видеть разницу между теми, кто посещал его владения.
В частности, Слейтон очень удивился тому, насколько гостеприимным был вождь с американской экспедицией, вплоть до того, что выделил ей пятерых своих. Команде Мартынова — Слейтона он и пальцем не пошевелил помочь. То есть встретить-то встретил, даже покормил без особого шика, но торжеств никаких не устраивал и тем более не предлагал в помощь людей. Вообще, вопросов, по сути, не задавал.
— Хитрая бестия! — Слейтон рассмеялся. — Я это и тогда заметил. Значит, он про эту зону слыхал, и даже очень неплохо слыхал, но ни нам, ни вам ни словом не обмолвился. Пусть, мол, идут, таких не жалко. А какой-никакой толк, глядишь, и выйдет!..
Судя по всему, так оно и было. Ян-Франц, которого никто не обучал системно мыслить, на основании одного только жизненного опыта знал, что вон в той стороне, откуда восходит Солнце, есть заколдованное место, где растут диковинные травы и цветы, бродят невиданные звери, в синем небе могут светить два Солнца, а по ночам звезды падают на Землю, где духи могут показаться человеку в любом обличье…
Конечно, мы не ведаем, так ли именно мыслил вождь, не совсем так или совсем не так. Но так или иначе, это недалеко от истины. В первом случае Ян-Франц посмотрел на экспедицию (Ланжилле также подрядил в нее троих бродяг без роду, без племени, без чести и без жалости), посоображал и решил: ну и пусть идут к черту в лапы. С тем и спровадил.
Это было два года назад. Ну, а сейчас дело другое! Во-первых, новая экспедиция оказалась несравненно более солидной, а во-вторых, и сам негритянский король за это время несколько изменился. Если тогда он видел высшую мудрость лишь в том, чтобы, зная о волшебном мире, держаться от него подальше, то за минувшие годы он понял, что этот таинственный мир надо попробовать познать. Хотя бы из этого ничего не выйдет. Но попытаться следует! И вновь не выдав своего интереса к той роковой земле, он решил отправить в неизвестность пятерых своих с расчетом, что пусть кто-то из них да уцелеет и принесет вождю ценнейшую информацию.
И примерно то же, что проделал Ян-Франц со своими Полем, Пьером и прочими, проделали с Борисовым его начальники.
Они, можно не сомневаться, получили сведения из Берлина о том, что там готовят экспедицию в Конго, ровно туда, по сути, куда пару лет назад с подачи Барченко был отправлен Мартынов и где сгинул без следа. Также вне всякого сомнения, что они расценили происки «Аненербе» как подтверждение правоты Мартынова: ухитрился он нащупать там нечто очень верное… И решили опередить немцев, но так, чтобы они ничего не почувствовали, не насторожились. В результате был отобран очень дельный сотрудник, чье умение добиваться цели было общепризнанным — Василий Сергеевич Борисов. И его отправили, не раскрывая перед ним карт. Не учли они только одного: что со своих высоких постов и чинов будут низвергнуты в прах. Вот так!
— Превратность судьбы, — сказал Слейтон не то с сочувствием, не то с усмешкой, не разберешь. И умолк, глядя в костер, искусно разожженный ровно настолько, чтобы в каменно-земляной глубине пещеры не было зябко.
— Да, ну а что дальше-то с вами было? — напомнил Реджинальд.
— Дальше-то?.. — протянул Слейтон, как бы не сразу оторвавшись от своих дум. Расправил бороду привычным жестом: — Дальше сама сказка! До сих пор была лишь присказка.
Мартынов был снабжен очень неплохой походной лабораторией: барометр, психрометр, набор реактивов, лакмусовая бумага. Он ежедневно замерял данные воздуха, почвы, воды, хмыкал довольно или, напротив, недоуменно хмурился, тер лоб, соображал, разговаривал сам с собой по-русски… Так или иначе, он был компасом экспедиции, худо ли бедно, но продвигавшейся к верховьям Конго (средством передвижения служил достаточно объемистый челнок с легким подвесным мотором). И чем дальше, тем больше исследователь впадал в азарт, занося показатели приборов и реагентов в журнал, потирал руки, подпевал что-то, иной раз разражался сардонически-мефистофельским хохотом. И, разумеется, увлеченный всем этим, он не замечал, что творится в группе.
А творилось неладное.
Трое «силовиков», подобранных Ланжилле в Катанге — два южноафриканца-бура и француз-корсиканец, — общавшиеся между собой на отвратительном английском, были если не прямые разбойники, то где-то недалеко оттуда. Сперва, впрочем, они выполняли свои обязанности хмуро, но без ропота. Потом, однако, уяснив, что чумовой русский ученый в вихре научной страсти тащит их куда-то туда, где Макар телят не гонял, эти урки заволновались.
Слейтон — не Мартынов, он, понятно, заметил все это. И с присущей ему сообразительностью осознал: трое головорезов, глазом не моргнув, прикончат их двоих. Заберут кое-какое имущество, рванут в Леопольдвиль и бесследно растворятся в бескрайнем мире. Ну а бренные останки Мартынова и Слейтона вынуждены будут растворяться в мутных водах притоков Конго.
Сопоставив все это, Слейтон вовсе не пал духом. Напротив, испытал кураж. Стихия интриг для него была все равно что воздух для птицы. Мозги заработали ловко, дерзко, хватко — часа хватило, чтобы план был готов.
Психологически этот план строился на разности этносов и натур. Все трое бродяг, понятно, интеллектом и культурой не блистали, но корсиканец ухитрился отличиться и на этом фоне. Не то чтобы он был глупее буров — но был он бешеный. Кичился тем, что он дальний родственник Наполеона — дескать, все корсиканцы сплетены меж собой кровными узами; при этом был резкий, вспыльчивый до дикости, чуть что не так, багровел, скрежетал, глаза наливались кровью… Слейтон безошибочно сыграл на этих струнах.
Улучив момент, он отозвал Бонапартова земляка под пустяковым предлогом и стал нашептывать:
— Послушайте, Анри… Я вижу, что вы с этими, — кивок в сторону южноафриканцев, возившихся с каким-то барахлом метрах в тридцати, — решили договориться против нас двоих… Ну-ну, только не держите меня за дурака!
Разве вы не заметили за это время, что я зря слова не скажу?.. Ну так вот, я давно понял, что в этой жизни друзей нет, а либо враги, либо компаньоны.
Слушатель заметно напрягся, и Слейтон, мысленно поздравив себя, приступил к главному.
Таинственно понизив голос, он заговорил о том, что те двое не станут, конечно, делиться с чужаком. Найдут момент, оглушат ударом по голове — собственно, даже и убивать не надо, хватит нокаута. Просто кинут обмякшее тело в реку и поминай как звали. Крокодилы да хищные рыбы по-быстрому решат вопрос.
Слейтон говорил, и кураж радостно пьянил его: он видел, что план работает на все сто. Анри краснел, бледнел, шел пятнами, челюсти сжимались, как тиски… Будь он порассудительнее, конечно, он бы задался вопросом: а откуда Слейтону известны намерения буров? — но пламя гнева застлало взор, и потомок императора вдруг сделал то, от чего сам провокатор оторопел.
Вскочив, островитянин с проклятиями ринулся к ничего не подозревавшим африканерам:
— Эй, вы! Свинья! Скотина! Стой!.. — И еще что-то на своем диалекте.
Кто знает, как все это могло бы обернуться, но, на счастье Слейтона, и буры не были вдумчивыми людьми. Они не стали выяснять, отчего взбесился коллега, а ответили ему такой же хамской бранью. Когда она коснулась кого-то из корсиканских пращуров — вроде того, что надо бы их вытряхнуть из могил и изнасиловать, — Анри в ярости выхватил нож.
Обалделые Слейтон и Мартынов ахнуть не успели, как один из буров, вскрикнув, скрючился, упал, другой взревел как бык и бросился на врага, не думая уже о том, что тот вооружен.
Два придурка сшиблись врукопашной, и африканеру каким-то чудом удалось схватить и блокировать правую руку противника — тот не мог действовать ножом, мог лишь биться в клещах захвата, неистово ругаясь и стремясь вырваться. Но бур оказался сильнее — а может, опасность придавала ему сил, он ведь отлично понимал, что стоит французу вырваться, как ему крышка.
Видимо, понял это и раненый. Лежа и зажимая левой рукой рану, правой он выдернул револьвер из кобуры.
В пылу бешенства Анри не сообразил, что ноги — тоже орудие боя, и он вполне бы мог пнуть противника, да так, что тому пришлось бы туго. Но не смекнул. А раненый открыл огонь.
Видно, он боялся зацепить земляка и потому пошел пулять по ногам. Но то ли он вообще был скверный стрелок, то ли ослабел от раны и рука ходуном ходила — но прилетело и чужим и своим.
Первым взвыл и подкосился Анри. Ножа, правда, он не выпустил, но дела его сразу стали плохи. Буру бы в этот момент оттолкнуть противника, отскочить подальше! — да не догадался. И вторая пуля-дура нашла его.
Горе-стрелок попал в дружка удачнее, чем во врага — пуля расшибла левое колено вдребезги. От такого подарка парень отчаянно взмахнул руками, потерял равновесие, а главное — отпустил корсиканца. И тот, даром что хромой, молниеносно чиркнул лезвием по горлу врага.
Кровь брызнула фонтаном. Смертельно раненный повалился навзничь, но торжество хромого Анри, если оно и было, длилось секунды две. Лежащий все стрелял, опустошая барабан нагана, третья пуля ушла в белый свет, а вот четвертая попала так, что полгода будешь целиться — не попадешь. Попала в ключицу, перебила ее, отрикошетила к позвоночнику и разнесла шейные позвонки. Анри умер мгновенно.
А Мартынов и Слейтон в течение нескольких минут стали свидетелями еще двух смертей. Раненый с перерезанным горлом, похрипев по затихающей секунд двадцать, умолк, а стрелявший, из последних сил сделав дело, впал в беспамятство, и спустя минуты три-четыре многоопытный Слейтон констатировал смерть.
Мартынов не мог поверить глазам.
— Это… это что же? Это как же так?.. — бормотал он.
Слейтон сам не ожидал такого оглушительного эффекта от своего хитромудрого предприятия и теперь с некоторым трудом свыкался с мыслью, что назад дороги нет. Возвращаться в Катангу? Вновь начинать жизнь с нуля, с нищебродства по миру?.. Нет, конечно, все это не то.
— Слушай, Март, — сказал он. — Ну-ка, приди в себя! Что вышло, то вышло, не исправишь. Далеко нам еще идти?
— Не знаю, — ошалело, но чистосердечно признался Мартынов. — Надо делать замеры, по ним двигаться… Впрочем, мы приближаемся, это несомненно…
Слейтон понял, что долгих разговоров заводить незачем.
— Ну, ладно! Мир праху, а нам надо идти. Пошли, Март!
Челнок пришлось оставить в безымянной узенькой протоке и двигаться дальше пешком. Оба странника довольно успешно втянулись в ритм пути и шли сквозь джунгли вполне неплохо, отпугивая зверей, разводя костры и экономя запасы провизии и воды.
На взгляд дилетанта, ничего не менялось день за днем: одни и те же тропические заросли разной степени густоты, встревоженные крики невидимой живности. Но Слейтон понимал, разумеется, что Мартынову виднее. Тот не уставал проводить замеры, заносить результаты в журнал, хмуриться или довольно хмыкать — и так, немного плутая, экспедиция все же продвигалась к цели.
И вот, отмахав очередной световой день, мини-группа остановилась на очередной ночлег. Развели костер, скуповато поели мясных консервов и галет, убедились в том, что говяжьей тушенки осталось две банки, а галет одна пачка и совсем по чуть-чуть соли, сахара, кофе… Оба понимали, что ситуацию можно назвать кризисной, но говорить об этом не хотелось: утро вечера мудренее. Стали готовиться к отбою.
Отдых у них был налажен строго по очереди: один спит, другой охраняет. Сейчас первому выпало спать Мартынову, и он быстро вырубился, Слейтон же остался на часах. И вот тут-то…
— Пришли видения, — усмехнулся Хантер. — Галлюцинации.
— Ага, — рассмеялся «президент». — Вижу, знакомо!
— Еще как, — Реджинальд улыбнулся. — Значит, вы стали близки к цели.
— Да, — кивнул Слейтон. — И тишина. Я вдруг обратил внимание, какая тишина вокруг! У вас это было?
— Конечно.
Размышляя об этом, Слейтон не забывал подбрасывать в костер заранее срубленный сухостой, старательно поддерживая огненное статус-кво: тишина или не тишина, но именно пламя очерчивало волшебный круг, недоступный для лесных существ, не смевших приближаться к нему.
А здесь вдруг приблизились.
Странно: Слейтон не успел заметить, как это случилось. Вроде он не дремал, сидел с ружьем, смотрел — но все было темно и тихо, а в какой-то миг он внезапно заметил, что тьма полна светящихся глаз.
Это были именно глаза, не светлячки, не искры. И глаза человеческие. Примерно на высоте человеческого роста, ширина меж ними равна примерно расстоянию между глазами человека. Их было много. И в тот же миг, что он увидел их, он услыхал и голоса.
Но услыхал — не значит разобрал. Он напрягал слух, но так и не смог понять, что они говорили. Неясное бормотание, не то нейтральное, не то угрожающее… он хотел окликнуть Мартынова, но не смог, и пошевелиться не мог, и губ разомкнуть, точно сковала неведомая сила. Оцепенел и только мог следить, как бродят и перешептываются неизвестно о чем невидимые человекоподобные.
А Мартынов вдруг заворочался, глухо забормотал что-то столь же невнятное, что и лесные призраки. Это Слейтона испугало по-настоящему, он мучительно напрягся, чтобы разорвать оцепенение — и разорвал, почти физически, что-то лопнуло, вспыхнув сонмом ослепительных непрочных искр, вроде вспышки фальшфейера — были у них в запасе несколько штук таких.
И точно проснулся. Дико огляделся — ни глаз-огней, ни ропота в джунглях. Костер упадочно тлел, а Мартынов и вправду ворочался и постанывал во сне.
Слейтон поспешил подбросить в огонь дровишек, пламя обрадованно вспыхнуло, а он принялся тормошить компаньона.
— А? Что?.. — ошалело лопотал тот со сна, а когда более или менее пришел в себя, то пожаловался, что спал скверно, хотя вроде бы ничего не снилось, но было противное чувство тесноты, удушья, чего-то темного и жуткого… Впрочем, сны снами, а к несению караульной службы готов — это он заявил твердо.
Слейтон не стал рассказывать о своих видениях, чувствуя себя усталым и разбитым до крайности. Лег и сразу вырубился.
Его ничего не теснило, не кошмарило. Просто провалился в никуда, где ни пространства, ни времени. Секунды не прошло, как его затрясли за плечо, за руку:
— Вставайте! Да вставайте же, взгляните, что вокруг!
Голос Мартынова был сразу и радостный и истерический.
Слейтон вскочил.
— Смотрите! — повторил Мартынов.
Бог ты мой!..
Слейтон если воскликнул так не вслух, то мысленно.
Место, где он проснулся, было совсем не то, где они вчера остановились на ночлег. Хотя костер — вот он, почти потухший, еле тлеющий под налетом серой золы. Но все вокруг совсем другое! Другие деревья, конфигурация местности, даже запахи другие, какие-то более резкие и чистые, что ли, пьянящие, молодые! — это слово назойливо полезло в сознание.
Но ведь экспедиция не трогалась с места, как встала лагерем, так и стоит, вот и костер на месте. Значит?..
Значит, сдвинулась Земля. Как сцена в театре. Прежний ландшафт сместился за кулисы, а новый выдвинулся и занял его место.
А Мартынов неудержимо расплывался в улыбке, переходящей в торжествующий смех.
— Сбылось! — прокричал он, воздев к небесам длинные руки. — Все сбылось!..
Слейтон обвел слушателей взглядом. Откашлялся значительно.
— Здесь я подхожу к самому трудному месту рассказа, — объявил он. — Не знаю, смогу ли я объяснить то, что понимаю.
— Но вы уж постарайтесь, — улыбнулась Вивиан.
— Гм… Сразу хочу предупредить, что это может показаться невероятным. Но я успел убедиться, что это правда. И сейчас попробую убедить вас.
Итак, Мартынов возопил: «Сбылось!..» — и еще много чего орал сумбурного, восторженного и нелепого. А Слейтон не приставал с расспросами, ждал, понимая, что надо выложиться, выкричаться. И верно, Мартынов прокричался, сел, точнее, плюхнулся на землю и уставился на товарища устало, счастливо и глупо.
— Все сбылось, — повторил он.
Вот здесь, конечно, Слейтон попросил объяснений. И получил их. Правда, заставить себя поверить в них было трудно, настолько разительно они отличались от того, что привык думать об устройстве мироздания цивилизованный человек XX столетия.
Все началось много, много лет назад, когда гимназисту Саше Мартынову попалась в руки книга английского писателя Герберта Уэллса «Война миров» — о нашествии на землю марсиан, их битвах с землянами и неожиданной гибели. Саша от повести оторваться не мог, проглотил ее в один день и потом еще неделю перечитывал: то одно место, то другое, то все сразу. И ходил ошалевший, почти наяву переживая грандиозные картины сражений человеческой техники с гигантскими шагающими машинами марсиан.
С этого момента началось его увлечение астрономией.
Конечно, пылкая тяга к космосу была наивным ребячеством — ну а чем она еще должна быть у подростка?.. Но из этого детского увлечения стали вырастать по-настоящему серьезные вопросы.
Собственно, главный вопрос был один, другое дело, что он распадался на множество подчиненных, похоже на то, как большой поток разбегается на ручейки. Вот он, этот вопрос: почему в огромном космосе до сих пор реально не обнаружено никаких признаков не то что разумной, цивилизованной, техногенной, а вообще самой элементарной жизни: бацилл, бактерий, амеб и тому подобного?..
Прочтя «Войну миров», гимназист воспринял как нечто само собой разумеющееся идею марсиан — или, скажем шире, идею внеземных жизни и разума. Ведь это же совершенно естественно, — если мировое пространство полно звездных систем, а соответственно, планет, то по законам вероятности, обитаемых планет, подобных Земле, тоже должно быть немало. Так где же они, где их обитатели?..
Теория вероятностей в данном случае почему-то отказывалась работать.
Да, конечно, Уэллс надолго задал моду на «марсиан» среди писателей-фантастов. Но это беллетристика, вольная игра мысли. Хорошо писателям, они могут играть в самые залихватские гипотезы! Ну а ученые стиснуты жесткими рамками, им не до роскоши свободных идей. И при переходе на научный уровень, к фактам, рабочим версиям и теориям, приходилось говорить, что да, обитаемые планеты могут быть — но как-то так, словно сам говорящий не очень в это верит, поскольку наблюдаемая реальность не дает никаких проблесков жизни за пределами Земли. Что более чем странно: эмпирическое исследование в рамках устоявшейся мировоззренческой парадигмы приводит к тому, что бескрайний мир, в общем-то беспросветно мертвый, единственно лишь почему-то на одной из его окраин в нем оказалась крохотная живая планета — необъяснимая случайность, какое-то нелепое беззаконие в закономерном неживом пространстве.
Все это постепенно сместило фокус интереса от астрономии к биологии, и, окончив гимназию, Саша Мартынов поступил на естественный факультет университета, специализировавшись на изучении живого мира.
Великая война не очень отразилась на жизни и работе студента, хотя, конечно, воспринялась досадной помехой. Он продолжал учиться упорно и азартно, чем глубже вникал в тайны живого вещества, тем сильнее сознавал, как много здесь интересного. А наиболее глубокая тайна — проблема происхождения жизни.
Ясно, что между живым и неживым есть некие принципиальные различия. Ясно, что живое сложнее неживого. Но при этом и то и другое состоит из одних и тех же элементов системы Менделеева, стало быть, где-то в глубинной основе мир все же един. Ну и как найти эту грань, по одну сторону которой живое, а по другую неживое? Почему она вообще есть, эта грань, почему она разделила бытие на два этажа?!
В целом студент нашел себя в науке, отыскал свой путь. Он только-только ступил на него, но видел его отчетливо, данный путь уверенно вел его к статьям, трактатам, монографиям, ученым степеням…
Но тут вслед за войной грянула революция.
Мартынов никогда близко не интересовался политикой, довольствуясь, подобно большинству русских интеллигентов того времени, обтекаемо-либеральными взглядами, отчего февральскую революцию абстрактно приветствовал: права, свободы, Россия будет демократической республикой, браво… Но на жизни и работе молодого ученого это поначалу никак не отразилось, он продолжал работать как работал, хотя революция властно вторгалась с улиц в университетские аудитории и лаборатории.
Упоение демократической республикой слиняло быстро. Месяца не прошло, как налаженная, пусть и сильно притиснутая войной жизнь стала разваливаться с невменяемой быстротой. Исчезли полиция, дворники и извозчики, перестали ходить трамваи, магазины вдруг оказались либо разграблены, либо заколочены, а чаще всего и то и другое вместе. Ну и, ясное дело, пропали электричество, отопление, вода, пришлось вспоминать про свечки, печки, ведра с коромыслами…
— Эх, как это мне знакомо! — вздохнул Борисов без всякой ностальгии.
Правда, если он в самое лихолетье отсиделся в вологодской деревне, то Мартынова революция безжалостно выдернула из университета и погнала по России, как перекати-поле.
Его мобилизовали в Красную армию. Не очень разбираясь в научной специфике, зачислили в авиацию, решив, видно, что если образованный, не важно какой, то должен служить в самых «продвинутых» войсках.
Ну и послужил. Был летчиком-наблюдателем, летал в воздушную разведку, бросал на вражеские войска самодельные бомбы и железные стрелы с оперением — ноу-хау Гражданской войны. Попадал под обстрелы с земли и участвовал в воздушных боях с аэропланами белых… Не верится? Сам потом поверить не мог. Он, лабораторный затворник!.. Ничего, воевал и жив остался.
Так пролетели несколько лет, война пошла на убыль. А в двадцать первом году к комиссару их авиаотряда, расквартированного в крупном губернском городе, обратился начальник местной ГубЧК.
— Слушай! — повелительно сказал он. — Получил я тут бумагу от начальства, запрашивают, нет ли на примете ученых определенных специальностей. Географы, химики, ботаники… У тебя в отряде нет ли таких?
Комиссар наморщил лоб, вспоминая. Вспоминалось туго. Вроде нету?.. Жаль, зараза! Отказывать самому влиятельному в городе лицу не хотелось, но…
И вдруг вспомнил!
— Погоди-ка, — обрадованно сказал он. — Как будто есть один. Что-то вроде ботаника как раз, но точнее не скажу. Говорил, что в уни… университете учился, в такие подзорные трубы смотрел маленькие. Ну, знаешь…
— Микроскопы, — важно понял чекист. — Да, кажется, это то, что надо. Давай его ко мне!
Так летнаб Мартынов отбыл в распоряжение ВЧК.
Нетрудно догадаться, что оказался он в распоряжении спецотдела, где пришелся ко двору. По-новому побежали месяцы и годы, и спустя сколько-то времени он вынужден был признать, что с академической карьерой, по-видимому, покончено. Однако вполне возможным оказалось совершенствоваться в рамках спецотдела. И перед бывшим студентом с новой силой вспыхнула потускневшая за время Гражданской войны мысль: что же все-таки есть жизнь, и главное, как объяснить мертвое безмолвие космоса?!
Не мог он смириться с тем, что мир устроен так несуразно: в необъятном мертвом пространстве абсолютно нелогично вспыхнула и живет одна-единственная крохотная живая точка — планета Земля. Ну не может ведь такого быть!..
И отсюда у него выросло твердое убеждение в том, что в общепринятой картине мира что-то не так. Что-то упущено. Что? А вот на этот вопрос он пока не мог ответить.
Озарение, как ему и положено, пришло счастливым случаем — как «эврика» Архимеда, яблоко Ньютона, сон Менделеева… А именно — в одной из книг академика Вернадского.
Разумеется, и в той, прежней жизни студент Мартынов читал труды корифея и видел, что автор глубоко размышляет о самой сути живого вещества. Но тогда, видимо, он был просто не готов понять глубину мысли. А вот сейчас, читая академика, наткнулся на простую фразу, которая потрясла его.
Суть такова: по мысли Вернадского, живое и неживое вещество есть две разные формы пространства-времени. Вот и все! Жизнь — это иное пространство, не трехмерное, не то, что изучают физика и химия — и время в нем течет иначе.
Простые слова! Но все гениальное просто. Они сверкнули волшебной звездой и все расставили по местам. И высветили то, что пряталось в тени.
Конечно, не может быть живое пространство случайной точкой в бездне неживого. Оно практически безгранично. Но мозг современного человека, Homo Sapiens, по каким-то причинам неспособен воспринимать этот живой космос весь, а видит его как очень редкую россыпь живых планет в темном и примитивном неживом пространстве-времени. До сих пор и вовсе в виде только одной планеты. Это похоже на то, как золотая жила, залегая в глубине горных пород, выходит на поверхность несколькими ответвлениями довольно далеко друг от друга. Один старатель нашел крупицы золота в одном месте, другой в паре километров от него — и думают, что нашли два разных золотых источника. А на самом деле это выходы на поверхность одной и той же глубинной жилы.
Сравнение понятно. Мы, люди, в обыденном жизненном режиме видим мертвую поверхность с редко-редко разбросанными по ней живыми планетами. Настолько редко, что по сей день ни одной другой, кроме нашей Земли, не увидели. Но в будущем астронавты, если полетят за пределы земной атмосферы, предположим, будут лететь долго, долго, могут и встретить живую планету. И когда они опустятся на нее, осмотрятся, попривыкнут… то, к безраздельному удивлению своему, поймут, что оказались вовсе не на какой-то чужой планете, а все на своей же родной Земле, только, возможно, в другой исторической эпохе.
Но полет межпланетного корабля — это движение вслепую, по мертвой поверхности. А возможно ли движение вглубь, в самую «золотую жилу», то есть в целостное живое пространство, соединяющее все планеты-ответвления? Собственно, отчасти мы на это способны, мозг Homo Sapiens смутно улавливает «отзвуки» этого пространства — в снах, возможно, в галлюцинациях, во всем том, что можно назвать «ближним зарубежьем» психики. Но это все неясно, разрозненно, бессистемно… А можно ли сделать так, чтобы это стало системой, не во сне, не в призрачном дурмане, а наяву?
Оттолкнувшись от этого вопроса, Мартынов не сразу, но пришел к мысли о зонах с необычными физико-климатическими данными, где наш мозг в силах «перепрыгнуть» барьер восприятия и ясно увидеть прежде скрытые от него пространственно-временные резервы живой Вселенной.
В розысках, проводимых спецотделом — Бокием, Барченко и другими, — Мартынов угадал ту же мысль, только не додуманную до конца. Его начальство смутно чуяло нечто необычайно значительное в исследуемых местах. Но что?.. — вот этого оно постичь не смогло. А смог сделать это лишь он, Александр Мартынов!
Но, разумеется, он не стал о том никому говорить. Он повел исследования сам… и вся его судьба сложилась так, что привела к этой африканской зоне, полностью подтвердившей его концепции. Она, зона, есть не что иное, как пространственно-временная труба, или, сказать лучше, тоннель, в котором психика человека переключается на восприятие более широкого спектра реальности.
Слушая это, члены экспедиции переглядывались и вынуждены были признавать убедительность концепции Мартынова в пересказе Слейтона. В том числе измененный рисунок созвездий. Через тоннель экспедиция в течение суток перебралась в такое место живого космоса, которое в обычном мире выглядит планетой, удаленной от нашей Земли на черт-те сколько световых лет.
«Президент» подтвердил:
— Вот так. Я здесь… черт его знает, по моим подсчетам, уже пару лет, и за это время убедился, что он мыслил здраво. Голова!
Вивиан внимательно взглянула на рассказчика:
— Простите, вы говорите: был. Это значит?..
— Да, мисс Кинг… простите тоже! Да, миссис Гатлинг. Это значит именно то. Он умер.
Увы! Недолгой была радость Мартынова, увидевшего воплощение своих идей наяву. Ему не сиделось на месте, он вскакивал, голосил чепуху — вот-де, сейчас же пойдем дальше, по этому прекрасному миру, будем полной грудью дышать его вольным воздухом… и прочая околесица.
Прагматик Слейтон с самого начала засомневался в том, что этот новый мир такой уж прекрасный-распрекрасный. Выглядел-то он роскошно, слов нет — он производил впечатление новенького, только что сделанного: так ярко сияло солнце в таком невероятно синем небе… так сладко дышалось чистейшим воздухом, так четко в нем были обрисованы каждая травинка, каждый листочек незнакомых причудливых деревьев! Однако большой и трудный опыт авантюриста подсказывал Слейтону, что очутились они отнюдь не в раю, что от этого мира только и жди скверного подвоха… Ну и совсем прозаический вопрос цепко встрял в мысли: новый мир новым миром, а что мы будем в нем жрать?
И этот мир не замедлил ответить отвратительным скрипучим ревом, донесшимся не из такого уж далека.
— Слышите? — вновь впал в дурацкий восторг Мартынов. — Это голос живого существа!
Ну кто бы спорил. Такой ужасный звук способно издать лишь живое существо, и судя по этому звуку, должно оно быть таким, что как увидишь его, так драпай без оглядки. Да и то может быть поздно, поэтому драпать лучше уже сейчас, еще не видя.
— Март! А ну бежим! Вон туда…
Но Мартынов, чтоб ему пусто было, точно остолбенел от избытка чувств. А существа, заразы — тут как тут.
— Ти-рексы? — хмыкнул Редуотер, невольно тронув забинтованную руку другой.
— Не знаю уж, как они у вас по-ученому называются, — Слейтон усмехнулся. — А Март не успел мне сказать.
Но, конечно, это были они.
— Март! Черт тебя дери! Бежим!!
И Слейтон дернул со всех ног, не дожидаясь компаньона. Но и у того инстинкт взял верх над прихотью научного познания — и Мартынов несся за лидером как вихрь, не чуя под собой земли.
Оба мчались, не озираясь, но им чудилось, что твари вот-вот за спиной, что земля дрожит от их многотонного бега. Так ли это, не так? — они не знали, да и знать, правду сказать, незачем. Беги — и все, и тогда, может, будет шанс.
Инстинкт в таких случаях умнее разума. Потом Слейтон ни за что не мог сказать, отчего они помчались туда, куда помчались. Но домчались до реки.
Река была не широкая, дьявольски быстрая, кристально-прозрачные воды бурлили, пенились — и непонятно, откуда такой бешеный нрав, точно у горной речки. Гор вроде нет, только холмы, а река ярится, аж смотреть страшно.
Секунда замешательства. И тут же тяжелое сопящее дыхание метрах в двадцати-тридцати.
Ну, смерть наша пришла!..
Чудища приближались почему-то не бегом, а шагом, но с каким-то неописуемо сволочным интересом, далеко вытянув шеи, словно два человека были для них занятными объектами исследования.
— Март, вперед! Вперед, если жить хотим!..
И они ринулись вперед.
В первый миг показалось, что ничего особенного. Неприятно, конечно, ощутить на себе враз промокшие ботинки и штаны, но бывало и похуже…
Это в первый миг. А во второй оба с дикой оторопью осознали, что вода в реке ледяная, течение — лютое, и холод так сжимает тело, что оно как будто отнимается, становясь чужим. Слейтон со страхом ощутил, что перестает чувствовать ноги, ступает по дну, как на протезах, а дно все глубже и глубже, а напор таков, что норовит сбить с ног и швырнуть в водоворот. И некуда деваться, только вперед, в кипящий ледяной ад.
— Уй-й-й!.. — взвыл Мартынов, тоже ощутив убийственную хватку холода.
— Б-бросай сн-наряжение! — кое-как простучал зубами Слейтон. — Б-бросай все!..
Он без жалости скинул винтовку, подсумок с патронами, пояс с двумя наганами.
Холод как клещами стянул грудь. Слейтон обернулся. Гигантские уроды стояли на берегу, словно не хотели замочить свои поганые лапы.
Волна плеснула в лицо, Слейтон фыркнул, поплыл, стараясь изо всех сил работать руками и ногами. Мартынов тоже вынужден был побросать все снаряжение, кроме кожаного саквояжа с приборами и журналом наблюдений — это было выше его сил.
Слейтон, тяжело дыша, плыл изо всех сил. Берег, такой желанный, такой спасительный берег! — был уже совсем близко. Течение свирепствовало, но жажда жить была сильнее. Еще немного! Ну, еще! Еще!.. Есть! Есть!..
Подошва правого сапога царапнула по дну. Есть!
Он нашел силы обернуться:
— Март! Держись!
Лицо Мартынова — побелевшее до безжизненности, с закрытыми глазами — неприятно поразило его.
— Март!..
Тот разомкнул веки…
Это был взгляд без слов. С огромным усилием Мартынов взмахнул рукой — и чемоданчик полетел точно в Слейтона, тот едва успел подхватить.
Взмах отнял силы навсегда. Биолог погрузился в стылые воды, какое-то время видно было, как его тело тащит течение, но у Слейтона каждый миг капал на чашу весов жизни и смерти — и, подхватив баул, он ринулся вперед и секунд через десять был на берегу.
День был не шибко жаркий, но яркий, солнечный, в окоченевшем сознании родилось желание поскорее скинуть мокрую одежду, обсохнуть, обогреться…
Но тут же все это как ветром сдуло.
Из недальних зарослей выбрались люди и двинулись навстречу.
— Эти? — Симпкинс кивнул на пещерный выход.
— Они самые, — Слейтон выдавил из себя кривую усмешку: — Наверное, я за эти годы как-то привык к их рожам. Но тогда…
Тогда не то что согреться, в новую дрожь бросило.
Пятеро или шестеро мужчин приближались к пришельцу. И ладно бы, если бы только физиономии у них были таковы, а сами, как говорится, на лицо ужасные, добрые внутри. Так нет же, в руках у них были у кого дубины, у кого копья, и шли они тактически довольно грамотно, стремясь охватить будущую жертву полукольцом.
Заметила жертва и плотоядные ухмылки на лохматых рылах.
«Неужто сожрать хотят?..»
Мысль посетила до странности отчужденно, точно не о себе думал. Примерно так же вспомнил об утопленном оружии. Не сбросил бы его в реке, утонул бы. Но теперь…
Теперь в руках был только саквояж с бумажками, приборами и…
И точно молния сверкнула в мозгу.
Фальшфейер! Здесь ведь должен быть фальшфейер! И спички!..
В мгновенье ока Слейтон распахнул баул.
Есть! Даже два! Есть! И спички есть! О звезда моей судьбы!..
Фальшфейеры были самовоспламеняющиеся, дернул за веревочный хвостик — и вспыхнуло, но спички, бесспорно, это еще лучше. Звезда!..
Ну, люди-дикари, держись!
На лице пришельца заиграла надменная улыбка, и дикари напряглись, безошибочно ощутив, что странный человек вдруг перестал их бояться. Почему?..
А человек, гордо распрямившись, сделал странное движение.
То есть пещерным жителям оно показалось странным. Движение-то было самое простое: держа картонную трубку правой рукой, левой Слейтон дернул запальный шнур.
Из верхней части трубки вылетел негустой сноп искр, пыхнуло дымом — неандертальцы очумели, разинув рты. И это было слабое преддверие перед тем шоком, что им пришлось испытать.
Фальшфейер заработал ручным вулканом, извергая багряное пламя и клубы дыма. Слейтон, держа его над головой, как статуя Свободы — факел, решительно пошел навстречу дикарям.