— …Я многое пересмотрел, передумал. Жизнь заставила. Теперь, когда гляжу в прошлое, удивляюсь… А хотя нет, не удивляюсь уже. Просто вижу, что от прежнего Слейтона не осталось ничего. И от Гортвана тоже. А на свет явился третий. Вот он — глава этого племени, отец родной, царь и бог. Я не хвастаюсь, просто что есть, то есть. Между прочим, — ухмыльнулся он, — я решил, что мне можно именоваться президентом. Так и сделал. И их приучил, они теперь зовут меня «наш президент»…

Так говорил вождь. Он же Гортван, он же Слейтон, бывший преступник-аферист, бывший «губернатор» Острова погибших кораблей, а ныне волею судеб владыка здешних мест, неоспоримый неандертальский гуру и предводитель мирового масштаба.

Последнее можно было утверждать смело, ибо данное племя являло собой целостный мир. Бескрайний, расстилавшийся во все горизонты — их мир, людей этого племени, они были органично слиты с ним, с его видимыми и невидимыми сущностями, дружественными ли, враждебными ли, в данном случае не важно. Главное, они воспринимали его как свой собственный, ойкумену, как сказали бы древние греки. Они вполне отдавали себе отчет в бескрайности мира, сознавали, что за этими лесами, долинами и реками, за дымчатой чертой, смыкающей небо и землю, расстилаются новые долины и леса, их во всю жизнь не пройти, если пойдешь. Элементарные логические приемы неандертальцам были доступны, аналогия и популярная индукция, во всяком случае. И они пролонгировали, что в дальних странствиях им могут встретиться люди. Отчего они и не удивились, встретив их сегодня, более того, восприняли их как добычу, тем более идущую прямо по их неандертальской тропе, на которой хитро сконструирована яма-ловушка. Они же не знали, что это маги, а не люди!..

— Вы уж извините их, — сказал «президент» Слейтон. — Сами видите, что это за умники. Я, когда выстрелы услышал, велел им отправиться на разведку, а они… Ну что с дурней взять! А я как услышал, сразу понял… — Тут он запнулся.

Эту беседу с поправкой на экзотику следовало бы назвать официальным приемом. Президент Слейтон принимал гостей в Большой пещере — именно с такой интонацией, с прописной буквы называл он это помещение. Здесь, разумеется, и горел Вечный огонь — и эти слова были произнесены с такой же интонацией.

С некоторым удивлением путешественники узнали, что климат здесь не очень-то тропический. Да, сейчас лето, и оно жаркое. Зима тоже не слишком холодная, но все-таки зима, со снегом, слякотью, температурой до минус пяти — семи. В таких условиях, конечно, без костра не обойтись. В Большой пещере, стало быть, постоянно горел большой огонь, а в пещерах поменьше зимой можно было от него разжигать костры поменьше — так решалась проблема зимнего комфорта.

Вообще, эти звероподобные люди достигли удивительного умения в сооружении пещер. Не владея знанием классической механики и располагая собственными руками и каменными скребками, они чутьем и опытом поколений нащупали максимально прочную форму пещерного свода, такую и выводили, все на глаз и вручную. Невероятно!

— …сперва поверить не мог, — признался Слейтон. — Но когда увидел, как они работают… то спеси моей, цивилизованного человека из двадцатого века, поубавилось. Бесспорно, во многом мы их превосходим. Но в чем-то они сильнее нас…

В этих словах был резон, Реджинальд мог уже убедиться в парадоксах эволюции. Вообще, он слушал Слейтона с огромным интересом и, хотя где-то придерживал мысль, что все его слова надо делить на два — на три, — особенно признания в том, что он-де, Слейтон, совершенно переменился и стал другим человеком, — разговор шел во вполне приятельском ключе. Если какой-то негатив к бывшему губернатору у Реджинальда и Вивиан был, то за давностью лет выветрился, тем более что теперь «президент» говорил дельные вещи.

У одного лишь Симпкинса здравый смысл боролся с чувством сыщицкого долга: он столько лет искал беглого преступника и вот наконец нашел его, да как нашел! — в совершенно сказочных обстоятельствах, сам бы не поверил, если б не увидел. Невероятным образом умозаключения детектива, в нашем мире выглядевшие, мягко говоря, вздорными фантазиями, в мире этом превратились в безукоризненно подтвердившиеся выводы. Отлично! Так вроде бы самое время взять беглеца за жабры… но ведь не возьмешь.

Симпкинс это превосходно понимал. Вот загвоздка-то! Пришлось смириться, отчего выражение лица детектива было примерно такое, как у человека, увидевшего за пуленепробиваемым стеклом миллион долларов: меньше длины протянутой руки, а руку-то и не протянешь.

Власть Слейтона в племени была безграничной и безоговорочной. Изъяснялся он отрывистыми повелительными командами: «Эй ты!», «Не входить!», «Ждать меня!» — и тому подобное. При этом к английской речи он прибавлял и какие-то грубые, рычащие звуки, надо полагать, слова местного языка.

Реджинальд не преминул спросить об этом.

— Да, — кивнул Слейтон, — язык у них есть. Бедный, убогий, но есть. Говорят они примерно как самое последнее нью-йоркское отребье или негры в южных штатах… Нет! Хуже. Но все-таки могут друг друга понимать… Ну да ладно! Об этом можно бесконечно говорить, а вас ведь, наверное, интересует, как я оказался здесь?

Конечно, это было интересно всем. А Бродманн поспешил всунуться с вопросом о пропавшей немецкой экспедиции: не очутилась ли она здесь. Не видел ли ее мистер Слейтон?

Мистер Слейтон на это загадочно усмехнулся:

— Давайте-ка обо всем по порядку…

* * *

Слейтон начал рассказ с пожара на острове — и миссис Гатлинг очень ярко вспомнила свой сон. Вспомнила — даже не то слово, он вернулся, если не вторгся с пугающей силой, чуть ли не как галлюцинация, пришлось чуть зажмуриться и встряхнуть головой, чтобы сбросить наваждение. Ладно еще, никто не заметил.

Итак, Слейтон условно спасся — смерти в огне избежал, но оказался в шлюпке посреди океана, с небольшим бочонком пресной воды и скудным запасом провизии. Как это расценить: жизнь или чуть отложенная смерть?..

— Именно так и стоял вопрос, — спокойно сказал он. — Я это осознал в полной мере. И стал бороться за жизнь.

Легкое суденышко действительно скользило по водорослям Саргассова моря почти как сани по льду. Нельзя, однако, сказать, что движение стало легкой прогулкой. Пришлось отменно поработать веслами, до пота и кровавых мозолей, пришлось пострадать от жажды и палящего солнца… воду приходилось пить крохотными глотками, а из прихваченных с собой брезента и сюртука удалось сделать нечто вроде шатра, где было адски жарко, зато не жгло прямыми лучами солнца. В сюртук, между прочим, заранее были предусмотрительно и аккуратно, незаметно постороннему взгляду, вшиты с полтора десятка золотых монет — последнее сокровище Острова погибших кораблей…

Гребля, конечно, отняла силы, которые восстановить было трудновато, поэтому, выбравшись за пределы «супа из водорослей», он почти не работал веслами, отдав себя на волю течения. Никаких навигационных инструментов у него не было, но ориентироваться по солнцу, по звездам он умел. И вот, используя подручные светила, он определил, что дрейфует на восток, к Африке, попав, очевидно, в полосу какого-то течения. Прикинув навскидку координаты, расстояния, скорость течения, он установил свое примерное местонахождение — отчего позволил надеждам забрезжить перед мысленным взором. Место оживленное, где проходит множество корабельных трасс…

Словом, можно поздравить Симпкинса. В этой части его версия оправдалась: на третий день дрейфа лодку заметил французский сухогруз «Одиссей», шедший с металлоизделиями в Пуэнт-Нуар. Подобрали, подкрепили: дали поесть, вина выпить; судовой врач осмотрел, сказал, что ничего страшного, легкая степень истощения, устранимая за неделю — впоследствии так и вышло.

В первый день спасенного расспросами тревожить не стали, а вот на второй пришлось объясняться: кто такой, откуда и так далее…

Честно говоря, внятной легенды у Слейтона так и не было. Он превосходно понимал, что в наш век выдумка о том, что спасся с потерпевшего крушение судна, не выдержит проверки радиообменом. Поэтому не осталось ничего другого, кроме как в беседе с капитаном плести туманные кружева о загадочных обстоятельствах, о которых лучше не распространяться… Ну а чтобы молчалось лучше, Слейтон заранее вынул из потайного кармана три золотые монеты и вручил их собеседнику — как он прикинул, это было что-то около месячного капитанского жалованья.

Диалог, конечно, происходил тет-а-тет, в капитанской каюте. Морской волк, провансалец из Марселя, для порядка покочевряжился, пословоблудил насчет всяких там правил и предписаний… но кончил тем, что деньги взял, буркнул нечто вроде «ладно, проехали…».

При этом, однако, он ухмыльнулся так загадочно и нехорошо, что у беглого губернатора заныло на душе.

Поселили его в матросском кубрике, по эконом-классу, так сказать — весь на виду. Все же он ухитрился не греметь своими золотыми, столь надежно они были вмонтированы в подкладку сюртука. Слейтон-Гортван всегда был человеком осторожным, предусмотрительным — жизнь научила. Эти спрятанные под полой золотые монеты были практически всегда при нем, вроде жизненного спасательного круга. И вот пригодились.

Он всегда был настороже, спал очень чутко, вздрагивал от каждого шороха — но матросня вокруг него занималась своими делами и, казалось, не обращала ни малейшего внимания на случайного пассажира… И он постепенно стал успокаиваться.

Зря! Капитан оказался хитрецом из хитрецов. Можно было не сомневаться, что это его рук дело — то, что произошло в самом конце рейса, за сутки до прихода в Пуэнт-Нуар. Только, разумеется, доказать ничего было нельзя.

Вечером, перед сном, Слейтон отправился в матросский гальюн, помещение в самом конце длинного коридора. Сделал дело, вышел, пошел обратно в кубрик. Ни души рядом не было — впоследствии, вспоминая тот миг, он готов был в том поклясться.

И вдруг погас свет.

И в тот же миг кто-то сзади свирепо схватил его за шею, заломил голову назад, стараясь повалить жертву. Слейтон, хоть и ослабевший за время океанских мытарств, был мужик здоровый и в рукопашных схватках не профан, он мгновенно присел, чтобы бросить противника через себя — но получил такой страшный удар по ребрам слева, и не кулаком, а чем-то куда более жестким, что едва не расстался с жизнью.

Сопротивление было сломлено. Явно несколько человек — трое, четверо? — молча, но пыхтя, отдуваясь в темноте, с полминуты зло и умело дубасили упавшего, стараясь, впрочем, не бить по лицу и голове. Затем невидимый старшой кратко цыкнул на подшефных — побоище прекратилось.

Сильные руки грубо обшарили полуживую жертву, быстро нащупали зашитые монеты, вспороли подкладку. Мерзавцы вытрясли все до последнего, убедились в том и поспешно ретировались, на прощанье наподдав по ребрам еще раз. Лежащий Слейтон услышал топот тяжелых матросских сапог по трапу.

Свет вспыхнул. И вновь — тишина и ни души вокруг. Слейтон лежал минут пять — никто не появился, ни одна сатана… Он с огромнейшим трудом встал, кое-как поплелся в кубрик.

Там все якобы уже спали. Подозрительно тихо, неподвижно, ни звука, ни шевеления. Артисты, чтоб им пусто было… Морщась и стараясь не охать, он вскарабкался на койку и стал думать.

Смоделировал возможный завтрашний разговор с капитаном. Так, мол, и так, ограбили, обчистили… Ну что ж, скажет капитан, не сегодня завтра бросим якорь, обращайтесь в полицию. Только…

Вот это «только» и было камнем преткновения. Во-первых, конечно, полиция заинтересуется происхождением этих антикварных монет. Во-вторых, личностью спасенного. Кто таков, откуда взялся в лодке посреди Атлантики?.. И уж конечно, почувствуют шаткость ответов и начнут давить всерьез. Вы этого хотите?

Слейтон отлично представил лицо капитана в этом предполагаемом разговоре — суровое, продубленное морскими ветрами, но с неуловимой насмешкой — и понял, что он в проигрыше. С этим придется смириться. Вообще, хорошо уже и то, что жив остался. Вполне могли бы не только по ребрам прогуляться, но и за борт кинуть на корм акулам… Нет, решили греха на душу не брать, какой-то страх божий еще есть. Ну, спасибо и на том.

Наутро — и матросы ничего, и капитан ничего, и Слейтон ничего. Будто ничего и не случилось. Ближе к вечеру корабль стал на рейде Пуэнт-Нуара, экипаж начал сгружаться на берег. К Слейтону подошел помощник капитана, неофициально, по-товарищески объяснил, как проскочить портовые службы, в том числе и таможенную.

Слейтон сознавал, что, в общем-то, и вправду надо сказать «спасибо» за то, что очутился во французском Конго, а не на дне морском. Правда, ни «спасибо», ни что иное говорить он не стал, ограничился кивком. И навсегда покинул борт «Одиссея».

Советы старпома оказались полезны, да и сам-то Гортван-Слейтон был человек, прошедший огонь и воду, а потому способный пройти и через игольное ушко. Он и прошел. И вышел в Браззавиль, без документов, денег и знакомых, но с полной свободой. Что хочешь, то и делай.

* * *

В этом месте рассказа Слейтон жестко усмехнулся, прикоснувшись к воспоминаниям — и стал разумно, без перегибов хвалить себя за умение выживать в любых обстоятельствах. Конечно, довелось хлебнуть лиха. Но — выжил. Выкрутился. Пролез в игольное ушко.

Он быстро пристроился в Браззавиле — продавцом в лавке местного купца-француза. Торговал лихо, бойко, доходы лавочника стали расти так, что он глаза от изумления таращил: сроду его дрянной бизнес не приносил такого барыша. Ну, а Слейтон, сделав хозяину изрядную прибыль и войдя в полное доверие, в один прекрасный день вчистую сгреб недельную выручку, прибавил к этому то, что прежде подворовывал по мелочам — и только его и видели.

— И совесть меня не мучает, — спокойно объяснил он слушателям.

— Ну, с этим у вас никогда проблем не было, — проворчал Симпкинс.

Столь же невозмутимо Слейтон сказал, что прибыль, принесенная им торгашу, в несколько раз больше украденного, так что со всех точек зрения его, Слейтонова, душа не испытывает никаких угрызений.

Дернул же он из французского Конго в бельгийское, где, как понял из случайно услышанного, возможностей куда больше. И верно, пообтеревшись в Леопольдвиле и даже сумев подзаработать там, где всякий иной на его месте и гроша бы не добыл, Слейтон подался в Катангу, алмазный край. Там никто не интересовался его прошлым: ни администрация, ни сами старатели. Ну, а у него, понятно, дело пошло, через пару лет он сделался владельцем хиленькой, так себе шахтенки… ну а лет через пять был уже респектабельным хозяином солидного предприятия. Под вымышленным именем, разумеется. Под каким?.. Да это совершенно не важно.

Но и тут оказался психологически прав проницательный сыщик Симпкинс! Такая жизнь оказалась Слейтону не по нутру. И не в том дело, что она слишком уж спокойная, размеренная, без авантюр и риска — не такая уж размеренная она и была. Интриги, конкуренция, даже покушения — этого в Катанге хватало с головой. Нужно было уметь лавировать. Слейтон умел.

Нет, дело в другом.

Здесь он, Слейтон, самый рядовой бизнесмен. И он прекрасно видел, что до лидеров здешнего мира, настоящих акул и тигров алмазно-золотого бизнеса, ему уже никогда не дотянуться. А вот этого он вынести не мог. Его натура именно такова и есть, что лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме, как говаривал некогда Юлий Цезарь. Но ради этого первого места Слейтон готов был терпеть любые испытания годы, годы и годы. И он терпел.

— …Так получилось, что я свел дружбу не дружбу, но тесное знакомство с одним из тамошних тузов. Очень своеобразный тип!

Он не успел ничего больше сказать, а Реджинальд мысленно ахнул, и по изменившимся лицам Вивиан и Борисова понял, что те ахнули примерно так же.

И конечно, вождь успел это заметить.

— Что такое? Никак… сталкивались с кем-то похожим?

— Да, — вынужден был признать Гатлинг. Супруги переглянулись, и Реджинальд спросил: — А как звали вашего алмазного туза?

Слейтон внимательно посмотрел на Реджинальда и осторожно, как бы на ощупь, промолвил:

— Его звали Ланжилле. Морис Ланжилле.

* * *

— …Черт возьми! — никак не мог успокоиться Борисов. — Вот уж верно у нас говорят, что мужик задним умом крепок. — Вот теперь вся игра как на ладони. А я в ней — пешка!..

В длинной жаркой беседе шаг за шагом прояснилась картина сложной многоходовой игры, начавшейся лет около десяти тому назад. А может быть, чуть раньше или позже. Во всяком случае, задолго да знакомства Слейтона и Ланжилле.

Невозможно отрицать, что Слейтон — исключительно наблюдательный и сообразительный человек. Общаясь с Ланжилле, он пришел к безошибочному выводу, что лукавый француз как айсберг: на поверхности видна очень незначительная часть его жизни. А большая, она же главная, не видна никому, кроме него самого.

Сначала Слейтон думал, что эта невидимая миру жизнь течет лишь в области экономически-криминальной. Время от времени в Катанге случались всякие странные события, вроде бесследного исчезновения людей, как старателей-одиночек, так и хозяев крупных шахт. Был и исчез, и концов не найти. И подозревать некого. Но совершенно без всяких фактических оснований острое чутье Слейтона, как стрелку компаса, так и тянуло в сторону Ланжилле. И без всякого осуждения, напротив, с сумрачным одобрением: так ловкач смотрит на ловкача, обставляющего лихие дела так, что комар носа не подточит.

— Это было давно, — не преминул оговориться неандертальский президент. — Теперь бы я, конечно, смотрел иначе…

По лицу Симпкинса было видно, что он не верит в это, но промолчит.

Ну а что касается наблюдений Слейтона, то они захватили его. Он стал присматриваться внимательнее, а так как способностями к анализу не обделен, то вскоре перед ним начала разворачиваться еще более захватывающая гипотеза: да ведь Ланжилле-то этот, бестия, похоже, играет в некие шпионские игры!..

Мысль захватила его, прямо-таки не давала покоя. Он превосходно понимал, что вздумай он хотя бы намекнуть миллионеру о своем интересе к данной теме — и можно головы не сносить. Понимал. Но с этим пониманием схлестнулась остро-сладкая, режущая потребность в риске: ну попробуй! Что тогда будет? Ну давай!

Это так пряно будоражило мозг, что Слейтон сознавал, что в какой-то миг да не удержится. И не удержался.

На одной грязноватой вечеринке, с вином, женщинами и немного с марихуаной, они с Ланжилле оказались наедине, оба хмельные, размягченные, завели вполне приятельский разговор, посмеялись. Тогда бывший островитянин и решился.

— Послушайте, мсье Ланжилле! Хочу спросить вас кое о чем. Но…

— Можете без «но», друг мой! — легкомысленно брякнул нетрезвый француз. — Не смущайтесь!

Слейтона смутить было трудно, однако и расстаться с жизнью он не спешил. И все же азарт перевесил.

— Ну хорошо, — помедлив, сказал он. — Но при одном условии: если я ошибаюсь, будем считать, что этого разговора не было. Согласны?

Мсье как будто малость протрезвел.

— Предположим, — сказал он.

Ну и тут Слейтон спросил прямо, прямее некуда: скажите, дорогой Морис, а вы никак не связаны с какой-либо из разведок? Еще раз говорю: я — как могила! Никто ничего никогда не услышит, и если что, этого разговора просто не было в природе, только и всего…

Слейтон несколько торопливо проговаривал все это и видел, что он перешагнул Рубикон. Ланжилле долго и молча смотрел на любознательного собеседника, видимо, трезвея окончательно. И даже цвет глаз у него как будто изменился, потемнел. Слейтон почти физически ощутил, как стремительно и холодно работает мысль магната.

Наконец он разомкнул уста.

— Вот что, друг мой, — сказал он суховато и сдержанно, как начальник подчиненному. — Приходите-ка завтра ко мне часов эдак… да в полдень ровно и приходите. Знаете ведь мой дом?

Слейтон ни разу у алмазного короля не был, но не знать дом того в Катанге было невозможно: изящный, с безупречным вкусом выстроенный в норманнском стиле дворец. Мысль тоже заработала бешено: не пойти?.. нет, лучше этого не делать. Пойти… что будет, неизвестно, но придется пойти.

— Хорошо. В полдень?

— Да.

* * *

Едва только Слейтон ступил в покои, как дверь за ним сразу же закрыли, и он увидел себя в окружении вооруженных людей, и белых, и негров. Старший из них молча кивнул на кожаное кресло. Пришлось сесть.

Через полминуты появился Ланжилле.

— Побеседуем, друг мой, — сказал он, и в тоне его на сей раз была нагловатая вальяжность кота, играющего с мышью. Впрочем, он тут же сказал, что гость ему нравится — он умный человек, а это встречается не часто. И потому мсье Ланжилле не хотелось бы, чтобы он, гость, пропал ни за что ни про что.

— У меня есть шансы пропасть? — малость сдерзил Слейтон.

— Ровно пятьдесят на пятьдесят, — спокойно ответил хозяин. — Да так, что во веки веков никто не сыщет. Но это чисто теоретически. А практически — повторюсь, вы умный человек и примете верное решение. Я уверен. Это не комплимент, не думайте. Нравитесь вы мне, не нравитесь, никакого значения не имеет. Это деловой подход, только и всего.

— Вы хотите предложить мне сделку?

— Скорее работу. Впрочем, не важно. И буду с вами откровенен, заметьте это.

Он в самом деле был искренен, хотя, возможно, чего-то и недоговаривал, а может быть, и перевирал — но это не существенно.

— Да, — сказал он, — я имею старого приятеля в Париже, который связан с русской разведкой. То есть советской…

В этом месте рассказа Борисов понимающе усмехнулся. Слейтон живо обратился к нему:

— Вы ведь русский?

— Да. И как раз по этой самой линии.

И больше того, парижского приятеля тоже знаю, кажется…

Ланжилле не стал юлить перед пленником. Сказал, что, будучи молодым и задорным, легко впутался в шпионские авантюры: было и азартно, и весело, и опять же как-никак денежно. Юный Морис прикатил в Париж за удачей, естественно, с шишом в кармане, хватался за любую возможность срубить франк-другой, вот и спутался с часовщиком. Франк-другой срубил, однако быстро понял, насколько легко в этой сфере в послевоенной Европе приобрести чин покойника. И постарался соскочить с темы как можно дальше — подвернулась Катанга, туда и навострил лыжи. Но адрес часовщика и систему шифра для писем сохранил — на случай, если вдруг скучно станет жить.

Морис сказал это вроде как шутя, но Слейтон догадался, что это не шутка. Самая истинная правда: без риска, без его острой, жгучей приправы Ланжилле, как видно, жить не мог.

Впрочем, много лет пролетело, прежде чем что-то произошло. Приблизительно раз в полгода соотечественники списывались, ничего особенного сообщить друг другу у них не было, только разве что в бельгийском Конго пришлый нормандец сказочно разбогател… Но вдруг однажды от парижанина пришло незапланированное письмо.

В нем он — шифром, безусловно — сообщал, что направляет человека. Нелегала из СССР. Тот, дескать, должен прибыть тогда-то, надо принять его по-хорошему, помочь и так далее. «Ну ладно — сказал про себя Морис. Примем, поможем».

Посланец явился почти точно, с опозданием на один день. Впечатление сразу произвел странное: высокий, худощавый человек в очках, с рассеянным бегающим взглядом. В разговоре казалось, что он не слушает собеседника, будучи глубоко озабочен чем-то своим.

Борисов, слушая рассказ об этом московском госте, сразу начал кривовато ухмыляться, что, конечно, не осталось незамеченным Слейтоном:

— Что, и этот похож на кого-то?..

— Более чем. Как его звали?

Слейтон наморщился:

— М-м… Я-то его звал Март…

— Ну, понятно. Мартынов?

— Точно! Мартынов, да. Из ваших, наверное?

— Из наших, — Борисов сильнее изогнул правый угол рта в ухмылке. И пояснил, что сотрудник спецотдела НКВД Мартынов, которого он, Борисов, знал шапочно, на уровне «привет-привет» — тот был на особом положении, ближе к пресловутому Барченко… И он из тех, кто пару лет назад исчез без малейших объяснений. Естественно, ни один из коллег и бровью не повел, и глазом не моргнул: все люди опытные, знающие, что молчание здесь больше, чем золото. Молчание — это жизнь.

— Ясно. — Слейтон поправил подзапутавшуюся бороду и продолжил рассказ.

Переночевав, этот Мартынов наутро сумел огорошить хозяина, которого жизнь вроде бы усердно учила не удивляться. Но — русские умеют удивлять, это общеизвестно.

— Мсье Ланжилле! — воскликнул гость, нервно подергивая щекой, ломая пальцы и, похоже, не замечая ни того, ни другого. — У меня к вам огромная просьба!..

Просьба заключалась в том, чтобы Ланжилле дал знать парижскому связнику, что никакой Мартынов к нему не прибыл. Все сроки вышли, а его нет. Где? Неизвестно. Пропал без вести! Согласны?

Морис соглашаться не спешил, и тогда Мартынов понимающе замахал руками:

— Да, я понимаю, вы предприниматель, вас интересует прежде всего прибыль! Это очень почтенно, говорю без малейшей иронии…

И пообещал, что прибылью этой он обеспечит мсье на сто лет вперед и даже больше. И детям хватит, и внукам. Только спрячьте меня в своем доме. Умоляю! А в Париж отпишитесь, как я сказал.

Все это говорилось на таком нерве, эмоциональном всплеске, что Ланжилле, прожженный делец и интриган, умевший видеть людей насквозь, не усмотрел в словах, лице, глазах этого человека никакого двойного дна. Но решения не принял.

— Допустим, — нейтрально сказал он. — А вы уверены, что за вами никто не следил? Никто не видел, как вы вошли ко мне?

Мартынов торжествующе рассмеялся:

— Уж поверьте мне! У меня большой опыт!..

Поверить алмазный деятель и в этот раз не очень-то поверил, но заинтересовался. Поселил русского гостя так, чтобы никто его не видел, а охране велел усилить наблюдение.

И было это за несколько дней до разговора со Слейтоном. Никакой подозрительной активности опытная охрана не обнаружила, а неожиданная выходка Слейтона вдруг вызвала в изобретательном галльском уме занятную комбинацию.

За эти несколько дней Мартынов успел много что рассказать хозяину. Он исследователь, много лет работавший с Барченко. Оба — мистики и эзотерики на службе Советской власти, оба занимались проблемой поиска «мест силы»… и на этой почве повздорили. Научные разногласия как-то сами собой перешли в личные: Мартынов нашел, что наиболее перспективным местом является Центральная Африка, Барченко же стоял за Тибет и Крайний Север; оба не заметили, как дискуссия перешла в полемику, аргументы — в ехидные подколки, неприязнь… Одним словом, однажды Барченко вызвал Мартынова и с непередаваемым выражением лица и голоса объявил подчиненному, что мечта его сбылась: он отправляется в свою замечательную Африку. Решение принято, фонды выделены. Этого было непросто добиться, тем не менее он, Барченко, сумел это сделать. Счастливого пути! Ждем результатов.

Мартынов понял, что его сплавляют в никуда. Что ж тут не понять! Барченко развил бешеную деятельность, убеждая руководителей спецотдела отправить конкурента в Африку. И убедил.

Командировали в Африку Мартынова одного — авось там и сгинет. Сам по себе он человек, не особо приспособленный к странствиям, хотя в группе вполне путешествовал, да и вообще жизненную школу прошел суровую. Барченко постарался обставить это как секретность и экономию, но сам-то командированный понимал, что таким образом заклятый друг изощренно отомстил ему. А раз так, то и он решил отомстить не менее изощренно. Хочешь, чтобы я пропал? А я и пропаду! Я не ты, мне власти и славы не надо. Мне главное — себе все доказать. И я докажу!

— Я докажу! — распалясь, бегал он по огромной гостиной «норманнского дворца». — Я не пустозвон с непомерными амбициями и честолюбием!..

Он намекал на Барченко, чей талант якобы заключался лишь в хорошо подвешенном языке и напыщенном апломбе! О нет!.. Он, Мартынов, много лет работал над поисками особых земных зон, с измененными физико-биологическими условиями, где со стопроцентной реальностью могут твориться вещи, невероятные с точки зрения профанного разума. Абсолютно невероятные!

Тут русский исследователь вспыхивал почти библейским огнем, гремел голосом, потрясал вскинутыми руками не хуже ветхозаветных пророков. Хозяин слушал с большим любопытством, кивал и даже поддакивал — хотя кого другого с такими речами на втором-третьем слове слушать бы не стал, а погнал взашей с крыльца.

В огненной убежденности Мартынова неглупый бизнесмен улавливал какую-то правду, которую и в самом деле невозможно принять человеку, не видящему высот и глубин мироздания. А Морис Ланжилле, бесспорно, был человеком, умеющим видеть в мире больше, чем большинство людей. Вместе с трезвостью, расчетливостью, жесткой, подчас и беспощадной деловой хваткой в нем упорно жила потребность в благородном безумии, способном с неожиданной стороны узреть истину куда ближе, ярче и резче, нежели это способен сделать самый тренированный интеллект. С этим в своей бурной жизни мсье Ланжилле сталкивался, знал это. В странном, даже в чем-то нелепом ученом он именно это и увидел и потому не спешил от него отделаться.

И тут как по заказу случился Слейтон со своим хитроумным вопросом. Ну чем не милость судьбы?.. Магната осенило: а вот взять их и отправить обоих в то загадочное место, о котором иерихонской трубой трубил Мартынов! Авось что-то и получится.

Здесь надо сказать, что за эти несколько дней Мартынов успел изрядно просверлить мозг хозяину усадьбы на предмет того, как он вышел на это африканское место. Он упорно изучал, сравнивал, анализировал климатические данные по всей планете — и пришел к закономерным, но от этого не менее удивительным выводам.

— Так сказать, не выходя из кабинета, путем анализа данных я обнаружил несколько мест на Земле, где одни показатели противоречат другим. Понимаете?!

— Конечно, понимаю, — с великолепной легкостью откликался Ланжилле.

— Да! Не могут быть одновременно такие среднегодовая температура, влажность, облачность, атмосферное давление… ну и ряд других факторов. Они всегда сочетаются в определенном порядке. Понимаете?

— Я понимаю все, что мне надо. А что не надо, то и не стремлюсь понять. Сколько таких мест вы определили?

— Несколько, — Мартынов взглянул хитровато. — Но обо всех пока умолчу.

И добавил, что африканская зона показалась ему самой перспективной, там климатические парадоксы выражены наиболее ярко. Ну а Ланжилле, когда подвернулся Слейтон, решил рискнуть. Если угодно — из каприза. А вот так хочу, и все тут! Может быть, деньги на ветер, ибо вложиться в эту экспедицию миллионеру пришлось не слабо. Но так швыряться деньгами он не жалел.