При вооружении группы пресловутая немецкая педантичность проявила себя во всей красе. Все было строго продумано: «штурмовую пехоту» вооружили пистолетами-пулеметами «МП-28», плюс обычные пистолеты или револьверы на выбор (Рейнеке неизвестно почему предпочел достаточно экзотический револьвер Деккера), плюс холодное оружие. Научный и административный состав снабдили мощными длинноствольными пистолетами Люгера, более известными под названием «парабеллум», чьи патроны и отчасти магазины взаимозаменяемы с «машиненпистоле». Эти стрелковые единицы снабжались деревянными кобурами, способными присоединяться к пистолету в качестве приклада, а все оружие, стало быть, может представлять собой небольшой самозарядный карабин. Ну а двум первым лицам, Шеффлеру и Ветцлиху, помимо парабеллумов по штату полагались еще и карманные «вальтер-ППК».

Во вспыхнувшем внезапно бою с динозаврами ученый-биолог Бродманн испытал такой азарт, какого у него отродясь в жизни не было, несмотря на всю увлеченность наукой. И страха никакого. И радостное изумление, что он, Ханс Бродманн, неожиданно, но совершенно закономерно нашел себя. Что он родился на этот свет, чтобы стать не ученым, а бойцом, только в его жизни не было случая это проверить. И вот он, случай, получи! Жизнь перевернулась.

Больше всего прельстило то, что в обстановке боя мозг работал с бешеной нагрузкой и невероятной четкостью. Ханс все видел, все схватывал, все знал — что делать каждую секунду. Он встретил исполинских хищников огнем из парабеллума с прикладом, не самым, может, метким, но уверенным, без паники, и хотя не только его пули, конечно, разили агрессоров, но и его доля в победе была. При этом он успевал зорко отслеживать действия соратников, видел, кто чего стоит — и, в общем, надо сказать, никто труса не праздновал, если кто в глубине души дрейфил, то внешне этого не проявил. Ну а про Ветцлиха и говорить нечего, тот действовал бесстрашно и даже самозабвенно, похоже, что он, подобно Бродманну, испытывал мрачное упоение бурей битвы. Это как-то желчно подхлестнуло Ханса: «Ишь, сволочь! — прорвалось в нем. — Ну постой же!..»

И сейчас, рассказывая, он прервался, до желваков на скулах стиснув зубы. Помолчал и продолжил закаменевшим голосом:

— Я решил: либо я это сделаю, либо я трус. Да. Ну… Это трудно передать.

— Мы вас понимаем, — поспешил подтвердить Хантер.

Бродманн кивнул, не глядя на него.

— Да. Я понял: сейчас или никогда. Уловил момент и стрельнул.

Тут он поднял взгляд и дерзко, с вызовом окинул им соотечественников:

— И не жалею! Эту мразь не жалко. А если кто иначе думает, то черт с ним!

Реджинальд опасливо подумал, что немцы сейчас переругаются и кто его знает, чем все это дело может кончиться… Но, к его огромному облегчению, никто даже не вякнул. Как видно, твердолобый нацист Ветцлих успел опротиветь всем.

Бродманн рассказал: он увидел, как шеф в упоении схватки очутился в рисковой близости к израненному, но еще грозному, разъяренному ти-рексу. И без малейших колебаний точно всадил пулю меж затылком и виском оберштурмбаннфюрера.

Тот, должно быть, и понять ничего не успел. Бац! — свет померк, и все. А в следующий миг страшные челюсти тираннозавра снесли полтуловища вместе с головой, а с этим и последствия выстрела Ханса.

Для ти-рекса это была пиррова победа: весь изрешеченный пулями, он зашатался, издал отчаянный предсмертный вой… Впрочем, это все видели, слышали, повторять незачем.

После рассказа Бродманна все какое-то время молчали, осмысливая услышанное. Наконец Борисов скуповато улыбнулся:

— Ну что ж. Откровенность за откровенность. Теперь моя очередь, насколько я понимаю?

— Правильно понимаете, — ответно улыбнулся Реджинальд. — Просим! — сказал он как оперному солисту.

* * *

Не только в «Аненербе» собрались интеллектуалы, чей проницательный взор в поисках «мест силы» на планете Земля обратился к Центральной Африке. Советские спецслужбы еще со времен легендарного Феликса Эдмундовича Дзержинского проявляли интерес к неординарным событиям, включая поиск тех самых мест, о которых с давних времен ходят легенды: словно бы некие сущности, в обычных условиях стиснутые гравитацией, электромагнитными полями, там, в тех местах вырывались из природного заточения и бушевали, неистовствуя разгулом стихий. Вот эти силы, сущности, стихии и надо выявить и поставить на службу Советской власти.

Данная идея вполне укоренилась в недрах ВЧК-ОГПУ, и особенно настойчивым ее адептом был бывший студент-химик Глеб Бокий, водивший дружбу с одаренным и странным человеком по имени Александр Барченко. Они, должно быть, не один пуд соли съели, прежде чем пришли к твердому убеждению: биосфера Земли полным-полна рассеянных тонких энергий, пока человеком не освоенных. Но их можно освоить, можно подчинить! И кто сделает это, тот сможет обрести могущество, по сравнению с которым покажутся смешными и жалкими потуги Цезаря, Наполеона и тому подобных персонажей.

Неизвестно, кто покровительствовал Бокию на самых высших, стратосферных уровнях партийной и государственной пирамиды. Он начинал свои сумеречные игры, когда в зените власти и славы был Троцкий — тот был повержен, но Бокий не шелохнулся. Был ли он прямо связан со Сталиным?.. Об этом никто в ОГПУ и заикнуться не смел, Василий Борисов, разумеется, тоже, хотя впечатление такое у него складывалось.

Борисов посмотрел на Вивиан, улыбнулся так, как улыбаются друг другу люди, причастные к тайному знанию:

— Сдается мне, миссис Гатлинг, что вы заподозрили нечто в моем рассказе там еще, в «Беатрисе»?..

— Не без этого, — спокойно ответила Вивиан. — Хотя в основном вы говорили правду.

— В нашем деле так и следует, — серьезно сказал топограф. — Начнешь небылицы плести — все погубишь. Легенду мы придумали быстро. Собственно, ничего и не пришлось придумывать…

То, что он рассказал Гатлингам о своей жизни до 1917 года, было чистейшей истиной. Реалист, недоучившийся студент, прапорщик военного времени; топографическая служба Юго-Западного фронта, еще одна звездочка на погонах… все это подлинные факты биографии Василия Борисова. А вот начиная с лета 1917 года факты были иные, и о них рассказчик благополучно умолчал.

Русская революция так трепала, переворачивала, сталкивала и навек разъединяла человеческие судьбы, что на фоне всего этого произошедшее с подпоручиком Борисовым выглядело сравнительно ординарным.

Армия при Временном правительстве катастрофически разваливалась. Солдаты бежали с фронта толпами, кое-кто из офицеров тоже стыдливо давал тягу в одиночку или парой-тройкой. Дисциплина пришла в упадок, никто, по большому счету, не контролировал службу, и подпоручик-картограф, уныло слоняясь по улочкам захудалого галицийского городка, грешным делом подумывал: а не пуститься ли и мне домой, пересидеть там всю эту смуту?.. В таком кавардаке никакой бес тебя искать не станет.

И вот в одной из таких прогулок картографа поймал унтер-офицер, член полкового солдатского комитета.

— Слушай, ваше благородие, — сказал он с развязностью, установившейся за последнее время, — вот хочу тебе доброе дело сделать.

— С чего бы вдруг? — криво хмыкнул подпоручик.

— А нравишься ты мне! Хороший парень, жаль будет, если пропадешь. Что сейчас идет, это еще цветочки, скоро таки ягодки пойдут, что хошь песни пой, хошь волком вой… Ну да к делу! Ты же, я дак понимаю, вроде землемера?

— Можно и так сказать.

— Ну, то-то и оно. Стало быть, есть тебе работенка. Слушай! Я-то сам вологодский…

Слово за слово, унтер предложил ехать к нему в уезд и устраиваться на работу землеустроителем. Мужики, дескать, вот-вот начнут землю делить — так вот тебе самое то! Озолотишься.

— Ну и мне дак землицы подрежешь по дружбе, — тут он хитровато подмигнул. — У меня там брат, отец, крепкий еще старик; адреса дам, свяжешься с ними, помогут на первых порах… Ну как тебе такое предложение?

Последнее слово он произнес с особым вкусом.

Борисов подумал — и согласился.

Тут завертелось колесо революционной бюрократии. Подпоручик получил от комитета бумагу, вроде как командировка и рекомендация в одном лице — и двинул с ней в Вологодскую губернию, в Кадниковский уезд. Где и вправду, к собственному ироническому удивлению, стал землеустроителем, сильно уважаемым человеком, мужики перед ним шапки ломали, кланялись… Привык. День за днем, год за годом проникся неярким очарованием северной природы, полюбил просто так бродить по окрестным полям и лесам, без особого труда свыкся с мыслью, что проведет весь век в этой мирной глуши. Стал подумывать о женитьбе…

Но судьба сделала еще один вираж.

* * *

Как-то землеустроителя срочно вызвал председатель уездного совета — он же тот самый унтер, бывший, конечно. Мужик ушлый, хитрый, он и земли себе оттяпал, и в партию вступил, и советскую карьеру сделал.

— Сергеич! — сказал он, привычно при этом матерясь. — Тут така история…

История заключалась в том, что из Москвы должен прибыть крупный чин ОГПУ.

— Секретят все, мать их! — непечатно приложил председатель. — С каким-то особым заданием, говорят. И надо, говорят, дак поводить его тут, показать округу. Ну а кто лучше тебя это сделает? Ты, дак, образованный, не то что мы, лапти лыковые. Возьмись-ка!

Слегка поломавшись для важности, дав себя поуговаривать, Василий Сергеевич, конечно, согласился. И ужасно любопытно стало: что за секретное задание?.. Тут, понятно, председатель ответно надулся от важности, говорить не хотел, но Борисову раздобыть бутыль самогона труда не составило; такому соблазну Советская власть противиться не смогла, и после второго стакана, окривев и значительно прижмурясь, поведала:

— Эти, брат, секреты, у них все белыми нитками штопаны. Ты, — здесь председатель прищурился сильнее и понизил голос, — ты про клад разбойный слыхал?

— Нет, — удивился Борисов.

— То-то и оно! А сколь годов ты уже здесь?

— Ну, а то ты не знаешь? Седьмой пошел.

— Ага, ага… Ну дак и верно, никто уж и не помнит. Раньше-то старики знали, я сам от деда свово слыхал. Ну а потом война с германцем этим, яти ево, сукинова сына, потом революция да опять война с беляками… Ладно! Ты слушай.

И рассказал, что, по местным преданиям, во времена Гришки Отрепьева и польского нашествия бесчинствовали по округе шайки разбойников, и главарь одной из них спрятал где-то здесь награбленные сокровища: иконы, золотую утварь, драгоценные каменья… Спрятал, а сам вскоре пропал. То ли изловили его верные слуги царя Василия Шуйского и пожаловали двумя столбами с перекладиной, то ли просто сгинул бесследно в погибельном безвременье. Да и какая разница! Главное, клад остался, закопанный незнамо где, будоража мысли, обрастая легендами, привлекая множество искателей, — но так и не дался никому за триста лет. И вот теперь чекисты пронюхали.

Унтер-председатель окосел окончательно, пошел врать чепуху: дескать, дед успел ему шепнуть кой-чего… но Борисов на это не повелся, а наутро уездный голова, опухший и похмельный, сам поспешил признаться:

— Сергеич, ты, мать… это… Я, брат, вчера нарезался, ну и спьяну понес, мать… околесицу. Дак ты того… не думай.

Борисов заверил, что он никакого значения пьяной болтовне не придал; председатель успокоился. А назавтра прибыл высокопоставленный чекист.

Он оказался очень неприметным, бледноватым, стертым каким-то человеком, вежливым, обходительным, немногословным. Изъяснялся правильно, однако все же с неким едва уловимым акцентом — как выяснилось впоследствии, латышским. Дотемна они с Борисовым блуждали по окрестностям, ну и чего греха таить, землемер решил показать товар лицом — то есть себя и свое умение работать.

И показал. Почувствовал, что москвич внимательно к нему присматривается. Понял, что в вопросах, заданных как бы невзначай, есть интерес к нему, Василию Борисову, к его прошлому и профессиональной компетенции. Почувствовал, чуть-чуть вдохнул забытый столичный воздух — и сразу тесной показалась уездная жизнь, с которой уже вроде как смирился и даже нашел свои прелести… Нет! Сразу в душе зажглось что-то, захотелось бурь, ветров и гроз огромного мира, пусть и полного опасностей. Но что за мир, что за Вселенная без опасностей!..

Приезжий чин, побродив с Борисовым, порасспрашивав о том о сем, поблагодарил, попрощался и убыл, ничего больше не сказав.

После его отъезда председатель с землеустроителем вновь за полночь засиделись за самогоном. Соввласть изнывала от любопытства:

— Ну, чего ему надо было-то?

Но Борисову совершенно честно было нечего сказать. Ну, ходили, смотрели, если говорили, то из пустого в порожнее. Вот и все.

— М-м?.. — Председатель сильно выпятил небритый подбородок. — Кто его знат, чухонца, яти его… Может, он что-то такое знат, чего мы не знаем? Точно про клад, про тех разбойников ничего не говорил?

— Ни слова.

— Хм.

После этого междометия председатель умеренно глотнул самогона, долго жевал ломоть хлеба с салом, потом свернул самокрутку, закурил, распространяя едчайший махорочный чад.

— М-да… Ну дак поживем — увидим.

Борисов кивнул, подумав, что лучше не скажешь. Мечтами себя тешить нечего, а что будет, то и сбудется.

— Давай еще по одной, — предложил он.

* * *

Визит московского гостя состоялся поздним летом, в самый разгар уборки урожая. Уехал комиссар, потекли привычно дни за днями, осень овладела северными просторами, сперва осветлила их золотом редеющей листвы, затем занавесила туманами, дождями… и вот уже в пору предзимья прибыла депеша из Москвы: уездного землеустроителя Борисова В. С. откомандировать в Москву, на курсы Наркомзема.

Понятно, что это было для прикрытия. Борисов точно прибыл в Наркомзем, но там, глянув на вызов, попросили обождать, позвонили, и через полчаса прибыл человек в форме и проводил неподалеку, вовсе не на Лубянку, а в самое рядовое, ничем не выделяющееся здание.

Там землемера ожидал знакомый латыш.

— Удивлены? — спросил он с легкой улыбкой.

— Нет, — спокойно ответил Борисов.

— Тем лучше. — Чекист пригласил садиться и без околичностей заговорил по делу.

Он — сотрудник спецотдела ОГПУ, возглавляемого Глебом Ивановичем Бокием. В ведении этого отдела находятся в том числе и странствия в далекие, подчас неисследованные земли, отчего позарез нужны специалисты, владеющие топографией, картографией и тому подобным. Как товарищ Борисов посмотрит на предложение поработать в данном направлении?..

Товарищ Борисов взглянул положительно. Чекист удовлетворенно кивнул — видимо, иного не ждал.

— Ес-сли так-к, то будем оформляться, — сказал он со своим замечательным акцентом.

Через пару дней Борисов был зачислен в отдел, через неделю вселился в комнату коммунальной квартиры на Остоженке, через две на самом деле отправился на курсы повышения квалификации… а полгода спустя, поздней весной, катил в вагоне транссибирского экспресса в составе экспедиции, отправленной в район падения Тунгусского метеорита.

* * *

С тех пор миновало пятнадцать лет.

Борисов втянулся в службу, заработал репутацию одного из самых надежных сотрудников отдела, можно сказать, незаменимого. Отдел занимался много чем, Борисов отлично понимал, что существуют такие направления, о которых он и представления не имеет. Он знал свое: геодезию, картографию, — и знал отлично. А секция их специализировалась на путешествиях, в том числе поиске необычных мест, о коих речь уже шла выше.

Годы пролетели так, что Василий Сергеевич и оглянуться не успел. Он колесил и шагал по белу свету, побывал в тайге, бескрайних степях, среди снежных гор и на немыслимо далеких тихоокеанских берегах. А кроме того, руководители отдела заставляли сотрудников практиковаться в стрельбе, рукопашном бое, иностранных языках, причем все это было жестко: не справляешься? — никто силой держать не станет. Будь здоров, ступай в райотдел, в лагерную охрану, вакансии найдутся. Учили на совесть. Французский, немецкий и английский языки преподавали потертые, помятые жизнью тетушки «из бывших», натаскивая чекистов до уровня свободной беседы… Трудновато приходилось, но Василий Борисов не из тех, кто отступает перед трудностями. По-французски он выучился говорить практически свободно, по-немецки — миттельдойч — неплохо, по-английски — сносно. И практиковался постоянно.

Годы шли, что-то менялось. В окружении Борисова, случалось, исчезали одни сотрудники, появлялись другие. Никто не задавал никаких вопросов: специфика службы, всем все ясно… Ближайшим начальником оставался все тот же латыш, за минувшие годы внешне вроде бы и не изменившийся: человек без возраста. Дослужился он до чина майора госбезопасности, что соответствовало армейскому комбригу. К Борисову у него никаких претензий не было. Тот был по службе безукоризнен, если что и замечал — помалкивал… А замечать в последние года полтора-два он стал то, что наверху затевается нечто очень серьезное.

И не ошибся.

Однажды вечером, когда Борисов с одним молодым коллегой обрабатывали материалы картографической съемки, в кабинете раздался телефонный звонок и знакомый голос произнес:

— Товарищ Борисов, ты чем сейчас занят-т?.. Я-ссно. Передай весь материал сотруднику. Жду у себя через десять минут-т.

Ровно через десять минут Борисов был в кабинете шефа. Тот мельком глянул на часы:

— Оч-чень хорошо. Сейчас мы с тобой идем к руководству.

Борисов кивнул, не став задавать пустых вопросов. Куда идут, зачем? — все выяснится через несколько минут. Да и то насчет «куда» можно не сомневаться: к начальнику отдела, комиссару III ранга Бокию.

Так и вышло.

Комиссар III ранга был высокий худощавый человек с неприятным давящим взглядом. Случалось, на оперативных совещаниях Борисов чувствовал темную силу этого взгляда, стараясь не попадаться на глаза, но сейчас этого избежать было нельзя, и топографа пробрало куда сильнее… Он сразу вспомнил слухи, что ходили про Бокия: что он чуть ли не медиум, владеет тайными знаниями и умениями и что, встречаясь на конспиративных квартирах, он и генеральный комиссар госбезопасности Ягода проделывают нечто такое, о чем простому смертному лучше не знать…

Не успело все это промелькнуть в мыслях, как хозяин кабинета вдруг переменился. Исчезла тяжесть из взгляда, он стал ясным, приветливым, улыбка сделала лицо совсем другим — точно два разных человека успели побывать перед подчиненными в течение секунды.

— Ну-с, Василий Сергеевич, присаживайтесь. Не хотите ли чаю?

По неуловимому движению бровей и век майора Борисов понял, что отказываться не стоит.

— Благодарю. С удовольствием.

Комиссар III ранга улыбнулся шире:

— Превосходно. Разговор предстоит долгий, серьезный, лучше провести его в режиме товарищеского чаепития…

* * *

— …Ну вот, собственно, так.

Интонацией Борисов подвел некую промежуточную черту после рассказа о том, как в беседе в комиссарском кабинете он узнал примерно то же, что в свое время и в своем месте узнал Бродманн. Что в Центральной Африке есть загадочное место… бла-бла-бла… и что следует туда проникнуть. И что эта задача доверена ему, Василию Борисову.

Далее он рассказал, как разрабатывалась легенда «Борисов-эмигрант» и сама операция. Разговор у Бокия состоялся в конце зимы прошлого года, более месяца потребовалось на отработку легенды, подготовку документов, нелегальный переход китайской границы… Через полгода в русской диаспоре Харбина Борисов чувствовал себя вполне уверенно. Покрутившись, пообтеревшись, примелькавшись там, он под католическое Рождество отправился голландским пароходом в Гавр, встретил в Индийском океане новый, 1937 год и к православному Рождеству был в Париже.

Здесь у него имелся контакт: владелец маленькой часовой мастерской близ площади Клиши, давний агент советской разведки, работавший как за деньги, так и за идею — одно с другим у него сочеталось самым преотличным образом. Борисову показалось, что на него ремесленник смотрит как-то особо пристально, словно сравнивает его с кем-то… Но показалось или не показалось, а работу свою часовщик выполнил безупречно: сперва пристроил Борисова в геолого-разведочную компанию, потом счастливым случаем подвернулся Ланжилле, что можно было расценить как подарок судьбы. Срочно собравшись, Борисов отбыл в Африку.

— Хотя…

Он произнес это вслух и умолк.

— Что? — вмиг уловил паузу Реджинальд.

Борисов улыбнулся:

— Хотя уже тогда он мне показался примерно таким же, что и я вам: знает больше, чем говорит. Ну да ладно, не будем забегать вперед!

В Леопольдвиль он прибыл в начале апреля, связь с часовщиком поддерживал письмами — с виду скучноватая необязательная переписка двух рядовых людей. Но, естественно, рутинные фразы несли зашифрованную информацию. В первых двух письмах из Парижа все было стандартно, и ответил Борисов так же. А вот третье письмо…

В нем были тревожные сигналы, причем такие, что ясно: автор не решается сказать о самом важном, чтобы не «подставить» адресата. Это Василий Сергеевич понял сразу, а поразмыслив, понял и то, в каком направлении следует искать разгадку.

Занятый насущными делами, он не очень следил за прессой и радио, а тут спохватился, накупил ворох газет, местных, бельгийских и французских, взялся методично листать их… и нашел, кажется, искомое.

Вот! «Судебные процессы в Москве». Французская газета. Он жадно проглотил статью.

«Да уж…» — таковы примерно были его слова по прочтении.

Он знал, конечно, что еще осенью с должности наркома внутренних дел переведен на должность наркома связи Генрих Ягода и произошло некоторое переформатирование структуры наркомата. В частности, спецотдел стал именоваться Девятым отделом, но Бокий продолжал оставаться его начальником, и майор-латыш был на месте… И вот, похоже, все переменилось, началась некая новая, большая и страшная игра.

Какое-то время спустя Борисов узнал, что арестованы и Ягода, и Бокий, и понял: в Москве началась большая чистка. Сталин убирает все руководство НКВД по одному ему ведомым причинам — и будет заменять устраненных какими-то иными людьми.

А еще через несколько дней пришло очередное письмо от часовщика.

Тот писал открытым текстом, но письмо по прочтении просил уничтожить, надеясь на порядочность мсье Борисова… зная вообще русских офицеров как людей чести — прямо так и выразился. И далее разъяснял, что его куратор, сотрудник советской разведки, назначил встречу в захолустном кабачке, где и поведал, что его срочно отзывают в Москву. Но он не поедет, так как знает: ехать туда — заведомо стать к стенке и получить пулю в лоб. Разведку в целом органы чистят беспощадно, похоже, что на самых верхах решено, что проще прежних в расход пустить да начать все сызнова.

Далее нелегал успокоил собеседника, сказав, что о своих агентурных связях знает исключительно он и с его исчезновением все нити порвутся. Главное, потом не трепать языком, и никто ничего не узнает.

— О! — Часовщик вскинул брови. — А вы собрались исчезнуть?

— Непременно, — весело подтвердил разведчик. — Я к этому давно готов, пути отхода имеются. Благо свет велик! А вы живите, как жили, ничего не бойтесь, но помните: язык за зубами! Это ваша единственная гарантия. Все! Прощайте.

И он исчез, как обещал.

Борисов, запомнив письмо чуть ли не наизусть, скомкал листки, чиркнул спичкой… и рукопись сгорела дотла, вопреки расхожей премудрости.

Все! Он сознавал, что не письмо сейчас сжигает, он сжигает мосты с прежней жизнью. Нет, безусловно, новое руководство в Москве узнает, что есть такой вот Борисов, заброшенный в Экваториальную Африку с такой-то целью. Но как к нему добраться, как найти ветра в поле, иголку в стогу сена — вот в чем штука. Так что остался он наедине с огромным чужим миром, жизнь идет, и что будет, и что делать?..

В этот миг внутренний голос подсказал ему, что лучше не делать ничего. Жить как жил. Все само собой решится, сложится как надо. Ведь судьба умнее нас.

И так оно и сложилось. Американская экспедиция точно с неба свалилась, чтобы привести Борисова точно туда, куда он и хотел. Хотел?.. Да. Если честно признаться себе, то хотел. Только он перестал быть агентом НКВД СССР и действовал на свой страх и риск.

— Страха пока не ведал, скажу честно, — усмехнулся он. — А риск… ну что же риск! Кто не рискует, тот не выигрывает.