Нынешнее руководство Германии давно проявляло интерес к исследованию загадочных, необъяснимых с точки зрения современной науки явлений. Когда и как все это началось — покрыто мраком, достоверно известно лишь то, что группа из нескольких человек, помещаясь в одном кабинете, занималась сбором разнообразных сведений, стараясь не упустить ни единого слуха, ни одного газетного или радиосообщения о чем-то необычном, удивительном, мистическом, хотя бы чуть-чуть, полутенью показывающемся сквозь серую рутину день за днем бегущих в никуда будней.
Должно быть, то была трудная, утомительная… и безумно увлекательная работа: просеивать горы словесного хлама в поисках золотых крупинок сообщений, за которыми в самом деле тренированные опыт и интуиция улавливали что-то истинное, при всем возможном неправдоподобии. Эти сведения откладывались, рассортировывались, анализировались — и так из первичного поиска выстраивалась какая-то система.
Росла и организация, постепенно превращаясь в подобие института. Получила пафосное название «Аненербе» — наследие предков. Секретность ее работы была чрезвычайная, каков был весь объем, вся проблематика — о том наверняка знали лишь считаные единицы, небожители Третьего рейха, до которых обычным людям было не дотянуться во всю жизнь.
Выпускник биологического факультета Берлинского университета Ханс Бродманн был увлечен своей наукой и неизмеримо далек от политики, казавшейся ему пристанищем бездарей и болтунов, неспособных ни к чему серьезному. И когда его, нацеленного на профессорскую карьеру, внезапно пригласили на собеседование невыразительные люди в скучных костюмах, он сразу сообразил, откуда ветер дует, встал в гордую позу и объявил, что он ученый, а не шпион… и все в таком духе.
Заявление такое он сделал отчасти с вызовом, дабы поддеть незваных собеседников. Но те совершенно бесстрастно ответили, что никаким шпионом его никто делать не собирается, а что касается научных исследований, то здесь ему будут предоставлены такие возможности, о коих он пока и не подозревает.
В доказательство неприметный дуэт предложил Хансу проехаться неподалеку. Сказано это было опять-таки ровно, спокойно… но как-то так, что молодой биолог не решился отказаться. Сели в скромненький «Опель-Олимпия», не очень долго колесили по берлинским улицам, вышли у ничем не примечательного трехэтажного здания. Ханс старался держаться независимо, никакого вида не подавать, но потом вынужден был признать, что, скорее всего, подал: напряженно-неподвижным лицом, то красневшим, то бледневшим от того, что неприметное здание оказалось волшебным, построенным не в высоту, а в глубину: ниже первого этажа обнаружился длиннющий, тускло освещенный коридор, от которого ветвились в стороны еще и еще коридоры, мигали лампочки, мягко гудели и урчали невидимые механизмы… и как-то само собой делалось ясно, что таинственные недра простираются вглубь гораздо дальше, чем это заметно.
Двое без слов провели биолога по изгибам подземного полумрака, подвели к какой-то двери — и наконец-то разомкнули уста:
— Вас ожидает сюрприз. Проходите.
Дверь открылась. Ханс напрягся, шагнул…
Да уж! Сюрприз так сюрприз.
Навстречу Бродманну приветливо улыбался его научный руководитель профессор Эммерих.
— Профессор?.. — растерявшись, нелепо пробормотал Бродманн.
— Не ожидали? — Профессор предпочел ответить вопросом на вопрос. — Понимаю, понимаю. Да, это моя инициатива, я решил привлечь вас к работе…
С этого и началось. Не сразу, месяц за месяцем, перед молодым ученым разворачивалась структура организации — не вся, конечно; однако разум, приученный к системному мышлению, вполне мог предполагать, насколько она разветвленная и какие проблемные поля охватывает. Впрочем, профессору Эммериху и его группе более чем хватало их собственной задачи — она казалась необъятной.
Еще на ранней стадии развития «Аненербе» достаточно очевидно обозначилась тема загадочных мест нашей планеты. То есть на протяжении многих лет и поколений постепенно формировались слухи о том, что в таком-то и таком-то месте (биогеоценозе или экосистеме, говоря языком науки) наблюдаются странные, не укладывающиеся в привычные рамки представлений о мире явления. Что это такое, как это объяснить и как это направить на пользу великой Германии — вот задача! Дерзайте, господа ученые, на ваш век хватит, и еще останется.
Так возникло тибетское направление — Шамбала и тому подобное. Мелькнула в разговорах Южная Сибирь, Алтай: дескать, там, по преданиям русских староверов, находится удивительная страна Беловодье… правда, это направление было признано нереальным при всей своей заманчивости. С Советским Союзом в такие игры лучше не играть.
Зато вдруг обозначился африканский вектор. Была когда-то у кайзера колония, германская Юго-Западная Африка, безжалостно отобранная победителями Великой войны в пользу Южно-Африканского союза. Многие сотрудники колониальной администрации потом работали в учреждениях и Веймарской республики, и Третьего рейха… и вот от них-то удалось узнать о слухах, блуждавших среди туземцев: мол, в глубинных землях есть странное место, обиталище таинственных сил, куда человеку забредать опасно. Заинтересовались, стали копать глубже; установили, что концентратом слухов является восточная часть бельгийского Конго. Попытались разузнать подробнее через агентуру в Бельгии… но разузнали только, что чиновники в Леопольдвиле ни черта не знают и знать не хотят. Ну, подумали тогда, что это и к лучшему, сами разберемся, мол.
Стали разбираться, причем через Восточную Африку: Мозамбик, Кению, Уганду. Первые разведчики проникли в дебри, кое-что выяснили. Сведения показались достойными внимания, и через какое-то время напряженная работа ученых и администраторов вылилась в приказ: организовать экспедицию, выделить финансирование, ответственными назначить и т. д., и т. п. Затея не из дешевых: конспирация соблюдалась строжайшая, специальный корабль был оформлен под обычное грузовое торговое судно, экипаж состоял из сотрудников спецслужб, но и им ничего не было известно об истинных целях экспедиции. Пришвартоваться решено было в Мозамбике, португальской колонии: с режимом генерала Салазара Третьему рейху общаться было попроще.
Ханс Бродманн к этому времени давно забыл гонор неофита, трудился самозабвенно. Лабораторное оборудование в «Аненербе» было выше всех похвал, атмосфера научного поиска самая захватывающая, с элементами спортивной страсти, без которых настоящая наука немыслима… что еще молодому энергичному ученому надо? Он отчаянно рвался в экспедицию в Мозамбик, но, к огромному своему сожалению, не попал: слишком много претендентов встали в очередь раньше его. Да и профессор Эммерих придержал:
— Не торопитесь, Бродманн. Там все еще очень сыро, так сказать. Понимаю, понимаю, рветесь в бой, я бы сам на вашем месте рвался. Но… уж поверьте моему опыту. Пока не стоит. Подождем. Ваше от вас не уйдет.
И оказался прав.
Сначала, впрочем, все было превосходно, в полном соответствии с планом. Судно «Кассиопея» встало на рейде в порту Мозамбик, экспедиция тронулась на северо-запад, поддерживая радиосвязь с кораблем. Чего стоил тот поход — не расскажешь, не опишешь, это надо только пережить… Бродманн, во всяком случае, это понял, лишь сам в свое время оказавшись в джунглях: вот тогда-то скупые радиограммы той группы для него превратились в пот, пересохшее горло, отваливающиеся руки-ноги и тому подобные прелести.
И при всем том это было только начало.
Да, идти было тяжко. Да, одного из членов экспедиции свалила жестокая лихорадка, пришлось становиться лагерем, бороться с болезнью, долго ждать выздоровления… Со всем этим более или менее справились. А вот потом пошло вкривь и вкось.
Прежде всего, пока стояли лагерем, леча заболевшего, на них случайно натолкнулись дикие чернокожие охотники — совершенно дикие, наверняка и представления не имеющие о том, что они подданные короля Леопольда. Попробовали с ними обойтись мирно — те не поняли. Пришлось стрелять, не столько для поражения, сколько для острастки; это помогло, аборигены обделались, бежали куда глаза глядят, поняв, что со страшными белыми шутки плохи — но слухи-то уже поползли, да с дьявольской быстротой. Вдобавок к этому экспедицию случайно заметили какие-то оборванцы, сплавлявшиеся по ближайшей реке, золотоискатели или просто бродяги, ловцы призрачной удачи… Они сдуру обрадовались, заорали, замахали и даже поспешили было пристать к берегу — но немцы поспешили скрыться, не входя в контакт, кляня судьбу и не сомневаясь, что африканский телеграф теперь заработает вовсю.
Поэтому радиограммы, передаваемые на «Кассиопею», а оттуда транслируемые в Берлин, носили характер сдержанно-суровый. В Берлине, читая это, покачивали головами, не испытывая радости… хотя старались надеяться на лучшее.
Но не сбылось.
Началось с того, что внезапно прилетело сообщение под полночь: спустя часа полтора после того, как прозвучало стандартное: «Поужинали, готовимся ко сну». Радисты на корабле ничего и не ждали больше, а тут — на тебе.
И ладно, если бы это была информация о некоем пусть тревожном, опасном, но событии! Так нет же, это было черт-те что.
«База! База! — надрывно воззвала вдруг судовая рация. — Вы слышите нас?!»
«Слышим! — мгновенно отозвался старший радист, бывший в этот момент на дежурстве. — Эрих, это ты?» — переспросил он почти машинально, изумленный истеричным радиопочерком коллеги, которого знал как очень спокойного, выдержанного человека.
«Эрих, ты?» — переспросил старший, но ответа не услышал. «Группа! Группа! — полетело в эфир. — Что там у вас?!»
Ответа так и не было. Судовой радист терзал ключ впустую. «Группа! Группа!..»
Без ответа.
Не сказать, что на судне поднялась паника, однако напряжение, бесспорно, возникло. Капитан, научный руководитель и радист не спали, ждали новостей. Сообщили, естественно, в Берлин, там, похоже, тоже не очень знали, что делать, велели безотлучно находиться на связи, в случае чего сообщать мгновенно.
Но ничего не дождались. Под утро начальство пошло спать, радист тоже прилег, посадив за ключ младшего коллегу. Вырубился мгновенно, почудилось, и секунды не прошло, как его затрясли за плечо:
— Есть! Подъем! Есть сигнал, скорей!
Спросонья он вскочил, как очумелый, не разбирая, сон ли, явь ли. На приборной панели отчаянно пульсировала зеленая лампочка. Еще миг — и эбонитовые полушария плотно охватили голову, в уши полился поток морзянки:
«База! База, слушайте нас! Мы… (неразборчиво) …территория. Это не то, совсем не то! Странно…»
И все. Передача оборвалась.
Тщетно старший радист «Кассиопеи» взывал в эфир, не замечая, что кричит вслух, в наушниках, побелевшей щепотью сжимая головку ключа, с силой вколачивая его в медную пластинку контакта. Крик переполошил всех, в радиорубку сбежался командный состав, да так там и торчал, покуда капитан не прекратил бесплодную суету и велел передать в Берлин, что контакт с группой потерян.
Как выяснилось впоследствии, контакт этот так и не был восстановлен.
— Этого я и опасался, — с великолепным спокойствием сказал Бродманну профессор Эммерих. — Этого я и опасался…
И пустился в философию:
— Наверное, мы научились думать лучше, чем туземцы. Наверное. Допускаю. Но в том, что они знают, они мудрее нас. Если они говорили, что там, в этих джунглях, творится нечто странное, чего лучше не трогать, значит, так оно и есть.
Он прошелся по лаборатории, проделал разнообразные мимические движения, резко повернулся к подчиненному:
— Готовьтесь, Ханс. Готовьтесь. Ваша кандидатура одна из первых. Вы ведь этого хотели?
— Да, — сказал Бродманн, честно признавшись, что секунду помедлил, прежде чем сказать это.
Профессор еще побродил по комнате и заговорил, почему-то находясь в дальнем углу и спиной к ассистенту:
— Не знаю, Ханс, что вас ждет. Не знаю. Подозреваю, что придется столкнуться с чем-то неизведанным. Каким оно будет?..
Он развернулся, пошел вперед, строго глядя на подопечного. Тот улыбнулся:
— Но ведь это и есть суть нашей жизни: сталкиваться с неизведанным. А без этого какие же мы ученые! Разве не так?
— Так, так, Ханс, все так… Но все же будьте осторожны. Будьте предельно внимательны!
Тут профессор наговорил кучу благих банальностей, которых мог бы и не говорить; но Ханса это зацепило — казалось, его шеф хочет сказать что-то важное, но не решается и потому метет словесным конфетти… Впрочем, ничего особенного Эммерих так и не сказал, зато оказался пророком: спустя месяц-полтора было объявлено, что вслед за первой экспедицией в Экваториальную Африку отправляется вторая, в составе которой научные сотрудники Шеффлер, Бродманн, Обермайер, бойцы спецназа Фогель, Хофбауэр, Гепперт, Рейнеке, радист Платце и функционер «Аненербе» Ветцлих, человек в довольно значительном чине, вроде бы как оберштурмбаннфюрер СС.
— Ах во-от оно что, — удивленно протянул Симпкинс, — значит, вот кто он! А я-то думаю…
— Да, — твердо сказал Ханс. — Фактически он был главным. Номинально таковым числился коллега Шеффлер, — Бродманн небрежно кивнул в сторону магистра, — но, по сути, возглавлял группу Ветцлих.
Коллега Шеффлер достаточно знал английский, чтобы понимать, о чем говорят, поэтому продолжал сидеть с видом, казавшимся ему высокомерно-независимым, а на самом деле надутым и глупым.
Еще какое-то время ушло на подготовку, тренировки, сколачивание группы, проверку оборудования. В целях скорейшего прибытия на место вторую группу решено было доставить самолетом: «Юнкерс» «Ю-52», обычная рабочая лошадка военно-транспортной авиации рейха. Экипаж, машина, груз — все экстренно подготовили в кратчайшие сроки, и день отлета был назначен. Вернее, утро. Было принято решение стартовать на рассвете. Предстояло совершить несколько воздушных прыжков, при подспорье итальянских союзников, ибо те в значительной мере присутствовали в Африке — с переменным успехом, но присутствовали.
Ночь перед стартом Ханс не мог уснуть, сколько ни старался. И на аэродроме спать не хотелось, напряжение сжигало сон. Но стоило только самолету, ревя моторами, разогнаться, оторваться от полосы, начать набирать высоту — биолог вырубился напрочь, не заметил, как провалился в бездонную темень сна.
Он проспал всю Германию, Швейцарию и почти всю Италию. Первую посадку аэроплан совершил близ Венеции: очень краткую, даже из самолета не выходили, дозаправились и тут же взлетели, чтобы в следующий раз сесть в Бари, на самом юге Апеннинского полуострова. Здесь уже была точка отдыха экипажа, стало быть, и пассажиры поразмялись, перекусили, повалялись в казарме военно-морской базы Regina Marina (королевского форта Италии). Заняло это вечер и половину ночи, около половины четвертого утра был объявлен подъем, под звездным небом, в свете прожекторов «Ю-52» с надрывным ревом разбежался по полосе, поднялся и полетел, как будто в космосе: сверху звезды, снизу звезды, отраженные в воде Средиземного моря… Ну а рассвет над этим морем — нечто необычайное, пылающая величественная симфония, увидишь — не забудешь. Ханс Бродманн и не забыл.
Спустя несколько часов колеса «Юнкерса» коснулись африканской земли, то есть бетона взлетно-посадочной полосы аэропорта Бенгази в итальянской колонии Ливия. Дозаправились, перекусили, чуть отдохнули и снова в путь, теперь над Сахарой, до жути безжизненной, точно летишь не над Землей, а над какой-то чужой планетой. Это было нездоровое чувство, и Ханс не стал смотреть в иллюминатор, отвернулся, задремал вроде бы. А когда ощутил, что самолет пошел на снижение, заложил крутой вираж — очнулся, глянул-таки. Мелькнула тусклая, пыльная, сожженная беспощадным солнцем зелень: оазис в пустыне, оборудованный в аскетичный аэродром подскока. Земляная ВПП, щуплый домишко с радио— и навигационным оборудованием, казарма. Один инженер, два авиатехника, двадцать солдат и приземистый, коренастый, со взглядом убийцы сержант-сицилиец — видно было, что подчиненные боятся его как огня. Здесь только заправились полчаса — и старт: пилоты несколько выбились из графика, теперь нервничали, спешили засветло успеть в следующий пункт, в недавно покоренную итальянцами Эфиопию, где еще действовали партизаны эмигрировавшего в британскую Палестину императора Хайле Селассие.
Уже темнело, когда вусмерть измотанные летчики посадили «Юнкерс» на военной авиабазе к югу от эфиопской столицы Аддис-Абебы. Члены экспедиции выглядели немногим лучше пилотов, и, увидев это, итальянский полковник, командующий базой — подтянутый, солидно-щеголеватый офицер, — наскоро отпустив пару дежурных любезностей, распорядился поскорей организовать ужин и разместить гостей на ночлег.
Вырубились мгновенно. Во всяком случае, Бродманн как лег, так и отключился. А проснулся от пронзительного воя сирены, криков и стрельбы.
— Что такое?! — обалдело вскочил он, ни черта не понимая.
— Тревога! — рявкнул Хофбауэр уже с оружием и в боевом снаряжении. — Сидите здесь!
И выбежал.
Ханс мало-помалу очухался, увидел рядом с собой Феликса Обермайера. Тот был примерно в таком же огорошенном состоянии, и Бродманн понял, что спрашивать о чем-либо бесполезно.
Сирена смолкла, но стрельба усилилась, отчаянные выкрики тоже. Потом громыхнул взрыв не то гранаты, не то мины, и оба ученых проворно присели. И тут же в помещение вбежал Шеффлер.
— Бой идет! — задыхаясь, выпалил он. — Эфиопы напали, союзники отбиваются. Наши им на помощь бросились. Велели быть начеку, так что оружие наготове держите.
Научный персонал «Аненербе» военному делу обучали, но все же в данном случае ученых от огневого контакта решили оградить. Они сидели в казарме, напряженно вслушивались в бушующую ночь. Стрельба пульсировала, металась по периметру базы, то громче, то тише, то левее, то правее… и вот в целом начала стихать. Сперва такое впечатление могло показаться обманчивым, но минут через пять стало ясно: бой кончается. И наконец кончился.
Тогда снаружи послышался деловой шум: рокот моторов, сердитые командные голоса, беготня… Ученые решили выйти во двор.
На базе все было в беспокойном движении. Ворочались прожектора на крышах казарм и на вышках, выхватывая из тьмы разрозненные эпизоды происходящего: пробежал, придерживая рукой пилотку, посыльный; рослые карабинеры, бряцая подкованными сапогами по бетону, протащили на плащ-палатках убитых; конвой прогнал кучку пленных эфиопов… Появился свирепо сжавший зубы полковник — губы как две бесцветные нитки. С ледяным бешенством рявкнул что-то молодому офицеру, тот козырнул, побежал, исчез из круга света. Слышно было, как в темноте уже он заорал нечто воинственно-сердитое.
Обермайер, знавший итальянский, странновато хмыкнул:
— Однако. А ведь знаете, коллеги, они хотят пленных-то того… расстрелять.
— Да ты что?! — Бродманн похолодел, прямо-таки ощутил, как кровь отхлынула от лица, от пальцев, они стали как чужие. Он ринулся, не соображая куда, но Шеффлер и Обермайер перепуганно вцепились в него с обеих сторон.
— Т-ты куда?! — зло прошипел Шеффлер. — Стой, не дергайся!..
— Да, — горячо поддержал Обермайер, — не вмешивайся! Это их дело… война, в конце концов.
Ханс знал, что формально война кончилась, но… конечно, коллеги правы, как бы это грустно ни было.
Прожектора по команде свели все лучи к глухой каменной стене, ярко осветив ее, как в цирке. Конвоиры вытолкали пленных на эту «арену», выстроили в ряд вдоль стены, торопливо отбежали.
— Carica! — раздалась команда («Заряжай!»).
Хансу чудилось, что он видит на черных лицах обреченно-равнодушное выражение: эти люди уже морально перешагнули грань, отделяющую их от мира, жизнь от смерти. Они уже были там, по ту сторону… Но, может, это лишь почудилось, кто знает. Ученый не успел разобраться в собственных чувствах.
— Fuoco! («Огонь!»)
Хлестнул залп — вспышки, грохот. Пленные мешками повалились кто куда, как бы нехотя, ничуть не эффектно, не картинно, а так, словно их заставили играть в скучную неинтересную игру.
Хансу с содроганием в душе хотелось отвернуться, не видеть того, как стрелки добивают упавших контрольными выстрелами, а еще лучше — уйти… но интуиция безошибочно подсказала, что демонстрировать свободомыслие и гуманизм под всевидящим оком Ветцлиха ни к чему.
А он, собака, тут как тут. Окинул ученых нарочито равнодушным взглядом, в котором несложно было прочесть испытующе-суровое начальственное превосходство: это, дескать, вам, штафиркам, не с колбами-пробирками в лабораториях играться! И это лишь начало. Поглядим, как дальше будет!..
Именно в данный миг Ханс Бродманн остро возненавидел этого нациста.
Наутро хмурые невыспавшиеся немцы собрались близ самолета. С краткой речью выступил Шеффлер, по указке Ветцлиха, понятно. Уныло пробубнил расхожие истины о том, что предстоит последнее плечо перелета, а потом непростой путь по джунглям… поэтому дисциплина, дисциплина и дисциплина, малейшее отклонение от которой будет жестко пресекаться. Ну и так далее.
У Ханса на душе было прескверно, а рожу Ветцлиха он видеть не мог. Но куда ж деться! — приходилось и видеть, и улыбаться, и вообще держать себя как можно бодрее. Но в меру, конечно; та же самая интуиция шепнула биологу, что грубой игрой Ветцлиха лишь насторожишь. Если играть с ним, то играть надо тонко.
Взлетели. Через какое-то время выжженная «марсианская» земля Эфиопии сменилась под крылом саванной, затем джунглями. Все шло нормально, моторы гудели ровно, пилоты рулили, штурман сосредоточенно возился с картой, приборами и радиосводками. Поколдовал со всем этим, поделал глубокомысленное лицо и двинулся наконец к Шеффлеру.
— Смотрите, магистр! — проорал в ухо, перекрикивая гул. — Вот это место, откуда они радировали в последний раз. А вот площадка для посадки подходящая! Совсем рядом! Минут через десять будем над ней.
Магистр важно кивнул, как будто от него что-то здесь зависело. Штурман ушел к пилотам, коротко переговорили, вместе взглянули на карту, и самолет начал плавное снижение.
И верно, вскоре в плотной лесной зелени, сверху похожей на мох, обозначился просвет необычно правильной прямоугольной формы, словно кто-то расчищал эту площадку неизвестно для каких целей. Во всяком случае, для посадки она оказалась подходящей.
КВС (командир воздушного судна, он же первый пилот) взял управление на себя. Снизился до бреющего, прошелся над площадкой раз, другой, кивнул: будем садиться! Взмыл до нужной высоты, зашел на глиссаду и ровно по ней, впритирку над вершинами деревьев, ювелирно скользнул на поляну, колеса коснулись земли, самолет побежал, крепко подскакивая, но, в общем, сносно, сбавляя ход точно так, как надо…
И все было бы хорошо, если бы не случайность, предусмотреть которую было невозможно.
На сравнительно ровной поверхности поляны оказалась какая-то не то канава, не то выбоина, куда и угодило правое колесо шасси. Аэроплан вдруг содрогнулся, нырнул вправо, подскочил, что-то пугающе хрустнуло, правая плоскость упала, и ее край сработал как игла циркуля: самолет с силой развернуло, несмотря на то, что пилоты, матерно взвыв в две глотки, отчаянно вцепились в штурвалы, пытаясь сладить с одуревшей машиной.
Ну и в какой-то мере сладили. Левое крыло не врезалось в деревья, замерло в метре от них. Пассажиры, хоть и пережили секунд десять шока с хаотичным швырянием по салону, остались целы и даже, по существу, невредимы. Но самолет, конечно, был испорчен безнадежно.
Выбрались наружу. Бродманн зачем-то пошел взглянуть на поврежденное шасси. Смотрел довольно долго, слыша, как вокруг лаются злобные голоса.
Сперва картина и звук у Ханса — видимо, от потрясения — как-то не срастались, существуя отдельно друг от друга. Он очумело стоял, смотрел, понимал, что летательный аппарат в данных условиях восстановлению не подлежит, и не понимал, что значат эти голоса… Понадобилось сделать усилие над собой, чтобы сомкнуть то и это, и окружающее вновь стало единым целым.
Оказалось, что ругань носит и технический и ведомственный характер.
Ветцлих, уже не стесняясь, поносил летный состав на чем свет стоит: разгильдяи, угробили машину — и все такое. Те огрызались вяло, но упрямо. Ссылались на то, что все они делали правильно, по их летной науке, но от случайностей никто не застрахован… Кто же мог предугадать, что эта чертова яма окажется в этот самый миг в этом самом месте?!
Здесь они, на взгляд Ханса, были правы, но разъяренного эсэсовца это не остановило. Он злобно заявил, что еще разберется как следует со всеми по прибытии в Берлин, а пока велел экипажу забрать из самолета все, что можно забрать, уничтожить документы, карты и тому подобное и передать по рации координаты места посадки на «Кассиопею». После же всего этого экипаж поступает в распоряжение экспедиции и отправляется вместе со всеми по запланированному маршруту.
Это приказание необыкновенно возмутило служащих Люфтваффе. Вернее, возмутился КВС, двое прочих угрюмо молчали, но видно было, что они всецело поддерживают своего командира.
— Что? — с убийственной иронией осведомился шеф-пилот. — Мы не ослышались?
— Нет, — примерно таким же тоном отпарировал Ветцлих. — Не ослышались. Собирайте приборы, документацию, вообще все ценное, связывайтесь с «Кассиопеей» — и идем дальше.
Командир обернулся, ища поддержки подчиненных — и однозначно нашел ее во взглядах и выражениях лиц. Убедившись в этом, он заговорил в непередаваемо вычурных выражениях:
— Во-первых. Руководитель экспедиции не вы, герр Ветцлих, а магистр Шеффлер, и приказы должны исходить от него…
— Во-первых, — прервал Ветцлих, — я заместитель руководителя. Но хорошо, пусть вам прикажет магистр Шеффлер. Это во-вторых. Скажите им, магистр!
Шеффлер нудно промямлил нечто вроде: да, нужно двигаться дальше, это необходимость…
— Вам нужно, — отрезал шеф-пилот, — вы и двигайтесь. А мы свое дело сделали. Вас доставили по назначению, и все на этом. У нас свое руководство, мы сейчас ему доложим и будем ждать указаний.
Тут Шеффлер повысил голос, настаивая на том, что, согласно инструкции, в случае непредвиденных событий экипаж поступает в распоряжение начальника экспедиции. Ветцлих мрачно и одобрительно кивнул, подтверждая это.
Однако летуны попросту послали магистра подальше — не прямым текстом, но по сути. Мы никаких ваших инструкций не знаем, заявили они. У нас своих столько, что голова пухнет. И мы вам не подчиняемся. Следовательно, идите-ка вы всякими окраинами, обочинами и прочими буераками.
Последнее, правда, произнесено не было, но подразумевалось более чем прозрачно.
В этом месте рассказа Ханс язвительно усмехнулся и сказал, что в данной ситуации во весь рост проявился роковой недостаток немецкого мышления: тщательнейшая, скрупулезнейшая проработка плана мероприятия, при которой полностью упускается из вида один, но важнейший фактор — что и сносит к чертовой матери весь трудолюбиво выстроенный план. Ну, например, как если бы ненастным летним днем человек пошел гулять в парк, детально продумав, какие он аттракционы посетит, до пфеннига подсчитав, сколько денег потратит на пиво и мороженое — и при этом даже не сообразил бы взять с собой зонтик, в результате чего вынужден был вернуться промокший до нитки, не дойдя и до входа в парк.
— У нас в таких случаях говорят: слона-то я и не приметил, — усмехнулся Борисов.
Бродманн кивнул: да. Очень верно сказано.
Вот и в данном случае руководство глубокомысленно мудрило над составом и снаряжением экспедиции, до одурения анализировало качества кандидатов… и не удосужилось, отправляя в путь представителей разных ведомств, согласовать их действия в непредвиденных обстоятельствах.
Коса нашла на камень. Пилоты Люфтваффе плевать хотели на сотрудников «Аненербе», конфликт нарастал, и в какой-то момент Бродманн вдруг с дурным, противно-холодным чувством понял, что просто так это не кончится.
— Ну хватит! — рявкнул наконец КВС. — Все, ребята, пошли! Докладывать надо.
Он развернулся и пошел к самолету. Доли секунды помедлив, пошли за ним второй пилот и штурман.
— Стойте, — замороженным голосом произнес Ветцлих, не дожидаясь реакции Шеффлера. Тот беспомощно молчал, а шеф-пилот выразительно хлопнул себя ниже спины и, не оборачиваясь, громко выкрикнул:
— Поцелуй меня сюда! — и заржал еще громче.
Кто знает, что было бы, если бы он не сказал так. Может быть, то же самое. А может, что-то другое. Но он сказал — и Ветцлих не то чтобы побледнел, а как-то даже посерел, лицо его стало точно каменное. И голос стал другой.
— Стой! — прогремел он так, что на этот окрик нельзя было не обернуться.
Трое обернулись. И замерли.
В руке оберштурмбаннфюрера — как по волшебству! — возник пистолет. «Вальтер-ППК». Бродманн судорожно сглотнул, не веря в происходящее… но поверить пришлось.
Тем более что время услужливо предоставило ему такую возможность. Оно как будто тормознуло, растянулось, Ханс видел, как медленно поднимается рука с пистолетом, как меняются лица летчиков — они, вероятно, тоже отказывались верить в то, что видят. А Ветцлих не отказался. Его палец твердо лег на спуск, твердо нажал.
Это все было замедленно, тягуче, но без малейшей задержки, без тени колебания. Спусковой крючок преодолел невидимую грань, меняющую ход событий.
Выстрел!
Шеф-пилот, странно взмахнув левой рукой, упал навзничь, второй пилот обалдело застыл. Зато штурман, пригнувшись, мгновенно выхватил ствол.
Кто-то выкрикнул что-то — может, сразу несколько что-то крикнули, черт знает. Гепперт и Фогель вскинули автоматы — у обоих были «МП-28», — стрельба грянула стремительно, припадочно и наповал.
В общем грохоте смешались одиночные выстрелы и очереди, и почти одновременно в траву повалились трое: оба летчика и Гепперт, — после чего не блиставший умом Фогель дал еще длинную очередь по упавшим членам экипажа, пули скосили траву не хуже усадебной газонокосилки.
— Стой! — рявкнул Ветцлих. — Куда палишь?! Болван!
— На всякий случай, — сдуру брякнул Фогель. — Для надежности!
Ветцлих обругал его еще раз, но скорее по инерции.
— Обермайер! — крикнул он. — Посмотрите раненого.
Штатный врач занялся Геппертом, раненным, очевидно, крайне тяжело, находившимся на грани потери сознания. Усилием воли он приоткрыл глаза, но взгляд был мятущийся, расфокусированный… его хватило на несколько секунд, затем веки сомкнулись, лежащий потерял сознание.
Обермайер выпрямился.
— Безнадежен, — без обиняков сказал он.
— Сколько протянет? — спросил Ветцлих.
Феликс пожал плечами:
— Час-другой. Но если качественно оказать помощь… и за жизнь он, похоже, цепляется изо всех сил… часов пять может протянуть.
— Гм… — промычал оберштурмбаннфюрер. — Пять. Это плохо.
Больше он задавать вопросов не стал. Шагнув к раненому, резко перекинул того лицом вниз и выстрелил в затылок.
Это было так быстро, что никто слова не успел молвить. Да что там слова! — встрепенуться не успел. Все стояли, как вбитые в землю, включая трех спецназовцев.
Ветцлих обвел всех взглядом палача.
— Необходимость, — сказал он. — Надеюсь, всем ясно?
Вряд ли молчание было в данном случае знаком согласия, но возразить никто не посмел. Оберштурмбаннфюрера это устроило:
— Хорошо. Платце, свяжитесь с «Кассиопеей». Объясните, как было дело. И мы выступаем по маршруту. У меня все.
Воспоминания не просто дались Бродманну. Он потемнел лицом, скулы выступили резче. Умолк. И все молчали.
— Ну… и что дальше? — осторожно подтолкнул Реджинальд.
— Дальше?.. Ну дальше вы примерно знаете. За одним исключением.
И он странно усмехнулся, сказав про исключение.
Маршрут первой экспедиции был в целом известен второй, и она отправилась по предполагаемому следу. Моральная атмосфера, конечно, была тягостная: никто никому не доверял, и какие мысли были в голове у каждого, одному богу известно, при том что внешне все старались бодриться.
— Это видно было, — сказал Борисов.
Бродманн вздохнул:
— Что делать!.. И я старался не подать вида. Как будто мне все нипочем.
По дальнейшим словам Ханса, Ветцлих на всех смотрел, как упырь на жертв, пытаясь определить, кто как отреагировал на произошедшее… Платце, разумеется, отстучал морзянкой подробности трагического инцидента на месте посадки — под диктовку заместителя начальника. На «Кассиопее», если сказать: оторопели — значит, ничего не сказать. После минутного шокового молчания ответ был примерно таким: вы что там, с ума посходили?.. На это Ветцлих твердо радировал, что он в абсолютно твердом уме, здравой памяти и так далее; что обстановка была критической, грозила выйти из-под контроля, поэтому пришлось пойти на крайние меры. Теперь же все в норме, обстановка рабочая, группа выступает по маршруту.
На судне долго приходили в себя. Придя же, передали информацию в Берлин. Там тоже впали в кратковременный столбняк, затем через радиостанцию «Кассиопеи» забомбардировали группу запросами, однако из Африки отвечали здраво, жестко, непоколебимо, и, очевидно, в «Аненербе» сочли за лучшее отложить разбор инцидента на потом.
— Не знаю, что они там думают, — сказал Бродманн, — но я с того момента стал за Ветцлихом наблюдать исподволь. Внешне, безусловно, сохраняя лояльность.
Чему-чему, а научным методам исследования Ханса Бродманна учили на совесть. За «объектом» он наблюдал так, что у того и подозрения не шелохнулось. А молодой ученый четко отслеживал реакции, поведение, как вербальное, так и невербальное… и отчетливо склонился к мнению о маниакальных наклонностях оберштурмбаннфюрера при вполне нормативном интеллекте.
— Ты разве не заметил? — обратился он к Обермайру. — Ты же медик в большей степени, чем я! Вспомни совещание на берегу! Что он говорил, а?
Феликс потупился.
— Ну, не знаю… — протянул он. — Если бы собрать консилиум… полагаю, мнения бы разделились.
Бродманн нетерпеливо отмахнулся: да что там консилиум! И консилиум пришел бы к тому же выводу. Маньяк самый настоящий. Облеченный властью и ни перед чем не останавливающийся.
— Простите, — аккуратно напомнил Реджинальд, — вы упомянули о последнем совещании?..
— Да, — криво ухмыльнулся Ханс. — Пока вы собирались на катере, он тоже нас собрал на совещание. И сказал, что нам выгодно идти вместе с вами — вы немалая сила, в джунглях большое подспорье. Ну, а потом, когда приблизимся к… к той территории, вас всех, уж извините, придется устранить.
— И возражений не было? — сощурился Хантер.
По смущенным, насупленным лицам немцев ясно было, что на вопрос отвечать незачем.
— Ну поди тут возрази! — не без язвительности сказал Бродманн. — И я против не был.
Он развел руками.
А Реджинальда посетила странная мысль: странная, но несомненная. Он вскинул голову, уставился на Бродманна. А тот в ответ воззрился на миллионера с каким-то позитивным вызовом.
— Если моя догадка верна… — медленно произнес Реджинальд…
— Мне кажется, да, — жестко усмехнулся одним углом рта Ханс. — Все верно. Да! Это я его грохнул. Вот, — он хлопнул рукой по деревянной кобуре парабеллума. — Из этого самого ствола. В упор. И никаких угрызений совести! Таким не место на Земле.