Вот ведь высокомерный, властолюбивый, надменный человек! Джорджиана прожигала яростным взглядом спину Эдмунда, шагающего к выходу из бального зала. Мысли его явно витают в другом месте. Остаток вечера Джорджиана кипела от ярости, а по возвращении в арендованный особняк из событий бала смогла припомнить лишь то время, что провела с Эдмундом.

Джорджиана поспешно стянула с себя платье, поморщившись, когда одна из булавок, которой она подколола поврежденную ткань, впилась ей в лодыжку, скинула туфельки и принялась с такой яростью расчесывать волосы, что искры посыпались. В спальню к ней вплыла Сьюки, окутанная облаком приятных воспоминаний, и сонно пожелала доброй ночи. В ответ Джорджиана буркнула что-то невразумительное, плотно захлопнула дверь и, бросившись на кровать, накрыла голову подушкой.

Эдмунд – настоящее чудовище, раз посмел разговаривать с ней в подобной манере!

Что еще хуже, половина сказанного им не лишена здравого смысла, пропади он пропадом! Она в самом деле вела себя глупо, полагая, что может принять предложение майора Гоувана – если он его сделает, – чтобы поскорее покончить с поиском мужа.

Однако Эдмунд и понятия не имеет, каково это – всякую секунду ощущать занесенный над головой меч и напрягаться, ожидая, когда же он наконец опустится.

Жаль, что она не сказала ему этого в лицо! Ну почему блестящее сравнение пришло ей в голову только сейчас, а не тогда, когда можно было впечатлить его!

Зарывшись лицом в подушку, Джорджиана пыталась с ее помощью приглушить рыдания. Сообразив, что ей ни за что не удастся заснуть, пока она пребывает в подобном состоянии, девушка кубарем скатилась с постели, подошла к окну и, забравшись на подоконник, подтянув колени к груди, устремила взор в усыпанное звездами небо.

Наблюдая, как последние звезды храбро сверкают перед лицом неумолимо приближающегося рассвета, Джорджиана сообразила, что Эдмунду, по крайней мере, не удалось оставить за собой последнее слово. Раз или два она даже сумела вывести его из привычного состояния холодного превосходства, и он разъярился, вместо того чтобы четко и сжато изложить свою точку зрения.

Ей даже удалось сбить его с мысли. То была малая, но все же победа, которой она очень гордилась, поскольку редко кому удавалось поколебать уверенность Эдмунда в себе.

Но ведь он так часто оказывается правым! Даже она готова признать, что он подал ей хорошую идею – обдумать, какие качества должны быть присущи ее будущему мужу.

Только ведь Эдмунд не ожидал, что она применит логику к проблеме, имеющей эмоциональные корни! Стоило задуматься о замужестве, как ее тело и сердце принимались бунтовать. При мысли о том, что какой-то мужчина станет проделывать с ней то, что Уилкинз сотворил с Лизой, Джорджиане становилось физически плохо.

Покрепче обхватив колени, она попыталась вообразить майора Гоувана…

Ох, нет! Этого ей не перенести.

Эдмунд прав. Она не может выйти замуж за человека, который будет требовать от нее подобного. Который почувствует себя уязвленным и оскорбленным, когда она не ответит на его ласки… Она прижала руку к животу.

Что же ей делать?

Пораскинуть мозгами – вот что. О том, какого мужчину сумеет перенести.

Забавно, что по прибытии в Лондон она воображала, будто лишь совершеннейший дикарь способен ею заинтересоваться, а на деле оказалось, что несколько уважаемых и безукоризненно воспитанных мужчин находят ее привлекательной. Но только не Эдмунд, который благоволит к изысканным миниатюрным женщинам с белокурыми волосами.

Ей нет до этого никакого дела. Хмыкнув, она вздернула подбородок. Она всегда знала, что не сможет тягаться с похожими на фей созданиями. Не станет даже и пытаться. Она надеялась, что в память об их детской дружбе Эдмунд сжалится над ней и даст крышу над головой.

Однако она не приняла в расчет его потребность в наследниках. Ему нужны рожденные в законном браке дети, продолжатели рода. Более того, он захочет увидеть, как они будут расти.

Из Эдмунда получится хороший отец. Джорджиана с легкостью представила его в окружении двух или трех сыновей и парочки дочерей в придачу. Как он ведет их всех к ручью, где водится форель, на берегу которого мальчики смогут устроиться со своими альбомами и делать зарисовки обитающих в камышах насекомых. А крошечные девочки тем временем будут ловить в банку головастиков.

Джорджиана никогда не чувствовала потребности стать матерью, что бы там мачеха ни говорила о женском естестве. Но детишки Эдмунда… Их так легко полюбить, ведь они плоть от плоти наполовину Эдмунда и наполовину… Всхлипнув, Джорджиана утерла нос тыльной стороной руки. Они будут похожи на свою маму. Женщину, которая с радостью родит Эдмунду наследников. Женщину, которая будет столь же благородного происхождения, что и его собственная мать.

В то время как она… хочет всего лишь…

Вскинув голову, она обвела комнату невидящим взором. Она просила Эдмунда о такой малости – дать ей крышу над головой. Вот и все, что нужно ей от какого бы то ни было мужчины. И не важно, насколько маленькой будет эта крыша, главное – чувствовать себя под ней в безопасности. Посмотрев на свою одинокую постель, она внесла в свое желание поправку. Ей хочется иметь собственную комнату, пусть даже крошечную и тесную, как эта. И не важно, что места там хватит лишь для кровати с ночным столиком с одной стороны, кресла с другой и умывальника у окна. И пусть подоконник будет настолько широким, чтобы можно было сидеть на нем, как сейчас. Вот такое собственное пространство ей и нужно. Осознание того, что у нее есть комната, чтобы скрыться от окружающего мира, делало пребывание Джорджианы в Лондоне терпимым. Вероятно, так же будет и с замужеством. Особенно если посчастливится встретить мужчину, чье мнение она сможет уважать.

Да, она уверена, что не хочет замуж за человека, с которым ей не о чем поговорить, ведь тогда она почувствует себя очень одинокой.

С другой стороны, если она будет слишком сильно любить и уважать своего мужа, ей станет куда труднее перенести его разочарование, когда она не выкажет рвения в его объятиях.

Ох, это невозможно! Как стать женой человека, которого не любишь? Выхода из сложившейся ситуации Джорджиана не видела.

Какой тогда смысл в составлении дурацкого списка качеств?

Есть лишь один мужчина, с которым она хочет связать свою судьбу. И брак с которым для нее исключен.

– Ты совсем лишился рассудка?

Эдмунд поднял глаза от кипы писем на столе и покорно посмотрел на мать.

– Доброе утро, матушка, – проговорил он с иронией. – Как я полагаю, вопрос ваш носит риторический характер, поскольку не вызывает сомнений, что я все еще пребываю в здравом уме.

– А вот я в этом сильно сомневаюсь! – воскликнула пожилая дама.

За ее спиной Эдмунд увидел своего секретаря Попплтона, заламывающего руки и переминающегося с ноги на ногу. Он получил четкие указания не допускать в кабинет никого, и леди Эшенден в особенности, пока Эдмунд занят работой. Однако, если матушка закусит удила, остановить ее никому не будет по силам.

– Мне нужно обсудить с леди Эшенден одно дело, – обратился Эдмунд к Попплтону. – Оставьте нас.

Еще во время последнего посещения Фонтеней-Корт он понял, что конфронтация неизбежна. Маловероятно, чтобы мать явилась обсуждать то, что занимает сейчас его разум, но, раз уж она здесь и явно жаждет сражения, можно говорить обо всем открыто.

С ослепительной улыбкой захлопнув дверь у Попплтона перед носом, графиня повернулась к сыну:

– Это правда? Что ты появился на дебютном балу мисс Твайнинг ради одной-единственной женщины? Эта сплетня теперь у всех на устах.

– А! – Об этом аспекте Эдмунд даже не задумывался.

– Так это правда! Какой же ты… глупец! Нельзя же станцевать лишь один танец, а потом утащить партнершу к буфету и, о чем-то оживленно переговорив с ней в укромном уголке, уйти, забыв выказать почтение девушке, в чью честь устроен бал. Это неизбежно породит волну слухов и домыслов!

– Вам по силам пресечь любые сплетни на корню, – резонно возразил Эдмунд. – Достаточно лишь напомнить людям о моей эксцентричности. Вы ведь сами постоянно на это жалуетесь. На отсутствие у меня… как вы выражаетесь? Умения вести себя в обществе. Отчего бы не заявить, что прошлой ночью я в очередной раз это продемонстрировал?

– Я так и поступила, – ответила его мать, нетерпеливым жестом отбрасывая полушлейф платья в сторону и усаживаясь в стоящее напротив стола кресло. – Однако прежде прискорбное отсутствие у тебя умения вести себя в обществе не давало мне повода для беспокойства. Неужели не понимаешь, какими неприятностями обернется выказывание столь явного предпочтения потаскухе-интриганке вроде этой девчонки Уикфорд?

– Потаскухе? – Эдмунд откинулся на спинку стула, глядя на мать холодно сверкающими глазами. – Выбирайте выражения, миледи.

Ее ответный взгляд не уступал ему по холодности. И решимости.

– Иначе что?

Вот, значит, как? Пришло время определить рамки дозволенного.

– Иначе вам придется убедиться, что я не так податлив, как мой покойный отец. Предупреждаю вас, – продолжил он, – что есть границы, переступать которые я вам не позволю.

Она выпрямила спину и сжала губы так плотно, что они побелели.

– Позволишь мне! Позволишь мне? – Запрокинув голову, она рассмеялась. – Ты не сможешь помешать мне поступать так, как сочту нужным.

– Вы, похоже, запамятовали, кто оплачивает ваши счета, мадам. Кто разрешает вам управлять всей собственностью, что доставляет вам немалое удовольствие, хотя, если разобраться, вам бы следовало жить во вдовьем доме на очень скромную сумму.

– Я всегда пеклась о твоих интересах, – задохнулась она, будто от удара. – Кто-то же должен следить за твоими арендаторами, пока ты попусту тратишь время на глупые книги и эксперименты. Что же до прошлой ночи… – Она покачала головой, окинув его взглядом с головы до ног, как слугу, пойманного с полными карманами украденных серебряных ложек. – Неужели тебе дела нет до собственной репутации? И до имени семьи?

– Сильно сомневаюсь, что погубил свою репутацию танцем со своей бывшей соседкой. Девушкой, которую я знаю с колыбели.

– Что доказывает, как ты глуп, когда дело касается женщин! Вращался бы побольше в обществе, поднабрался бы опыта. Ради всего святого, Эдмунд, я не для того старалась, чтобы теперь наблюдать, как ты становишься жертвой чьих-то коварных уловок.

Старалась? Что она имеет в виду? Хотя замечание и возбудило любопытство Эдмунда, он изо всех сил попытался это скрыть. Полуприкрыв веки, он не сводил с матери взгляда, а мысли его тем временем неслись вскачь. Он уже обнаружил некую загадку касательно своей прошлой дружбы с Джорджи. Не выяснится ли теперь, что его мать сыграла некую роль в той истории? В гневе она забывала о сдержанности. Если повезет, ему удастся заставить ее выйти из себя. Судя по ее виду, особо даже стараться не придется.

Но Эдмунд давно вырос и перестал бояться ее эмоциональных вспышек. И почти с наслаждением сказал то, что точно выведет мать из себя:

– Джорджиане нет нужды прибегать к уловкам. – При этом он слегка улыбнулся, как поступил бы очарованный поклонник. – Она слишком красива, чтобы о чем-то беспокоиться. Кроме того, она невероятно интересная собеседница…

– Интересная? Интересная! У этой девчонки в голове одни кони да гончие! Как ты можешь… опуститься до ее уровня? Всегда-то одна и та же история… у вас, у мужчин, – презрительно добавила она. – Можете сколько угодно кичиться своим умом и научными изысканиями, а в глубине души только о постели и думаете.

Эдмунд улыбнулся матери притворно-невинной улыбкой:

– Неужели? О постели, значит? Что же, мадам, вы имеете в виду?

– Не разыгрывай передо мной святую невинность, – взвизгнула она. – Мне все известно о твоих наклонностях. И ее. Почему, думаешь, доктор Шоулз увез тебя из Бартлшэма? Ты был в том возрасте, когда начинают замечать разницу между мужчиной и женщиной, а эта шлюшка лазала в окно твоей спальни в любое время дня и ночи. Резвилась в твоей постели, одетая в одно исподнее…

Эдмунд нахмурился:

– Резвилась?

Ничем подобным они никогда не занимались. Он едва стал замечать, что Джорджи превращается в девушку. И непрестанно гадал, красива ли она на самом деле – или это он считает ее красивой, потому что она очень ему нравится? Его неопытному взгляду она казалась совершенством, вся, а губы в особенности. Его очаровывало то, как они двигаются при разговоре. И то, как она поджимает их, когда о чем-то глубоко задумывается. И да, пару раз он действительно гадал, каково будет поцеловать ее, когда они вырастут, но так и не осуществил своего намерения.

– Да, резвилась! Мне об этом известно, поскольку миссис Балстроуд все мне доложила в тот самый день, как застала эту наглую штучку в твоей постели. – Леди Эшенден сжимала руки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. – Только одним способом могла я уберечь тебя от грязной, скандальной связи – отослав прочь. – Голос ее дрогнул. – Ты был моим мальчиком. Моим единственным ребенком. Я знала, что других у меня никогда не будет, поскольку твой отец… – Она вовремя спохватилась. – А ты так и не вернулся. Ко мне…

Он откашлялся.

– Вы хотите сказать, меня отослали прочь, потому что миссис Балстроуд наплела вам сказочку про то, что наша с Джорджианой дружба не доведет до добра?

– Я поступила так ради твоего блага, – глухим голосом отозвалась она. – Когда ты вернулся… то уже перерос то увлечение.

– Во-первых, – объявил Эдмунд, – в те дни между мной и Джорджи ничего не было.

Леди Эшенден фыркнула:

– Она лежала в твоей постели с задранным до талии подолом платья.

– Потому что только что забралась ко мне в комнату с дюжиной банок из-под варенья, в которые наловила для меня бабочек. Великий боже, да ведь ей тогда было всего двенадцать лет! И она была совершенно неискушенной, главным образом потому, что воспитывали ее скорее как мальчишку, а не как девочку. Она и не задумывалась о том, что обнажать ноги непристойно. Юбки мешали ей карабкаться, вот она их и подоткнула.

– Тоже мне, защитник выискался! Не забывай, что миссис Балстроуд слышала, как вы хихикали под опущенным пологом. А когда она его подняла, вид у вас был виноватый.

– Ну, разумеется, виноватый! Джорджи знала, что ей нельзя находиться в моей спальне. Вы запретили мне принимать посетителей из страха, что они принесут инфекцию, припоминаете? Мы никогда не совершали ничего плохого. Никакие греховные мысли нам и в голову не приходили.

– Что ж, теперь это не имеет значения.

– Не имеет значения? Не имеет значения? Неужели вы не понимаете, каким несчастным я себя чувствовал, когда вы сослали меня в ссылку?

Первые полгода каждый день казался ему сущей пыткой, поскольку он проводил все время в ожидании письма, которого не было. А потом доктор Шоулз объяснил, что женщины – создания непостоянные, и Эдмунд с тех пор удерживал на расстоянии всех появляющихся в его жизни людей, будь то мужчина или женщина, из страха, что поверит их словам, поверит им, а они его в ответ предадут.

– Что ж, я не ставлю твои чувства под сомнение. Но в конечном итоге этот шаг того стоил. Ты вернулся домой окрепшим и свободным от… – Заметив закипающий в глазах сына гнев, леди Эшенден не стала завершать мысль.

– Вы не просто отослали меня прочь, не правда ли? Вам было недостаточно разделить нас физически, вы сделали все от вас зависящее, чтобы убить и нашу дружбу тоже. Вам каким-то образом удалось сделать так, чтобы Джорджи не получила ни единого письма от меня. Вы хотели дать ей понять, что я позабыл о ней, едва покинув Бартлшэм. – Он вскочил на ноги. – Я и сам думал, что она позабыла меня, но теперь засомневался. Она мне писала? Вы перехватывали и ее письма тоже?

Графиня вздернула подбородок.

– Я считала, что так будет лучше.

Эдмунд с трудом верил своим ушам. Ни одна из когда-либо выдвинутых им гипотез еще не подтверждалась с такой быстротой.

– Как вы это проделали? Нет, погодите… – Он подошел к окну, но тут же развернулся обратно. – Это же совсем просто. – Человек, приносивший почту, всегда отдавал ее доктору Шоулзу. – Вы приказали доктору Шоулзу не передавать мне никаких писем от Джорджи. Что вы ему сказали? Что дружба с ней для меня нежелательна? Что она плохо на меня влияет?

Мать сидела, точно каменное изваяние. Но говорить ей ничего и не требовалось. Доктор Шоулз отлично справился со своей задачей.

– Одного я понять не могу: зачем вы так поступили?

И почему он сам поверил доктору Шоулзу, которого едва знал и который был нанят его матерью, а не Джорджи? И это при том, что она единственная заботилась о нем без своекорыстной цели? Почему он не попытался найти иное объяснение ее молчанию?

И почему по возвращении в Бартлшэм первым делом не побежал к ней и не потребовал объяснений? Упершись кончиками пальцев в крышку стола, Эдмунд произнес:

– Как вы могли… разрушить единственные узы дружбы, которые у меня когда-либо были? Объясните мне, ради всего святого, что вам в ней так не нравилось? Отчего вы сочли необходимым… предпринять подобные шаги?

– Миссис Балстроуд застала вас вместе в постели. Разве этого недостаточно?

– Нет. Я же только что объяснил, что мы оба были невинны. Итак, помимо ложного мнения о ней как о малолетней искательнице плотских утех, – голос его буквально сочился презрением, – какие иные причины у вас имеются, чтобы считать отталкивающей ее кандидатуру в качестве вашей будущей невестки?

Эдмунд не смог сдержаться. Мать причинила ему столько страданий! Именно по ее вине у него сформировалось ложное представление о женщинах. Именно она заставила его поверить в то, что Джорджиана его предала. И вероятно, вызвала ответное чувство ненависти к нему в душе девушки. Хотя Эдмунд вообще не задумывался о женитьбе, он не отказал себе в удовольствии помучить мать перспективой того, что ее единственно возможной невесткой станет именно та, кого она так отчаянно старалась устранить.

– Мисс Джорджиана Уикфорд, – объявил Эдмунд, – происходит из уважаемой семьи. Она умная женщина, с которой я могу беседовать не испытывая скуки. Более того, она крепка здоровьем, как лошадь. Выражая обеспокоенность отсутствием у меня наследников, вам бы следовало радоваться, что я присматриваюсь к женщине, которая произведет на свет здоровое потомство.

– Ты не можешь говорить серьезно, – слабо отозвалась леди Эшенден, доставая из ридикюля флакон с нюхательной солью. – Я этого не потерплю, – всхлипнула она. – Чтобы меня заменили какой-то… непристойной…

– Выбирайте выражения, говоря о Джорджиане, мадам, – холодно перебил ее Эдмунд. – С кем бы вы ни разговаривали. Потому что, если я узнаю, – добавил он, наклоняясь к ней через стол, – что вы сделали или сказали что-то, что может очернить ее репутацию, я заставлю вас сильно об этом пожалеть.

– Ох, ты в точности как отец! – воскликнула она, будто то было самое страшное из оскорблений.

– Нет, мадам, вы скоро убедитесь, что это не так, – ледяным тоном возразил Эдмунд. – Вовсе нет. Во-первых, я очень серьезно отношусь к своим арендаторам. Что же до женитьбы, – продолжил он, – когда я все же решу надеть этот хомут себе на шею, то не удовольствуюсь династическим союзом, навязанным мне другими людьми. Я сам выберу себе невесту, женщину, которая станет мне и другом, и спутницей жизни. Женщину, которую я буду уважать и которой буду восхищаться. Женщину, которая наполнит мою жизнь.

Графиня отшатнулась, будто сын ударил ее. Оттого ли, что он описал брак, диаметрально противоположный ее союзу с его отцом, или оттого, что решила, будто он говорит именно о Джорджиане, ему было неведомо.

Единственный раз в жизни она не высказала своего мнения, а просто развернулась и поспешно покинула его кабинет.