Выпускная группа сдавала последние зачеты, готовилась к прощальному вечеру, а после майского праздника в городок прибыл инспектор УОНО для распределения выпускников на работу.

Сережу вызвали в канцелярию, он увидел за столом ту же женщину в дымчатых очках с птичьим носом, которая вместе с Матусевичем проверяла школу и казалась такой сердитой.

— Зорин Сергей Ильич? — спросила она. — Фамилия что-то знакомая. Ильи Порфирьевича сын? Э-э, да у него и отметки прекрасные!..

Дымчатые очки скользнули по ведомости, широкое лицо расплылось в улыбке и теперь не походило на птичье.

— Художник и поэт, — с гордостью сказала Клавдия Ивановна, а Бородин добавил — общественник.

— Ну, так куда поэта-художника пошлем? Знаете что? Есть одно место в образцовой школе, в Плющихе. Там все условия — и классы просторные, и оборудование. Мы туда не хотели новичка назначать, но с такими оценками… Как, товарищи?

Сереже вдруг очень захотелось поехать в образцовую школу. Но он тут же спросил себя: «А слово Чуплаю?..»

Секретарь ячейки, прочитав в журнале Сережино стихотворение, хлопнул товарища по плечу, что тот чуть не покачнулся. «Жми, Сережка, на всю катушку! Получается!.. Когда в Москву махнешь?» Стихи хвалили все ребята, у Сережи закружилась голова, и с этого времени он поверил — задание Чуплая выполнит. Сейчас надо сделать выбор. Между стихами и школой. Соединить их вместе казалось ему совершенно невозможным. Никто не стал поэтом в какой-то Плющихе. Но об этом здесь лучше не говорить.

Сережа помолчал и неуверенно сказал:

— Спасибо!.. Но меня в Плющиху не надо…

Учителя переглянулись, Бородин переспросил:

— Так какую тебе школу надо?

Сережа пожал плечами.

— Никакую…

— Не хочешь учителем быть?

— Да.

Улыбка на лице инспектора растаяла, и оно снова стало походить на птичье, Бородин крякнул, а Клавдия Ивановна укорила:

— А ведь это неблагодарность, Сережа.

— Нет, почему же? Не хочет — не надо, — сухо проговорила инспектор. — Только, право, не знаю, чего он ищет… Вот так, надумаете — явитесь в УОНО. Следующий.

Сережа вышел из канцелярии с видом победителя. Как и что делать дальше, он не знал. Но главное сделано, от назначения отказался, слово сдержал. И сами собой сложились строчки:

Сережа так задумался, что чуть не столкнулся лбом с Евгением Новоселовым. Тот насмешливо посторонился.

— Будто в облаках плывет! Потеха!

Сережа хотел поскорее отделаться, Женька загородил дорогу.

— Не получил назначение? Чего же ты?.. А я определился. Свидетельство за вторую ступень из-за хвостов не дают, так я заготовителем в сельпо поступил. От батьки отколюсь. На черта мне его лавочка! Все в глаза тычут.

Вон как! Всерьез задумал из дома уходить!

Женька переступил с ноги на ногу и крепче сжал Сережину руку.

— Новость… Тебе первому скажу… Сын родился! Думаешь, отказываться стану?

Сережа глядел на школьного товарища и никак не мог себе представить Женьку отцом. Значит, Липу он не бросил. И его чему-то вторая ступень научила. То, что у Женьки есть сын, подняло Новоселова в глазах Сережи.

— Поздравляю, Женя! Поздравляю!.. — сказал он и, забыв прошлое, похлопал его по плечу.

Женька глядел петухом.

— По телефону с Липой разговаривал. Говорит, сын чуть не десять фунтов…

В гору ехал какой-то сутулый человек в дождевике с забинтованной головой, которую прикрывала соломенная шляпа. Поравнявшись с ребятами, он придержал лошадь и глухо проговорил:

— Ты чего, Сергей, не узнаешь, что ли?..

— Папа?.. — вздрогнул Сережа и, перепуганный, бросился к отцу навстречу.

Лицо Ильи Порфирьевича осунулось, было бледным, но спокойным. Он показал Сереже место рядом с собой и отдал вожжи.

— Из больницы, к тебе по пути… Ничего, Сергей, ничего… Живой остался. Шел ночью с собрания. Слышу, кто-то крадется, оглянулся — меня раз по голове!..

— Опасно? Очень?

— Да врач не пугает. Выстриг волосы, рану прижег, зашил. Но велел еще раз приехать… Чем-то тупым меня стукнули. Хотели насмерть, да, видно, промахнулись.

— Кто? За что?

Илья Порфирьевич невесело улыбнулся.

— Нашлось за что. На собрании бедноты я настоял лишить голоса Новоселова и еще двух кулаков. Кому-то, видно, не понравилось.

— Неужели Захар Минаевич?..

— Не пойман, не вор, — задумался учитель. — А похоже, он подослал. Приезжала милиция, да что найдешь?..

Учитель замолчал, голова устало опустилась на грудь.

— Гражданская война кончилась, а внутри, как котел, бурлит. Не забывай этого, Сергей.

Коммунары встретили гостя радушно. Валька с Сережей распрягли лошадь, внесли в комнату вещи. Чуплай повел бровями — все кинулись прибирать книги, тетради, расправлять смятые одеяла. Скоро на столе появились горячий чайник, хлеб, сахар, селедка.

Илья Порфирьевич с интересом ко всему приглядывался.

— Молодцы, дружно живете… Скоро разъедетесь? Что ж? Пора за дело.

Узнав, что Сереже предлагали Плющиху, он немного удивился.

— Это за какие же заслуги? А ведь в эту школу мне самому когда-то очень хотелось. Верно. Назад тому лет двадцать. И школа хорошая, и природа там чудесная.

Сережа испуганно поглядел на ребят. Он сам обо всем расскажет. К счастью, в разговор вмешался Валька.

— Илья Порфирьевич, а выйдет из меня учитель? Я, когда говорю, руками машу.

— А ты не маши, держи одной рукой другую, — сказал Илья Порфирьевич, и все засмеялись. — Вот так, коммунары, на работе все ваши недостатки обнаружатся: кто руками машет, кто головой мотает. И чего не доучили, обнаружится. У вас на дверях объявление: «Выпускникам собраться вечером в общемжитии!» Что за учитель, если «общежитие» писать не научился?..

— А ведь это я писал!.. — вскочил Валька и опрокинул стакан. — Караул!.. Сахар спасайте!

Ребята поспешно отодвинули сахар, а Чуплай потрепал Вальку за ухо.

— Тоже учитель!..

Разговор затягивался, Чуплай опять мигнул ребятам, у всех нашлись срочные дела, и коммунары разошлись, оставив сына с отцом наедине.

Илья Порфирьевич с довольным видом прошелся по комнате, сел на Сережину кровать. Сережа устроился рядом и, собравшись с духом, сказал:

— Папа, а ведь я не хочу в Плющиху ехать.

— Почему?

— Я хочу в Москву… Показать стихи… — горячо заговорил Сережа и рассказал, о чем думал, какое ему дал задание Чуплай и о том, что он, Сережа, не верит, будто из него выйдет настоящий учитель.

Илья Порфирьевич слушал, не перебивая, кивая головой, вопросительно гмыкал, и Сережа не мог понять, одобряет отец его или нет. Потом отец долго молчал и не очень понятно ответил:

— Стихи — хорошо, учить ребят — тоже.

— Значит, в Москву — не советуешь?

— Я бы на твоем месте поехал в Плющиху.

— А стихи?..

— Гм!.. Стихи от географии не зависят… — Илья Порфирьевич придвинулся, его голос зазвучал задушевно. — Я верю в тебя, Сергей… Но зачем бежать от работы? Нельзя быть просто поэтом. Надо еще кем-то.

— Тогда я не выполню комсомольский долг.

Отец посмотрел на сына. В эту минуту они перестали понимать друг друга.

— Решай сам, приказывать не могу и не хочу.

Отец говорил спокойно, но в голосе Сережа услышал раздражение: «Приказывать не хочу», а сам хмурится.

— Ну, Сережа, мне пора, — поднялся Илья Порфирьевич. — А то мать беспокоится. Соскучилась она о тебе, Сергей. Спасибо передать? За новую рубашку? Добро, передам.

Сережа поехал провожать отца, расспрашивал о матери, о школе, но про стихи больше не заикался. Илья Порфирьевич тоже об этом не обмолвился. Возле мостика Сережа выпрыгнул из тарантаса. Отец словно что-то вспомнил и махнул рукой.

— Погоди, Сергей… Насчет этого самого… Это даже не самое главное… — кем быть. Самое главное, как тебе сказать! Быть полезным людям… Будь здоров! Евграфу Васильевичу кланяйся.

Тарантас давно скрылся за поворотом, а Сережа стоял и думал о том, что сказал ему отец.

На перемене Чуплай ворвался в класс и широко взмахнул рукой.

— Скворечню сняли! Своими глазами приказ читал!..

— Ура-а! — гаркнул Аксенок. Ему ответил гул ликования. Хлопали в ладоши, стучали крышками на партах. Выпускная группа превратилась в детский сад.

Вошла с журналом Наталья Францевна и попятилась.

— Это что творится?

— Скворечню сняли!

— Разве не слышали, Наталья Францевна?

Учительница укоризненно покачала головой.

— Я не разделяю вашей радости. Когда человек наказан, в него не кидают камнем. Стыдно, товарищи!..

Жалеть Скворечню?!. С этим Сережа не мог смириться.

— Наталья Францевна, а ведь камень-то чуть в вас не прилетел. Знаете, что он в жалобе писал?..

— Гнилой оппортунизм! — отрубил Чуплай. — Уж этому вы нас не учите!..

Кажется, в первый раз она не смогла убедить молодежь, сегодня старую учительницу учили ученики.

Не сразу класс взялся за работу. Сережа рассеянно писал формулы. Почему она не понимает того, что понимают все ребята? Верно Чуплай сказал, очень добрая, себе во вред. И вспомнил слова отца: «Гражданская война кончилась, а внутри, как котел, бурлит». Но чего добивается Назар Назарович?

— А где Рая? — спросил Валька.

Сережа поднял голову. На парте, за которой сидели Рая с Клавой, лежали раскрытые тетради, а девушек не было.

— Кто Раю тронет, голову оторву! — отрезал Чуплай.

Скворечня нигде не показывался, и только вечером ученики увидели его, когда он в дождевике, с маленьким чемоданчиком уходил из городка. На футбольном поле шла жаркая схватка, вдруг мяч покатился на дорогу, и никто за ним не побежал. Заметив играющих, Назар Назарович замедлил шаг, хотел свернуть в сторону, но не успел. На него смотрели десятки глаз, ни на одном лице он не увидел сочувствия. Он никому не сказал «До свидания!», и ему никто не сказал этого слова.

Сережа с Валькой шли дежурить на электростанцию, их догнала Элина.

— Тебе нельзя, Сережа, заменить дежурство? Раю бы проведать. Она весь день не в себе.

Сережа вопросительно поглядел на Вальку.

— Иди, иди! — без слов понял тот. — Один механику помогу.

В квартире Скворечни было пустынно и тихо, на стене одиноко тикали большие часы.

— Где же Рая? — удивилась Элина.

Они нашли ее у Евдокии Романовны. Опустив голову, Таратаечка сидела за столом, перед ней стояла тарелка с супом, но ложка была сухая. Рядом Чуплай сосредоточенно разглядывал цветок на чайной чашке, словно это было очень важное дело.

— Опять гости! — обрадовалась повариха. — Проходите! Чего у порога стали? Суп будете есть?

Клава хотела поставить тарелки, но Сережа с Элиной отказались и сели у окна, Евдокия Романовна показала глазами на Раю: не напоминайте, мол, ей об отце, и стала спрашивать Чуплая:

— Чего ты, Яшенька, в ликвидаторы неграмотности пошел? Нетто учителем места не нашлось? В свою коммуну охота? Так ведь пожилых хуже маленьких учить.

— Хуже ли, лучше, а надо. Спасибо за чай, Евдокия Романовна. По-нашему — тау!

Повариха неуверенно качнула головой.

— Путь-дорога, если хочется. А Клаву с Раей в Старый Абанер назначили. Там школа открывается. Я рада. Неподалечку здесь. А ты, Линушка, куда? В городскую школу? Хорошо, вместе с тетенькой будешь.

Евдокия Романовна расспрашивала, словно выпускники были ее сыновья и дочери. А Сережа боялся, как бы она не спросила его о назначении.

— А Фиму в самом Абанере оставляют. Знаете, ребята, у Евникии опять удар был. Теперь она не пьет, не ест, Фима с ней замучилась.

Разговаривали долго, но ни разу не вспомнили о Назаре Назаровиче. Рая глядела невидящими глазами, а потом сказала, что пойдет к себе, Чуплай пошел ее проводить.

— Что ни говори, жаль девочку! — вздохнула Евдокия Романовна. — На что озорница Раечка, а как убитая. Спасибо Чуплаю, на минуту от Раи не отходит.

— Скажи, мама, Назар Назарович всегда таким был? — подняла настороженные глаза Клава. — Ведь ты у них… у его отца в работницах жила?

Евдокия Романовна вспыхнула и почему-то рассердилась. Сережа заметил, как вздрогнули загорелые руки и чуть не выронили тарелку.

— Каким таким?.. Может, еще похуже. Не стоит он того, чтобы о нем разговор вести. Не спрашивай, Клавдия!.. — Она не договорила, в сердитых глазах заблестели слезы.

Наверно, Клава напомнила о чем-то очень мрачном, разбередила старую рану.

Вон как! Евдокия Романовна была у него прислугой!..