Сереже казалось, что после того, как не стало Скворечни, даже солнце в Абанере светило ярче. Дела учебной части вела Наталья Францевна, а хозяйство городка Бородин временно поручил Евдокии Романовне.

— Теперь у нас совсем хорошо! — присвистнул Валька.

— Только не у нас, Валя, а вот у них, — поправил Чуплай, показывая на подростка из первой группы. — Завтра распрощаемся и — вольные птицы.

Сереже стало грустно. Вот и кончилась абанерская пора: уроки, работа, вечера, катания!.. Неужели этого больше не будет? Не будет Чуплая, Вальки, Элины? Не будет Элины!..

Этого он себе представить не мог. С каждым днем она все больше входила в его жизнь, все чаще он думал о ней. Вчера они с Мотей Некрасовой заполняли свидетельства выпускникам. Надо было написать на бланке: «Ивлевой Тамаре», а Сережа старательно вывел: «Ивлевой Элине». Хорошо, что Мотя не увидела, а Клавдия Ивановна поверила, будто Сережа испортил бланк, облив чернилами.

А ложась спать, он опять думал об Элине. Почему он сразу не разглядел ее, смеялся, называл Принцессой-Горошиной? Он задумчиво вынул записную книжку, нетерпеливые мысли теснили одна другую.

Он не заметил, как задремал. Появилась Элина и обиженно покачала головой.

— Нет, я не такая!..

Сережа вздрогнул, протер глаза. Неужели он бредит? Но какая же она? Какая? Он перечеркнул написанное, и снова стал думать. Вот тогда появились строчки которые Сережа ревниво берег от чужих глаз.

Накануне выпускного вечера Василь Гаврилыч заболел, концерт чуть не сорвался, но кто-то придумал позвать на репетицию Лойка. Аркадий Вениаминович не стал отказываться и, стесняясь, сказал: «Попробую». Он уселся за рояль, словно за кафедру, пригляделся к нотам и легко вскинул голову. Раздались бодрые звуки, ребята обрадованно переглянулись.

Лойко почти не руководил хором. Он только аккомпанировал и показал вступление, но сегодня «Интернационал» звучал особенно торжественно.

Рядом с Сережей стояли Рая и Клава. Строгая Рая совсем не походила на Раечку-таратаечку. Запали глаза, осунулись щеки. Только непокорная мальчишечья прическа чем-то напоминала прежнюю «девочку без мамы».

Когда сцена опустела, к роялю подошла Фима. Как давно она не пела!

Аркадий Вениаминович проиграл вступление, сделал знак глазами, и в зал полилась робкая песня.

Чистый голос Фимы сперва звучал неуверенно, Лойко подбадривал ее, качая в такт головой, второй куплет зазвучал в полную силу.

И заслушались все, кто был в зале. Печальные глаза Раи раскрылись, Валька разинул рот и приподнялся на цыпочки, на безмятежном лице Клавы заблестели слезы.

Кто-то задел плечо Сережи. Он тотчас узнал — Элина. Затаив дыхание, не смея пошевелиться, они слушали, как пела Фима.

Когда затих последний звук, наступила тишина, а потом, как град, хлынули аплодисменты, которым не было конца. Сережа и Элина вместе с ребятами хлопали Фиме, но она куда-то исчезла.

В радостном возбуждении расходилась молодежь, разговаривая о завтрашнем вечере. Элина взяла Сережу под руку, они неторопливо пошли по площади и скоро очутились среди молодых елочек, а городок остался позади. Они не заметили, что Клава одиноко стоит у школьного крыльца, обрывая ветку сирени, и провожает их грустными глазами.

Весенний вечер был тихим и теплым. Солнце село, но за лесом еще горела розовая заря. Где-то куковала кукушка, в зарослях над рекой неугомонно щелкали соловьи. Густой, как мед, воздух дышал пьяным запахом цветов.

Они долго молчали, голос Фимы все еще звенел в ушах Сережи. Майский жук, гудя и растопырив крылья, вдруг налетел на него, шлепнул по лбу и свалился к ногам. Элина, смеясь, посадила жучка на ладонь.

— Смотри, хорошенький какой!

Они бережно несли его и отсчитали двадцать два шага, пока жук не расправил крылья. А почуя свободу, взлетел и растаял в сизой дымке.

Еще никогда в жизни Сережи не было такого вечера, не было такой радости, которая заполнила его всего. Идти бы так всегда с Элиной. Сказать ей об этом?..

Но Элина заговорила о другом.

— Надумал в Плющиху ехать?

Сережа крепче сжал ее руку и улыбнулся. Нет, Плющиха не для него.

— Знаешь, Сережа, что? Давай в Москву на будущий год поедем. Я — в институт, а ты — со стихами.

— На будущий год?..

— Ну да, я за год подготовлюсь, а ты новые стихи напишешь.

Ехать вместе с ней!.. А что, если поработать год? Он слову не изменит… Почему нельзя писать стихи в Плющихе?

— Идет!.. Поедем вместе!.. — чуть не подпрыгнул от радости Сережа. — А я, дурак, себе голову забил! — И рассказал, как мучился в эти дни, советовался с отцом, сколько передумал. То, чего не могли сделать инспектор, Бородин, Клавдия Ивановна и отец Сережи, легко и просто сделала Элина.

Они шли по лесу, разговаривая, не думая о том, куда идут, и не замечая, как сгущаются синие сумерки. У них были общие планы, общие мечты, оба верили, что мечты сбудутся.

Они пересекли поляну с молодыми порослями, спустились по склону и пошли на гору. Внезапно Сережа остановился, изумленный. Он узнал старого знакомого, куст черемухи, который они когда-то с Валькой назвали розовым.

Но теперь он был не такой, как тогда осенью, и не такой, как в лунную ночь зимой, когда пускали электростанцию. Только сейчас Сережа увидел его в полной красе, в буйном цветении. Будто легкое облако, закрыв зелень, опустилось на ветви и сладко-горьким запахом напоило долину. Дунет ветер — и оно разлетится в вечерней полумгле.

С минуту Сережа с Элиной глядели на черемуху, терпкий запах словно околдовал их.

— Это наш куст, — сказал Сережа. — Вальки, Клавы и Липы. А вот теперь будет еще твой. Хочешь нарву букет?

Но Элина попросила только веточку. Они вместе нюхали белые сережки, чувствуя собственное дыхание. И совсем неожиданно губы Сережи вместе с лепестками черемухи коснулись губ Элины.

— Не надо, Сережа!.. — испугалась она. — Не надо!

— Я люблю тебя, Лина! — в порыве отчаянной решимости он стал целовать ее губы, глаза, щеки.

— Сергей!.. Сережка! — отстранилась она, взяла его горячие ладони и засмеялась. — А ведь я давно… Давно знала об этом.

Вдруг порывисто обняла его и крепко поцеловала в горячие губы.

Девушки сговорились прийти на вечер в белых платьях, и от этого зал напоминал поляну, усыпанную ромашками. Ребята тоже принарядились, а Чуплай явился в вышитой марийской рубашке, цветном поясе, громко сказал: «Салам, родо-влак! Привет, друзья-товарищи!» и, широко улыбаясь, стал всем пожимать руки.

Сережа искал глазами Элину, а ее не было. Двери открывались и закрывались, мелькали белые платья, пиджаки, цветные рубашки, пришли преподаватели, а Элина не показывалась. Наконец-то!.. Он бросился навстречу и растерянно остановился — перед ним стояла Клава. Юноша неловко проводил ее до дивана, а сам опять стал ждать Элину. Весь день ее не было, пропала, как невидимка. Он не видел ее так долго. Да, да, со вчерашнего вечера, который все стоял в памяти.

Вспыхнули гирлянды лампочек, раздвинулся занавес на сцене, Бородин зачитал приказ о выпуске, а Сережа все поглядывал на двери. Почему ее нет?

— Сергей, не слышишь, что ли? Тебе слово дали! — сказала сзади Скворечня и дала ему легонький щелчок в затылок.

Ах, да, слово!.. Слово у него готово. Он вышел на сцену, увидал веселые лица и ребят и стал читать.

В зале громко захлопали. Сережа в эту минуту искренне верил, что стал поэтом. Он глянул на двери и увидел Элину. Она была тоже в белом платье с пучком незабудок на груди, но сегодня еще лучше и милее, чем вчера. Но кто это рядом с ней? Какой-то белобрысый с пухлыми губами, в синей рубашке с белым галстуком. Кто он и чего ему здесь надо? Тревога, как холодная лягушка, лизнула сердце.

— Познакомься, Сережа! Это Игорь. Тот самый, которого ты видел у тети на карточке. А это наш поэт Зорин Сергей.

— С удовольствием! — густым баритоном сказал парень и подал Сереже руку. — Элина мне столько о вас… столько о тебе рассказывала. Приехал на каникулы, узнал, что у Эли выпуск и — прямо сюда…

Сережа рассеянно слушал. Нет, этот парень решительно ему не нравился. Ну, приехал домой на каникулы, а зачем в Абанер приперся!..

Чуплай заиграл вальс, подбежала Рая и утащила Игоря танцевать, а Элина положила руку на плечо Сереже.

— Пошли на вальс!.. Поздравляю, Сережа, у тебя лучшее свидетельство в группе… Ты чем-то недоволен? А?

— Я тебя весь день ищу. Сколько раз к вам в комнату заходил… — он глядел влюбленно, измученный разлукой и обрадованный ее появлением.

Элина грустно улыбнулась, но Сережа не заметил, и они закружились по залу. А рядом с ними кружились такие же пары, лилась музыка, сияли улыбки — молодежь прощалась со школой.

Потом грянул краковяк. Элину подхватил Герасим, а Клавдия Ивановна взяла за руку Сережу.

— Ну-ка, посмотрим, какой из него танцор получился!

Это был скорее семейный, чем школьный вечер, вечер большой сдружившейся семьи, на котором танцевали все чуть не до упаду. Даже никогда не плясавший Валька, обливаясь потом, неловко кружил толстушку Мотю. Сам Бородин прошел полкруга с Клавой.

Краковяк сменила полька-бабочка с веселым притопыванием, польку — коробочка, тустеп, падеспань.

Общее веселье захватило всех, и Сережа с увлечением танцевал с Клавой, Раей, Мотей Некрасовой, по очереди с сестрами Ядренкиными, а сам не сводил глаз с Элины.

Наконец Чуплай медленно сдвинул мехи баяна.

— Ну вас, к черту, запарился! Вас много, я — один.

Стали играть в базар. Была в ту пору такая шуточная игра. Гуляли по залу парами, каждый называл себя, как вздумается, — янтарь, арбуз, зонтик. Встретившись, пары предлагали свой товар, спорили, чей лучше, и веселая толпа с громкими выкриками в самом деле напоминала базар. Перед Сережей появилась улыбающаяся Элина.

— Ты будешь соловей-песенник, а я — чернорабочая ласточка. Пошли. — И смеясь, взяла его под руку.

Но едва они прошли два шага, ее лицо стало другим и снова грустная улыбка мелькнула в глазах.

— Нравится вечер, Сережа?

— Очень… Пойдем после танцев опять к розовому кусту.

Им загородили дорогу Мирон с Раей.

— Крокодила или лягушку? — спросил басом Мирон. — Покупайте, недорого возьмем.

— Деготь очищенный, шоколад!

— Гвозди, пряники!

— Мыло, щетина! — предлагали со всех сторон веселые продавцы.

— Наш товар пока не продается — засмеялась Элина, и пробираясь через разноголосую толпу, повела Сережу к выходу.

Гул базара доносился и в коридор, но здесь не было народа, никто им не мешал.

— Знаешь, Сереженька, что? — она первый раз назвала его — Сереженька и поглядела на соловья грустно и нежно. — А ведь мы вчера глупостей наделали. Не таращи на меня глаза… Давай будем по-прежнему друзьями.

— Не хочу!.. Я люблю тебя, Лина! — испугался он и отчаянно замотал головой. Всем своим существом, умом и сердцем он протестовал против того, что она сказала. Он хотел сказать, без нее не может прожить дня, часа, минуты, без нее нет света на земле, но громогласные купцы и покупатели высыпали из зала в коридор.

Элина снова нежно посмотрела на Сережу и весело крикнула:

— Соловья или ласточку?

Светлаков с важностью протер пенсне.

— Ласточка, а не ворона?.. Не очень дорогая? Была не была, покупаю ласточку.

Элина стремительно повернулась к Герасиму, а взамен ее купец, взяв Сережу за руку и трижды хлопнув по ладони, передал ему Вальку.

Сережа оторопело смотрел на дружка, словно не мог понять, как он тут очутился.

— Знаешь новость, Сергей? — затараторил Валька. — Эта старая каракатица, Фимина тетка, умерла. Фима из-за нее на вечер не пришла. Нашла время умирать! В день выпуска! Не могла ни раньше, ни позже…

Но Сереже было совсем не до старухи. До боли закусив губы, он выбежал на улицу.