ДИРЕКТИВА СТАВКИ ВГК^[37] № 30067 КОМАНДУЮЩЕМУ ВОЙСКАМИ ЦЕНТРАЛЬНОГО ФРОНТА НА РАЗГРОМ ДМИТРОВСКО-ОРЛОВСКОЙ ГРУППИРОВКИ ПРОТИВНИКА

7 марта 1943 г. 21 ч 30 мин

Продвижение войск Центрального фронта задерживается из-за того, что Брянский фронт оказался не в состоянии разбить орловскую группу войск противника, а силы противника на правам крыле Центрального фронта угрожают войскам Центрального фронта ударом во фланг и тыл.

Ставка считает, что продвижение войск Центрального фронта в сторону Рославля невозможно без предварительной ликвидации дмитровско-орловской группы войск противника.

Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. Временно замедлить продвижение войск Центрального фронта в сторону Унеча, Почеп, организовав в северо-западном и западном направлениях разведку усиленными отрядами.

2. Повернуть войска армий генералов Батова, Тарасова и Чистякова с запада в северном и северо-восточном направлениях с задачей объединенными силами этих армий разбить дмитровско-орловскую группу войск противника, прервать железнодорожную линию между Брянском и Орлом где-либо восточнее Арачева и помочь тем самым Брянскому фронту ликвидировать орловскую группу войск противника.

3. После выполнения этой задачи войскам Центрального фронта продолжать с новой силой совместно с частями Брянского фронта стремительное наступление в сторону Рославля.

4. К исполнению приступить немедля.

Ставка Верховного Главнокомандования И. СТАЛИН

25 февраля 1943 года войска Центрального фронта, так и не закончив своё сосредоточение, начали Дмитриев-Севскую наступательную операцию. Поначалу она шла успешно. Несмотря на тяжелейшие погодные условия, крайне плохое снабжение, нехватку боеприпасов и техники, благодаря мужеству советских воинов, немецкая оборона была прорвана, и 2 марта 2-я танковая армия освободила город Севск. Отдельным соединениям удалось выйти в глубокий тыл немецкой группы армий «Центр» с угрозой её поражения.

К сожалению, развить успех оказалось невозможно. Тылы и резервы отстали, а наступление соседних фронтов вообще захлебнулось. Генерал-полковник Рокоссовский вынужден был доложить Сталину о том, что в данной ситуации войска Центрального фронта не могут выполнить поставленную задачу, и Ставка приняла новое решение.

Теперь 21-я, 70-я и 2-я танковая армии должны были повернуть на север и нанести удар в сторону Орла. Но в сложившейся на тот момент обстановке и эта задача заведомо не имела успеха…

Март 1943 года. Орловская область.

Первый бой в этой большой войне Александр запомнил в мельчайших подробностях, потому что в том бою его взвод понёс и первые потери…

После полуторанедельного перехода полк, прибыв к месту сосредоточения, наконец-то получил нормальную горячую пищу Под гречневую кашу с маслом и чёрным хлебушком каждому бойцу и командиру выдали и по сто граммов водки «для сугреву». Это был настоящий праздник души для измождённых до предела людей. Конечно, все мечтали и о русской баньке, но командование сказало, что с баней придётся повременить. Зато вволю дали погреться у костров и «буржуек». На радостях захмелевшие и более-менее сытые воины пели песни и рассказывали разные байки.

Но долго отдыхать и отъедаться всё же не пришлось. Уже на следующий день, рано поутру, полк отправили на передовую, где он занял позиции в кем-то до этого отрытых окопах на северной окраине села Плоское. Батальон Шульженко оказался в первой линии.

Через несколько минут от комбата по траншее передали, что получен приказ в восемь утра атаковать село Кучеряевка, которое находится немного северо-западней и где, по данным разведки, у немцев нет серьёзной обороны.

Перед атакой выдали ещё по сто граммов — теперь «для храбрости», поэтому настроение у красноармейцев было бодрым, а у многих даже шапкозаки-дательским.

— Ну что, командир, покажем немчуре разлюли-малину? — весело спросил сержант Потапов, примыкая штык к СВТ. После ста граммов его глаза блестели, а на щеках заиграл румянец.

— Как бы они нам, Вася, не показали, — хмуро ответил Александр. Ему не нравилась эта излишняя весёлость Потапова, да и его болтливость сейчас раздражала.

«Тут бы каждому сосредоточиться, ведь впереди бой, а не прогулка по парку. А этот мелет почём зря…»

— Они от самого Сталинграда драпают, — упрямо возразил сержант. — Всё, надорвал себе Гитлер пупок. Теперь наша очередь гнать их в хвост и в гриву.

— Дай-то бог, дай-то бог, — скептически произнёс сидевший рядом в траншее Сегалов.

— Иди ты, Тимофей Афанасьевич, куда подальше со своим богом, — беззлобно сказал Потапов. — А мы тут и без бога как-нибудь справимся.

На эту реплику Сегалов ничего не ответил и лишь неопределённо хмыкнул.

Небо низко нависало над головой тяжёлыми снежными тучами, обещая пасмурный день. Март в первых своих числах не баловал погодой, и календарный приход весны пока ещё совсем не чувствовался. Возможно, это тоже как-то сказывалось на настроении и эмоциях. Вообще Александр пребывал в странном, непривычном для себя состоянии. Страха и особого волнения не было, но его охватила какая-то неуверенность в себе. Там, на границе, ему не единожды приходилось командовать сабельным взводом в самых сложных ситуациях, в том числе и в стычках с шайками уйгуров. Но сейчас пришло вдруг понимание, что здесь всё будет по-другому. Да, на Урале, когда шла подготовка дивизии, он показывал отличную выучку и командовал взводом лучше многих других. Но это ведь были всего лишь учения. А как он справится в настоящем бою, как поведёт себя? Тем более что некоторые бойцы, в сущности, толком и пороха-то не нюхали, и это тоже могло сказаться в самый ответственный

момент.

Ровно в восемь утра над окопами с шипением взлетела красная ракета. Ощущая, как в груди бешено заколотилось сердце, Александр выбрался на бруствер и достал из кобуры пистолет. Секунду постояв и убедившись, что поднялся весь батальон, он пошёл по полю, проваливаясь по колено в снег.

Утреннюю тишину разорвал зычный голос батальонного комиссара Яковлева.

— Ну что, сынки, не посрамим пограничные войска! — прокричал комиссар и пошёл вперёд первым, увлекая за собой красноармейцев. — Ура-а!

И тут же его крик повторился громким многократным и многоголосым эхом.

— Ура-а-а-а-а!..

Местность была практически ровной и открытой — лишь кое-где виднелись небольшие группки деревьев и редкие островки густого кустарника. Пограничники периодически переходили на бег, стремясь поскорее добраться до Кучеряевки, но, конечно, долго бежать по глубокому снегу не получалось.

Судя по карте, расстояние между Плоским и Кучеряевкой было всего около километра. Александр прикинул, что при таких сугробах на этот неполный километр потребуется минут пятнадцать, и то при условии, что немцы не откроют огонь.

Не успел он подумать, как перед первой наступающей цепью с грохотом выросло раскидистое снежно-земляное дерево, а рядом с ним — второе. Александр не сразу понял, что это такое, и только когда со стороны Кучеряевки гулко забухало, до него дошло — их обстреливают.

Потом в воздухе пронзительно засвистело, и на поле опять стали вырастать «деревья» взрывов, но поменьше размерами. Это уже били по наступающим немецкие миномёты. Один взрыв взметнулся прямо среди красноармейцев, разбрасывая их в разные стороны, словно тряпичные куклы. Выглядело это как-то неестественно — люди стали казаться не настоящими. А следом за первым второй снаряд угодил в цепь, разрывая живую плоть, убивая и калеча.

Грохот взрывающихся снарядов и человеческие вопли резанули по нервам, вызывая в душе ужас и панику и делая ватными ноги. Александра обуяло неистовое желание упасть и вжаться в землю, чтобы не могли зацепить осколки, и потребовалось огромное усилие воли удержаться от этого поступка. Тем более что он увидел, как почти весь батальон, словно по команде, залёг.

— А ну вставайте, мать вашу! — заорал комиссар, один из немногих оставшийся на ногах. — Вперёд!

Александру стало стыдно за то, что он едва не поддался чувству страха, и за то, что это чувство не смогли победить другие.

— За Родину, за Сталина! — поддержал он комиссара и сам пошёл дальше. — За мной!

Вздрагивая и пригибаясь при каждом близком взрыве, он заставлял себя делать шаг за шагом. При этом не оглядывался, боясь увидеть, что его бойцы не пошли за ним, но через пару десятков метров скорее почувствовал, что они не отстают от своего командира, наступают вместе с ним.

Заговорила полковая артиллерия, вступив в дуэль с немецкой и стараясь подавить огневые точки противника. Где-то впереди теперь тоже виднелись разрывы снарядов и мин, и постепенно огонь врага стал слабеть.

До села оставалось каких-то метров двести, и пограничники ускорили шаг, словно подгоняемые всеобщим желанием скорее добиться первой победы. Время от времени кто-то падал или оседал на снег, но от этого порыв атакующих не терял свою мощь и энергию. Казалось, никто в батальоне уже не боится вражеских пуль и осколков. Да Александр и сам перестал думать о том, что в любой момент может быть ранен или убит. В его голове вертелась только одна мысль:

«Главное, дойти до села, а там мы им дадим жару…»

Он нисколько не сомневался в том, что батальон выбьет немцев из Кучеряевки.

— Хоть бы пару танков дали! — крикнул не то ему, не то ещё кому-то бежавший рядом Потапов. — Что им, жалко, что ли? Вон сколько мимо нас проехало, пока шли.

— Вася, танки нужны под Севском, — ответил Александр сержанту.

— Ясно. А мы тут, вроде как, пришей-пристебай.

— Не мели чепуху! Каждый делает своё дело…

Впереди обозначилась темнеющим бруствером немецкая траншея, и пограничники, не сговариваясь, дружно побежали к ней, будто у каждого открылось второе дыхание. Уже ничто не могло остановить наступающих, и они, сделав последний рывок, достигли цели.

Фрицы дрогнули от этого яростного, безумного натиска и побежали, даже не пытаясь сопротивляться. Пограничники практически без боя овладели траншеей и погнали врага дальше, через село. Догоняли немцев и кололи их штыками, а тех, кто поднял руки, брали в плен.

Победное и задорное русское «УРА!» теперь разносилось по всей Кучеряевке.

Александр стрелял на бегу из ТТ. Сразил одного фашиста, затем другого и подобрал короткий автомат убитого. Не сумев впопыхах разобраться с механикой этого чужого оружия, закинул его за спину

Откуда-то из-за поворота улицы неожиданно выехал раскрашенный в серые и зелёные пятна полугусеничный бронетранспортёр, с кузова которого бил пулемёт. Но и он не смог надолго остановить наступление. Кто-то из пограничников подкрался через дворы поближе к боевой машине и точно метнул в её кузов гранату, после чего пулемёт сразу смолк.

Бросивший гранату выскочил из ворот дома, и Александр увидел, что это Ильяс.

— Молодец! — крикнул Романцов чеченцу.

Со всех сторон раздавалась пальба. Взводы перемешались, и во всеобщей бестолочи уже невозможно было командовать своим подразделением. Стало ясно, что бой потерял всякую организацию и идёт скорее по инерции, сам по себе.

Впрочем, думать сейчас об этом было некогда, и Александру не оставалось ничего иного, как бежать дальше и очищать от врага село. Он заскочил в ближайшую избу и проверил все комнаты, но, кроме двух мёртвых немцев, здесь никого не было.

У одного фрица вместо левого глаза зияло чёрное отверстие, а у второго на груди в шинели виднелись рваные дыры от осколков.

По столу и по полу были разбросаны взрывом гранаты остатки недавнего пиршества: какие-то консервы с орлом, сидящим верхом на фашистской свастике, разорванные пачки с галетами, алюминиевые раздвижные ложки-вилки, кружки и пустая квадратная бутылка, на этикетке которой улыбался довольный фюрер.

Похоже, вечером эти немцы устроили себе маленький «праздничный» ужин. Но вот с завтраком у них явно не задалось.

«Сидели, суки, и жрали тут, как у себя дома, — с неприязнью подумал Александр и пнул бутылку. — Ничего, мы им покажем разлюли-малину. Надолго запомнят, паскуды, как на Россию-матушку нападать…»

Он выбежал из избы, пересёк двор и, через брешь в заборе, попал в соседний. Там на протоптанной в снегу дорожке валялся ещё один убитый гитлеровец — кто-то изуверски исколол его тело штыком. Но никакой жалости к нему у Александра не было.

«И хрен с ним! Заслужил!» — мелькнула на бегу злая мысль.

Ворвавшись в избу, Александр застал в горнице лейтенанта Киселёва, который что-то высматривал в разбитое окно.

Обернувшись на звуки шагов, Киселёв отпрянул от окна и направил на вошедшего пистолет. Его рука тряслась, а в глазах ясно читался страх.

— Ты что? — Александр оглядел комнату. — Всё в порядке?

Киселев опустил ТТ. Его глаза забегали, а лицо перекосилось от какой-то слишком натянутой улыбки.

— Я сейчас… Сейчас… Живот у меня… — сбивчиво затараторил он. — Прихватило…

Он явно врал, пытаясь как-то оправдать свою трусость, и Александр почувствовал презрение и отвращение к этому горе-офицеру, бросившему свой взвод и спрятавшемуся в избе. Киселёв сейчас совсем не походил на того напыщенного индюка, каким он прибыл в полк из управления. От его высокомерия не осталось и следа.

— Ты это… давай… туда… — Александр кивком указал на окно и, больше не глядя на Киселёва, пошёл к выходу.

— Да-да, конечно… — раздалось ему в спину. — Я сейчас…

Примерно через полчаса Кучеряевка была полностью освобождена. Оставшиеся в живых немногие сельчане повылезали из своих погребов и землянок и со слезами радости встречали освободителей.

После такой, на удивление, быстрой победы батальон стал подсчитывать потери. Тут выяснилось, что во взводе Александра тоже есть два убитых и один раненый. Одним из погибших был рядовой Азамат Жунусов, казах по национальности. Раньше он служил в Казахском пограничном округе. Тихий, почти незаметный парень, которому перед самой отправкой на фронт исполнилось двадцать… В Златоусте он как-то рассказывал о том, что до службы жил в ауле и пас с отцом колхозный табун.

Также погиб Захар Руденко — тоже двадцатилетний. Родился он в Ростовской области и в девятнадцать попал служить на таджикскую границу. Теперь вот остался лежать здесь, на орловской земле.

Рядовой Пётр Патрикеев получил сквозное ранение в правую ногу.

— Ну вот, товарищ лейтенант, повоевал, называется, — сокрушался раненый, пока его перевязывал санитар. — В первом же бою… Как же так? Обидно… — Он качал головой. — Вы, значит, будете фрицев бить, а я — в госпитале отлёживаться. Эх-хех-хех… Ну не везёт так не везёт…

И Патрикееву было двадцать. Русский парень из Запорожья. Уже успел вступить в комсомол.

— Ничего, Петя, ещё успеешь повоевать, — ободрил его Александр. — Нога заживёт, и вернёшься в родной взвод. Ну а если война уже закончится, так ещё лучше.

— Не-ет, товарищ лейтенант, не надо, чтобы она без меня закончилась. Я должен хоть пару фрицев уконтрапупить…

Комбат был мрачен и зол и много матерился. Собрав в одном из домов ротных и взводных, он устроил всем выволочку за «неумелую организацию боя».

— Мать вашу! — Он побагровел и буравил подчинённых тяжёлым взглядом. — Вы что, олухи царя небесного, забыли, чему вас учили? Не подразделение, а шайка-лейка какая-то!.. Никакой слаженности действий!.. Никакого управления… Так мы с вами много не навоюем, а только людей положим почём зря…

Стало ясно, что к этому первому бою командиры оказались не вполне готовы. Дало себя знать отсутствие боевого опыта. Впрочем, винить здесь было некого, и комбат, судя по всему, это прекрасно понимал. Он быстро остыл и даже некоторых похвалил — в том числе и Васильева.

— Ладно, как говорится, первый блин комом. Надеюсь, каждый учтёт свои ошибки и впредь их не допустит. Смотрите мне!.. — Он показал кулак. — Следующий разговор будет уже в особом отделе…

Батальон Шульженко стал окапываться на северо-восточной окраине села, возводя оборону по всем правилам.

«Ну вот, одно село освободили, — размышлял Александр, проходя по Кучеряевке и разглядывая уцелевшие и разрушенные хаты. — А ведь таких сёл под немцами ещё, должно быть, не одна тысяча. И городов сколько… Да, сил ещё понадобится немало…»

Кучеряевка пострадала не очень сильно, и часть батальона разместили на постой в уцелевших хатах или сараях, а те, кому такое жильё не досталось, вырыли землянки. Отапливали сваренными в дивизионной мастерской или взятыми на время у здешних жителей печами-буржуйками…

* * *

— Щас я вам, братцы, шикарный обед устрою, — заманчиво пообещал Петров, орудуя у буржуйки. — Не хуже, чем в лучших ресторанах.

Печка стояла у амбара, в котором «квартировал» взвод Романцова. Бойцы починили пробитую снарядом крышу и натащили внутрь еловых и сосновых веток, соорудив из них некое подобие лежаков, чтобы спалось мягче и теплее.

Буржуйку позаимствовали у деда Матвея, которому принадлежал амбар. У него же выпросили большую чугунную сковороду. Отделения обедали по очереди, и сейчас пришёл черёд потаповского.

В сковороде аппетитно шкворчало растопленное сало.

— Основное блюдо нашего меню называется макаловка, — весело комментировал свои действия Петров.

Он мелко нарезал на дощечке луковицу и большую морковину и высыпал всё это в сковородку.

— Полученную смесь обжариваем минут пять, после чего добавляем туда мороженую говяжью тушёнку.

Петров ловко вскрыл чёрным ножом пару банок говядины и, выложив замёрзшее мясо на дощечку, также измельчил его…

Наблюдать за его кухонной работой было приятно. К тому же, со сковороды пошёл изумительный запах, так что Семён периодически сглатывал слюнки. Он даже ощутил что-то вроде домашнего уюта, сидя возле этой печки в ожидании обеда.

— О чём там думают наши генералы? — Завёл разговор на насущную тему Потапов. — Наступать ведь надо. Чего время зазря теряем?..

Действительно, после освобождения Кучеряевки прошла уже неделя, а приказа к наступлению всё не было и не было. Лишь временами на передовой вспыхивали недолгие перестрелки, да иной раз куда-то уходили полковые разведчики — почти незаметные на снегу в своих белых маскхалатах. Бойцы с нетерпением ждали, когда вновь пойдут вперёд освобождать родную землю, но день пролетал за днём, а заветный приказ не поступал.

От разведки поступали данные, что немцы укрепляют оборону, подвозят артиллерию и бронетехнику. С нашей же стороны какой-либо особенной подготовки к наступлению не наблюдалось. Разве что из тыла наконец-то подтянули 7б-миллиметро-вые пушки и 122-миллиметровые гаубицы. Только снарядов к ним было явно маловато. Да и патронов к стрелковому оружию выдали пока что в скудном количестве. Танков же и самоходок и вовсе нигде не было видно.

Многие уже начали роптать, не понимая происходящего и высказывая недовольство в адрес командования фронта и армии. Семён тоже мысленно допускал вольности по этому поводу но вслух старался лишнего не болтать.

— А они, видно, ждут, когда германец закрепится, — с усмешкой произнёс Чепурной.

— Ага, они там, у себя в штабах, шибко уж умные, — Потапов покачал головой. — Им оттуда лучше видать.

— Может, спужались? — предположил Сегалов.

— Нет, братцы, генерал Рокоссовский мужик башковитый, — высказал своё мнение Петров. — Он немцев под Москвой остановил и Паулюса в Сталинграде расчихвостил в хвост и в гриву. Он знает, что делает.

Дорезав тушёнку, Петров выждал минут пять и пересыпал её в сковороду, бросив сверху пару кружек снега.

— Всё гениальное просто, — заключил он с самодовольной улыбкой. — Учитесь, сынки.

— Ты, дядька Степан, может, в повара пойдёшь? — спросил, хитро прищурившись, Потапов. — Я договорюсь, если что.

— Пошёл бы, конечно. Место тёплое, — с серьёзным видом ответил Петров. — Только на кого ж я вас оставлю? Кто ж вас будет уму-разуму учить? Пропадёте ведь без меня.

— Нет, ты хорошенько подумай, — раздухарился Потапов. — В поварах-то надёжнеё будет. Сиди себе да кашу в баке помешивай. А если немец подкрадётся, ты его черпаком по лбу — бах! И медаль в кармане…

Пограничники захохотали над шуткой Потапова, и лишь один Петров сохранил серьёзность.

— А что, повар — это тоже вполне героическая профессия, — продолжил тему Потапов. — Помните, в газетах в сорок первом описывали подвиг повара… как его… тьфу ты, фамилию забыл.

— Кажись, Середа, — подсказал Семён, который читал эту заметку.

— Точно, Середа! Земляк мой из Донбасса, — гордо произнёс Потапов. — Он ведь лично целый танк в плен взял. О как! С помощью одного топора. Вот это я понимаю, настоящий советский повар. Пулемёт немцам загнул да брезент на танк набросил, а потом стал по люку топором стучать. Фрицы, видать, от страха в штаны наложили… — Потапов хохотнул.

— Конечно, наложили, — поддержал его шутку Петров. — Решили, что он хочет их в суп использовать.

— Так что ты, дядька Степан, хорошенько подумай…

К амбару подошёл лейтенант, и все вскочили, приветствуя командира.

— Отделение готовится обедать, — доложил Потапов.

— Как настроение? — спросил Романцов.

— Настроение неважное, товарищ лейтенант.

— Почему так? — на лицо взводного легла тень обеспокоенности.

— Потому как в бой рвёмся, чтобы фрицев рвать, — скаламбурил Потапов. — Надоело тут сиднем сидеть. Чего ждём-то?

— Вот я, Вася, как раз по этому поводу и подошёл. Есть хорошая новость.

— Неужто? — Потапов повеселел. — Вы присаживайтесь с нами. Сейчас будем пробу снимать. Дядька Степан нам тут шикарный обед соорудил.

— Спасибо. — Романцов достал из кармана полушубка тряпичный свёрток и, развернув его, положил на сбитый из досок щит, заменявший стол, полбуханки чёрного хлеба и небольшой шмат солёного сала. — Вот, раскулачил маленько старшину, чтобы, значит, не с пустыми руками, — словно оправдываясь, произнёс он.

— О, вот это я понимаю! — удивлённо воскликнул Потапов и тут же принялся нарезать сало тонкими кусочками.

— Товарищи пограничники, прошу к столу! — Петров сделал рукой приглашающий жест и первым снял пробу, макнув в своё фронтовое блюдо кусочек чёрного хлеба. — Ох, братцы, вкус-то какой… — Он поцокал языком, изобразив на лице удовольствие.

— Эх, к такому обеду ещё бы по сто грамм. — Ефрейтор Михаил Лукинец мечтательно закрыл глаза.

— Вот тут ты, Мишаня, прав как никогда, — поддержал его Потапов и наигранно вздохнул.

— Ну, только если по сто, — весело произнёс Романцов, снимая с ремня флягу. — Чтобы не простыть.

Пограничники встретили слова и действия лейтенанта дружным одобрением. Потапов принял фляжку и поболтал её, прикидывая, сколько в ней содержимого.

— Почти полная! — радостно констатировал он, отвинчивая крышку.

Плеснув немного спирта в алюминиевую кружку, сержант протянул её командиру. Ручка кружки была обмотана верёвкой, чтобы не обжигать пальцы, когда пьёшь горячий чай.

— Ну, за наш первый маленький боевой успех, — произнёс Романцов и, выдохнув, глотнул из кружки.

Отделение, сидевшее вокруг щита на берёзовых чурбаках, тут же дружно приступило к обеду. Бойцы по очереди макали хлеб в ароматную полужидкую массу дымившуюся на сковороде, которую младший сержант переставил на «стол».

Как по заказу нигде по близости не слышалось ни взрывов, ни выстрелов, и можно было спокойно поесть.

— Ильяс, а что это у тебя за штуковина? — Лейтенант удивлённо смотрел на чеченца, вертевшего в руке необычный нож. Лезвие этого ножа было длиннее, чем у HP, и имело форму как у кинжала. Ручка же была точно такая, как у ножа разведчика.

— Да вот, в мастэрской дывызыи сдэлалы. — Давлетгиреев не скрывал гордость за своё холодное оружие.

— Что, вот так просто взяли и сделали?

— Нэт, нэ просто. — Чеченец довольно ухмыльнулся. — Я им спырта дал. Целый фляжка.

Семён припомнил, что Ильяс действительно откуда-то обзавёлся второй фляжкой и часто сливал в неё «положенные сто грамм». Теперь стало ясно, зачем он это делал.

— Немного неуставной, — усмехнулся взводный. — Но это, думаю, ничего. Воюй таким.

Возле обедающих появился дед Матвей. На нём был коричневый жилет из овчины.

— Как отдыхается, солдатики? — спросил он, окинув обстановку цепким, колючим взглядом.

— Всё в порядке, Матвей Устинович, — ответил Романцов. — Спасибо за заботу.

— Да чего уж там. Родной армии надо помогать.

Вообще дед Матвей был сумрачным стариком, который всё больше молчал и супил кустистые брови. Лишь изредка, находясь в сильном волнении, он мог разговориться. В один из таких моментов он рассказал о зверствах фашистов в Кучеряевке и окрестных сёлах. Слушать об этом было тяжело — сердце заполнялось горестью и ненавистью.

Там кого-то расстреляли, а тут — повесили, где-то отняли корову, а где-то — почти все запасы зерна и картошки. Людей немцы заставляли трудиться «на пользу фюрера и великой Германии» и тех, кто ленился или совершал какую-либо провинность, жестоко наказывали. При этом не щадили никого — ни стариков, ни женщин, ни детей.

Но особенное возмущение у Семёна, да и у других, вызывали рассказы о бесчинствах полицаев, которые вели себя ещё хуже оккупантов — грабили и насиловали. В разуме никак не укладывалось, что кто-то из советских людей добровольно пошёл служить в полицию и измывался над своими же согражданами. Потом Семён понял — видно, у любого народа во все времена есть такие отщепенцы, которым плевать на других людей, лишь бы самим хорошо было.

Семён с болью в душе слушал рассказы деда Матвея и его односельчан о том, как фашисты расстреляли старого коммуниста, воевавшего в Гражданскую, отказавшегося стать старостой села, и ещё одного мужика, который попытался спрятать хлеб и другие продукты.

— Но в основном это всё из-за полицаев наших… Генки Морозова, Кольки Тимошина и других, — сказал как-то дед Матвей. — Это они, сволочи, сами выдавали фашистам, кто в селе коммунист или при должности был. Люди без стыда и совести. Ничего святого… Видать, надеялись при новой власти вверх выдвинуться. Тьфу!.. Ну а кто ж ещё в полицаи-то

пойдёт? Только обиженные на Советскую власть да такие, как эти… разные ироды и обормоты непутёвые. Поганые людишки… Да и людьми-то их после этого назвать нельзя…

— Отец, садись с нами, — предложил ему Петров. — Угостим тебя сальцом и нашей макаловкой.

— И плеснём чучка, — добавил Потапов, который уже вновь лил из фляги в кружку.

— Ну, коль уж такое дело, не откажусь. — Дед погладил рукой свою седую бороду, доходившую ему до груди. — Я ведь тоже германца бил. В империалистическую. — Он принял из рук Потапова кружку и понюхал содержимое. — Ну, за победу над супостатом!

Шумно выдохнув, старик одним глотком выпил и, скривившись, крякнул.

— Хорош спиртец, — занюхав рукавом, одобрил он.

Потапов тут же поднёс ему ломтик хлеба, окунутый в макаловку.

— Благодарствую, служивый. — Дед Матвей откусил маленький кусочек и тщательно его прожевал. Он порозовел и сделался более разговорчивым. — Про Брусиловский прорыв слыхали? Вот я там, аккурат, и принимал участие…

Старик призадумался и тяжко вздохнул, очевидно, припомнив те далёкие дни и ратные подвиги.

Разговоры вокруг поутихли. Все приготовились слушать дальше старого солдата. Между тем Потапов опять налил в кружку и теперь протянул её «повару».

— Да, повоевали мы тогда на славу, — продолжил дед Матвей. — Всыпали как следует и австриякам, и немчуре. Правда, и самим крепко досталось… — Он снова погладил бороду. — Но честь русского оружия мы не посрамили… Наша Третья армия наступала через болота Полесья…Многих там оставили… Эх-хех-хех… — Старик немного помолчал и заговорил вновь. — Да, видать, не пошёл тот урок на пользу Германии, коль опять полезла на Россию. Надо в этот раз дойти до Берлина, до самого логова гитлеровского… Поймать этого мерзавца за хвост и спросить с него за все те злодейства, что фашисты на нашей земле учинили. Строго спросить…

— Дойдём, Матвей Устинович, обязательно дойдём, — сквозь зубы процедил Романцов. — И Гитлера поймаем и спросим с него за всё.

— Дай-то бог, ребятушки. — Старик потёр глаза. — Много бед этот вурдалак наделал. Ох много…

Семён в свою очередь хлебнул спирта и заел хлебушком в тушёнке. Внутренности приятно обожгло, а на душе сразу сделалось спокойно и легко.

— Дед, а ты в рукопашную бился? — спросил Потапов.

— Ну а как же, доводилось, и не раз. — Старик покряхтел в бороду и приосанился. — И с германцами, и с австрияками.

— Ну и как они в этом деле?

— Да как… Скажу вам одно… Когда русский солдат идёт в штыковую, никто перед ним не устоит. С места мне не сойти, коли вру.

— Ай да дед Матвей! Молодец! — Потапов буквально расцвёл. — Сразу видно, вояка ещё тот.

Старик ухмыльнулся, довольный похвалой.

— Дай бог, сынки, чтоб и вы так воевали. По новой вспять хоть не повернёте? — Он заметно напрягся, задав этот вопрос. В его взгляде промелькнула тревога.

Романцов подошёл к деду и взял его за плечи.

— Нет, отец, больше не повернём. Можешь быть спокоен. Или погоним немца, или ляжем здесь, но не отступим.

Семёну показалось, что лейтенант хотел обнять старика и прижать к себе, но сдержал себя, возможно, постеснявшись проявлять излишние чувства.

— Ну и добре, сынки. — Дед удовлетворённо кивнул.

— Дед Матвей, а в Гражданскую ты воевал или как? — с подковыркой спросил Петров.

— И в Гражданскую воевал.

— А за кого? — Петров хитро прищурился. — За красных аль за белых?

— Ну конечно, за красных, дурья твоя голова! — Старик обиженно засопел. — Деникина бил, а потом Врангеля. На Перекопе ранение получил в ногу. — Он махнул рукой. — Ладно, пойду я. По новой теперь жизнь надо налаживать да о будущем думать. Война всё одно когда-то завершится…

Дед Матвей ушёл, что-то бормоча себе в бороду, а пограничники продолжили обед.

— Да, братцы, правильно старик сказал, — оживился до этого молчавший Лукинец. — Война закончится, и опять начнётся мирная жизнь. А будет она намного лучше прежней. Вот попомните мои слова.

— Миша, ты лучше про Крым расскажи, — попросил Потапов. — А то я там не был ни разу. Что это за место такое?

— Крым?.. — Лукинец заулыбался и призадумался. — Крым, ребята, это удивительное место. Там хорошо даже зимой, а уж про лето я вообще молчу. Нереальная красотища! Море, пляжи с красивыми женщинами, горы и пальмы… Ну и вино, конечно, не без того… — Он усмехнулся. — Не жизнь, скажу я вам, а одна сплошная сказка… Плывёшь на пароходе вдоль берега, а вокруг из воды дельфины выпрыгивают…

— Всё, решено, как только фашистов разобьём, обязательно поеду в Крым. — Потапов хлопнул Лукинца по плечу. — Ты там где живёшь?

— В Алуште живу. Есть такой чудный городок на южном берегу Крыма.

— Вот к тебе в Алушту и заеду. На твоих дельфинов поглядеть да винчишка попить…

— А что, заезжай. Вот увидишь, тебе там так понравится, что не захочешь уезжать.

Потапов налил очередную порцию и протянул кружку таджику Баходуру Саидову. Тот зажмурился и быстрым движением влил в себя спирт, но, проглотив его, закашлял и стал жадно хватать ртом воздух.

— Ничего, ничего, Баха, нормально! — Потапов сунул в руку Саидова кусочек сальца. — Заешь, заешь, давай. Сейчас полегчает.

— Василий Данилыч, ты же шахтёр, — обратился к сержанту Сегалов. — Рассказал бы хоть, как это… когда в шахте работаешь. Страшно, наверно.

— Да ничего, нормально, — отмахнулся Потапов. — Работа как работа… Пыльная только. Угольная пыль, зараза, в кожу въедается. Поэтому шахтёра можно по глазам определить… Они будто подведённые. — Он хихикнул. — У меня только через полгода эта пыль худо-бедно отмылась.

Потапов теперь выпил сам. Смачно крякнув, он закусил хлебом с макаловкой.

— А страшно становится, когда кто-то гибнет. При взрыве или обвале… Тогда в голову всякие мысли лезут… Мол, можешь и ты когда-нибудь вот так… Но, конечно, стараешься об этом не думать.

— А взрывы-то отчего? — севшим голосом спросил Сегалов.

— Как отчего? В угольных пластах ведь метан содержится. Он в горных выработках скапливается. А когда накопится его там много, то от искры и взрыв тебе.

— Да уж, работёнка. — Сегалов покачал головой. — Я бы ни за какие коврижки не пошёл в шахтёры.

— Что, земеля, дрейфишь? — Потапов подмигнул ему. — Ну, взрывы-то редко когда бывают. Шахта ведь вентилируется. Да и не курит под землёй никто. Но зато когда ты на поверхность выходишь, сразу понимаешь, как всё на нашей планете красиво и здорово устроено. Зелень, небо голубое…

— Да, видно, чтобы все это понимали, надо каждого отправлять на какое-то время в шахту, — задумчиво сказал Петров.

— Ого, дядька Степан у нас ещё и философ, — тут же съязвил Потапов. — А вот кто из вас знает про шубинов? — Он хитровато прищурился.

— Про кого? — удивлённо переспросил Сегалов.

— Про шубинов. — Потапов обвёл всех загадочным взглядом. — Это духи подземные, что в шахтах живут.

— Кончай заливать, Вася! — Петров рассмеялся. — Ты ещё про гномов расскажи.

— Нет, гномов в шахтах нет, это точно, — вполне серьёзно ответил Потапов. — А вот Шубины есть. Старые шахтёры говорят, что это блуждают по штольням души погибших горняков. Раньше ведь в каждой шахте был такой специальный рабочий — газожог. Он ходил с факелом и выжигал скопления метана. На нём был овчинный тулуп, облитый водой… Если газа было мало, он просто выгорал, а вот если много, то он взрывался, и газожог мог погибнуть. Поэтом в газожоги шли самые смелые горняки, которые не боялись смерти. Они понимали, что ценой своей жизни спасают многих других шахтёров. Вот души газожогов и становились духами-шубинами, которые теперь вечно блуждают по штольням и продолжают спасать шахтёров. Говорят, шубин выглядит как старик с горящими глазами, одетый в тулуп. Он любит пошутить и попугать — то закашляет громко, то засмеётся, то какой-нибудь шум произведёт. Но шубин никогда не причинит зла или вреда простому, честному работяге. Зато когда шубин видит перед собой лжеца или подлого человека, то становится злым и жестоким, и тогда лучше ему не попадаться. Может с ума свести или даже покалечить. А силищей он обладает огромной…

Потапов замолчал и стал жевать хлеб.

Семён живо представил тускло освещённую штольню, по которой медленно движется сгорбленная старческая фигура. Время от времени она останавливается и по-стариковски кашляет или вздыхает. Это бесплотный дух погибшего горняка, которому теперь суждено вечно блуждать во мраке подземелий и предупреждать шахтёров об опасности…

— Красивая легенда, — первым нарушил наступившую тишину Петров. — А ты его сам видел, этого Шубина?

— Нет, врать не буду, не видел. Но как-то раз слышал. Наша бригада работала в забое, и тут раздались какие-то стуки и непонятные звуки. Мы перестали работать, и тогда наш бригадир Макарыч крикнул, что надо убегать. Мы едва успели вылезти в штольню, как пласт обвалился. Мужики сказали, что нас шубин спас. Вот так-то.

— Эй, Васылый, ты жэ камсамолэц, а вэриш в такое, — не то в шутку, не то всерьёз сказал Ильяс Давлетгиреев. — Как так, а?

— Да, комсомолец! — Потапов нахмурился. — Ну и что с того? При чём здесь вообще комсомол?

— Как при чём? — поддержал чеченца Лукинец. — Комсомолец не должен верить во всякие россказни. Правильно Ильяс говорит. Ты ещё скажи, что есть черти и бог.

— Бога и чертей нет, — уверенно произнёс Потапов. — Это понятно. А Шубины… тут совсем другое дело. А, товарищ лейтенант, другое?

— Хм… — Романцов почесал затылок. — Я думаю, что нет никаких шубинов, и всё можно объяснить вполне научно.

— Ну, нет так нет, — недовольно буркнул Потапов и вылил из фляги последний спирт. — Кто ещё не пил?

Оказалось, что пригубили уже все, и сержант протянул кружку командиру.

— Тогда это вам, товарищ лейтенант.

Подумав пару секунд, Романцов взял кружку и выпил.

— Короче, диспозиция такая, — сказал он, когда перевёл дух. — Сегодня получен приказ командующего армией. Утром пойдём в наступление.

— Ну наконец-то! — Потапов обрадовано потёр руки. — Намнём теперь фрицам бока. А то непонятно чего тут высиживали.

— Вася, это ты от спирта, что ли, такой храбрый стал? — с усмешкой спросил Петров.

— Да я таким и был, если ты не заметил, — огрызнулся Потапов.

— Ну-ну… завтра поглядим на тебя, — поддержал Петрова Лукинец.

— И поглядите! — Потапов набычился. — А я на вас погляжу…

— Ну всё, кончайте болтовню. — Лейтенант поднялся со своего чурбака. — Готовьтесь, а я пойду проветрюсь.

Поправив на полушубке ремень с кобурой, он пошёл в сторону передовой.

Остатки обеда отделение доело почти без разговоров. Очевидно, каждый задумался о завтрашнем дне, который обещал быть не простым…

* * *

Согласно приказу командующего армией, 162-я дивизия в восемь часов утра 17 марта должна была начать наступление в северном направлении с выходом к сёлам Голенищево и Фойкино, с целью перерезать дорогу, соединяющую города Дмитровск-Орловский и Кромы.

Ещё ночью полк выдвинулся на позицию. У многих было приподнятое настроение, как и перед атакой на Кучеряевку, хотя все понимали, что в этот раз лёгкой победы не будет — немцы хорошо укрепились и были готовы к обороне.

Сидя в траншее, Александр припомнил в деталях свой разговор с полковым особистом — лейтенантом госбезопасности Южаковым, состоявшийся два дня назад. Особист вызвал его ближе к вечеру в избу где квартировали комбат и батальонный комиссар, но сами они в этот момент там отсутствовали, так что разговор происходил с глазу на глаз.

Предложив Александру присесть на лавку, Южаков долго ходил перед ним туда-сюда, заложив руки за спину и о чём-то размышляя. Лицо его было сосредоточенным и словно чем-то обеспокоенным. Лет тридцати или около того, высокий и широкоплечий, обладающий тяжёлым взглядом, он производил подавляющее впечатление. Александр уже однажды общался с ним, ещё на Урале, и сейчас, как и тогда, чувствовал себя неловко рядом с этим человеком, который, казалось, знает про всех всё и даже больше. Даже это затянувшееся молчание действовало угнетающе.

— Я вызвал вас, товарищ Романцов, вот по какому поводу, — наконец заговорил Южаков, продолжая расхаживать взад-вперёд по комнате, но после этой фразы выдержал длительную паузу.

Александр невольно напрягся, ожидая продолжения, и начал строить в уме разные предположения. Попытался припомнить, не взболтнул ли где-то чего-то лишнего, что могло стать поводом для этого вызова.

— Меня интересует… — Особист остановился перед Александром и вперил в него пристальный взгляд, от которого стало не по себе, — настроение бойцов вашего взвода. Что вы можете мне сказать?

— Да нормальное настроение. — Александр приободрился. — Наступления ждут.

— Ждут, значит?

— Ну да.

— Это хорошо. — Южаков опять заходил. — Может, недовольства какие высказывают?

— Да нет, недовольств я, вроде, не слышал, — осторожно ответил Александр, решив не развивать эту тему, хотя, конечно, пару раз пресекал подобные высказывания. Желания откровенничать с особистом у него не имелось, так как ненароком легко можно было навлечь беду на кого-либо из своих подчинённых. Ведь над лейтенантом Южаковым был ещё начальник особого отдела дивизии капитан госбезопасности Кравчук, о котором ходили нехорошие слухи. Говорили, что он поощряет доносительство, любит «стряпать дела» и не брезгует никакими подлостями. К счастью, с капитаном Кравчуком Александру пока ещё встречаться не приходилось.

— Уверены?

— Уверен.

Южаков вновь остановился и повторил свой приём со взглядом.

— А вот мне известно, что ваши бойцы ругают командование. Что скажете?

— Я не слышал, — после паузы произнёс Александр, стараясь придать своему голосу уверенности и выдерживая этот тяжёлый, буравящий взгляд особиста.

Южаков неопределённо хмыкнул и вновь заходил.

— При штурме Кучеряевки никто не проявлял трусости? — сменил он тему.

— Да нет, я таких не заметил.

— Допустим, — с сомнением произнёс Южаков. — Ладно… А что вы можете сказать о рядовом Давлетгирееве?

— Об Ильясе? — Александр пожал плечами. — Да ничего плохого. Хороший парень, комсомолец. При освобождении Кучеряевки проявил отвагу. Подорвал гранатой немецкий бронетранспортёр. Во взводе его уважают.

— Хм… Вы должны понимать, товарищ Романцов, что рано или поздно начнётся наше наступление, и, по-видимому, дивизии предстоят тяжёлые бои. Так что вопросы я задаю вам далеко не праздные.

— Да-да, я понимаю. — Александр кивнул.

— Вы не думайте, что мне хочется кого-то заклеймить для галочки… лишь бы показать свою работу… А если действительно кто-то предаст или струсит в самый острый момент? Вина за это ляжет и на меня. Скажут, что я проглядел… недоработал… что-то упустил…

Южаков присел на лавку рядом с Александром.

— А чеченцы, сами понимаете, народ непростой… С ними не раз уже возникали… хм… проблемы… Ещё меня интересует рядовой Чепурной. Может, замечали за ним что-то негативное?

— В смысле? — не понял Александр.

— Ну, например, высказывал недовольства в адрес советской власти или лично в адрес товарища Сталина? Или какие-то странные мысли, идеи… Не было?

— Что значит, странные?

— Странные — это такие, которые не соответствуют нравственному облику советского человека, — с расстановкой произнёс особист. — Вы понимаете, о чём я?

— Не совсем, — честно ответил Александр. Он действительно не понимал, к чему ведёт разговор Южаков.

— Дело в том, что родственник Фёдора Чепурного, а если точнее, то его родной дядя, в Гражданскую воевал на стороне белых. Был унтер-офицером. Расстрелян в двадцатом году как активный участник борьбы с советской властью. То есть у Чепурного есть повод иметь личную обиду на советскую власть. Так понятней?

— Так понятней, — в тон ему ответил Александр. — Ничего такого за ним не замечал.

— Точно?

— Точно.

— То есть вы хотите сказать, что готовы поручиться за каждого в вашем взводе? Я вас правильно понял, товарищ Романцов?

— Да, готов.

— Хм… — Особист с минуту расхаживал по комнате молча, потом опять присел на лавку и достал из кармана брюк портсигар.

— Пытаюсь бросить курить, — зачем-то пояснил он и, повертев портсигар в руках, спрятал его обратно в карман. — Держусь уже третий день.

Александр попытался поставить себя на место этого лейтенанта и пришёл к выводу, что вряд ли смог бы заниматься такой работой. Ему было бы тяжело подозревать всех и каждого и всюду искать предательство и что-то плохое.

— Вы вот думаете, что я во всех вижу предателей и трусов, — словно угадал его мысли Южаков. — Но… таких случаев действительно много. Да и в тылу сволочей хватает. Вот, например, только на днях мы разоблачили группу интендантов, которая занималась хищением продуктов со склада дивизии. Так что… тут поневоле начнёшь подозревать…

Эта новость огорошила Александра. В его уме не укладывалось, что такое может происходить…

Где-то за полчаса до наступления по траншее прошёл старшина роты с ведром спирта, наливая в кружку всем желающим — на пару глотков.

— Ещё б закусить дали, — пошутил сидевший рядом Потапов, — а то уже жрать охота.

— Потом пожрём, Вася, — ответил Александр, который тоже хлебнул спирта. — А то не дай бог в живот ранят.

Небо затянули тяжёлые тучи, предвещая сильный снегопад. Было всего лишь градуса три-четыре ниже нуля, и в окопе сиделось вполне тепло. Вообще уже вовсю ощущалось приближение весны, и это наполняло душу каким-то необъяснимым восторгом.

«Видно, так уж природой в человеке заложено, — думал Александр, — и ничего тут не попишешь. Даже сейчас, зная, что скоро пойдёшь под пули, всё одно весне радуешься. Видно, сама весна пробуждает в каждом живом существе радость и жажду жизни…»

Его отвлёк от раздумий голос Джанабаева, который тоже сидел рядом, только с другой стороны.

— Извини, Ордалбай, задумался. Что ты говоришь?

— Говорю, товарищ лейтенант, у вас здесь простор чувствуешь по-настоящему, не то что у нас в Казахстане.

Джанабаев говорил практически без акцента и в целом хорошо знал русский язык.

— Как это? — удивился Александр. — Я же сам в Казахстане жил. У вас ведь там степи бескрайние, а ты говоришь, простора нет.

— А вот так получается… Понимаете, у нас степь голая и ровная, глазу совсем не за что зацепиться.

Такое впечатление создаётся, что горизонт совсем близко, и потому простор совсем не чувствуешь. А у вас смотришь в даль… Поле, лес, река течёт… Горизонт где-то далеко-далеко… Красота…

Александр задумался над словами рядового, припомнив, как выглядит казахстанская степь, и понял, что Ордалбай прав. Действительно, родные русские поля и леса и создают весь этот необъятный простор, на который можно смотреть бесконечно. А вид голой степи быстро утомляет взгляд…

Без четверти восемь заработала артиллерия, и где-то впереди стали взметаться в небо «кустистые» взрывы. Их было много, и казалось, что там, где они «вырастают», не должно уж остаться ничего живого, и хотелось, чтобы действительно не осталось. Но Александр хорошо понимал, что, к сожалению, так только кажется, потому что всё равно кто-то из немцев обязательно уцелеет и встретит огнём наступающих. А значит, обязательно будут и потери…

Артподготовка закончилась за пять минут до начала наступления, а ровно в восемь над траншеей взвилась ракета. Тотчас батальоны Памирского полка поднялись и двинулись вперёд плотными цепями, охватывая с трёх сторон село Комарник. А левее, на Светлый Луч, наступали батальоны 209-го Зайсанского стрелкового полка.

Но не прошли и сотни метров, как фашисты очухались и открыли огонь, который с каждой секундой делался сильней и сильней. Сначала лишь винтовки и автоматы, а затем пулемёты и миномёты «заиграли» смертельную симфонию войны, и вскоре она загремела над полем на полную мощь, сея в душе страх и бросая в дрожь. Чудилось, будто какой-то незримый дьявольский дирижёр руководит «оркестром», исполняющим эту ужасную музыку.

От немецких траншей в сторону наступающих над самой землёй понеслись огненные пунктиры, которые то разбегались в разные стороны, то сходились в одной точке, хищно впиваясь в чьё-нибудь тело. Они завораживали взгляд и вызывали в разуме леденящую пустоту. Некоторые из этих светящихся «чёрточек» летели прямо в Александра, и тогда он перепрыгивал через них или уклонялся от них влево-вправо.

Возникла навязчивая, паническая мысль, что какая-то из этих трассирующих пуль рано или поздно обязательно попадёт в него. Вот сейчас! Вот-вот…

А потом краем зрения Александр увидел, как справа упал кто-то из бойцов его взвода, и от этого стало ещё страшней. Но всё же он не сбавлял шаг и порой даже переходил на бег, отчаянным усилием воли подавляя свой страх, задвигая его в самые дальние уголки сознания. Потому что он чётко осознавал, что не имеет права поддаваться этому страху. Ведь за ним идёт его взвод, для которого он обязан быть примером в бою. Солдаты должны видеть, что их командир может идти вперёд под ливнем пуль, не боясь умереть, а значит, и они смогут.

Роте Васильева повезло тем, что на её пути не было минных полей, тогда как роты, наступавшие левее, с этими полями столкнулись. И хотя ночью полковые сапёры немало потрудились, проделывая проходы, несколько раз там всё же громыхнуло. Наверное, кто-то случайно вышел за пределы прохода, либо по какой-то причине не все мины были обнаружены и обезврежены.

Впереди вдруг появились густые ряды колючей проволоки, прибитой к деревянным «ежам». Местами проволока была разорвана взрывами снарядов, но всё-таки она ещё представляла собой серьёзное препятствие, которое предстояло преодолеть батальону.

Но наступление не захлебнулось и даже не сильно замедлилось. Пограничники не растерялись и применили навыки, полученные на упорных занятиях ещё на Урале. В ход споро пошли сапёрные лопатки, а кроме того, каждый взвод первой линии перед наступлением получил по паре топоров — как раз на такой вот случай.

Проволоку разрубали возле мест её крепления на «ежах», проделывая проходы, по которым двигались по одному или по двое. Буквально за какую-то минуту проволочные заграждения были преодолены.

Теперь путь к немецкой траншее был открыт, и пограничники побежали к ней. Видно, каждый интуитивно понимал, что её нужно достигнуть как можно быстрее. Многие сами стреляли на бегу, подавляя своим огнём немецкий.

Когда до траншеи оставалось метров тридцать, в неё полетели гранаты. У Александра тоже была в сумке на ремне одна противопехотная РГ-42. Он метнул её и с радостью увидел, что попал точно в окоп.

— Вот вам, мать вашу так! — само вырвалось из его горла.

Спустя несколько секунд бой уже шёл на немецких позициях, и пограничников теперь ничто не могло заставить остановиться и отступить. Они дрались яростно и жестоко, обрушивая на врага штыки, приклады, сапёрные лопатки и «чёрные» ножи.

Александр видел, как дядька Степан разрубил топором чью-то немецкую голову как чеченец своим необычным ножом зарезал здорового фрица, как штык Потапова пропорол живот другому фашисту Видел, как очередь из немецкого автомата прошила рядового Серых, как вражеский штык вошёл в грудь таджику Рахманову Но пока шла схватка, всё это промелькнуло перед его глазами словно кадры какого-то фильма, и только когда вокруг стихло, и горячка боя стала проходить, к Александру пришло понимание, что это было на самом деле и что сам он вполне реально застрелил двух немцев.

На Романа Аниканова напала трясучка, отчего он даже не мог нормально говорить — стучали зубы.

— Ничё, Рома, ничё, — Потапов ободряюще похлопал парня по плечу. — Это нормально. Когда меня в забое привалило, я ещё не так трясся. Думал тогда, что всё… хана мне…

Александр, вспомнив, что у него во фляжке осталось немного спирта, разрешил молодому бойцу сделать пару глотков. Только после этого Аниканов немного успокоился и виновато заулыбался.

— Что-т-то нап-п-пала, з-зар-раза, — попытался он оправдываться, очевидно, стыдясь этой своей нервной дрожи. — Сам н-не знаю, как…

— Это ничего, пройдёт. — Александр тоже глотнул из фляжки. — Главное, что ты не струсил и немца бил как положено.

Подсчитали потери взвода. Трое погибло, и ещё двоих ранило — их тоже унесли санитары. Но горевать об убитых было некогда — полку предстояло ещё освободить село Комарник, а потом развивать наступление дальше…

* * *

Прошли небольшую рощицу и за ней открылся вид на село, по окраине которого проходила вторая линия немецкой обороны. Но здесь наткнулись на плотный вражеский огонь и залегли. Атаковать Комарник с наскока не получилось.

В ответ заработали полковые «максимы» и крупнокалиберные зенитные ДШК^[38], а позже в огневую дуэль включились миномёты.

Затем батальон Шульженко двинулся в обход села справа, крадясь по замёрзшему руслу речушки, под прикрытием высокого берега и густого кустарника. Но гитлеровцы предусмотрели такой вариант и подготовили здесь засаду, спрятав в окопах два танка. Правее простиралось большое открытое поле, так что обойти их было нельзя, и оставалось только пробиваться в лоб.

Пограничники рассредоточились по обоим берегам речки и потихоньку продвигались вперёд — ползком и перебежками, прячась в разных ямках и мелких овражках или за бугорками. Немецкие же танки постреливали из пушек и пулемётов, не давая подняться и скашивая тех, кто зазевался.

Семён постоянно испытывал странное ощущение, будто он является кем-то вроде муравья, участвующего во всеобщем грандиозном движении муравьиной армии. В детстве он любил наблюдать за этими насекомыми и всегда поражался их трудолюбию и чётко отлаженному взаимодействию.

«Нет, я даже не муравей, а муравьишко, который бежит в колонне своих собратьев, подчиняясь команде, идущей из центра муравейника… Но ведь в том и заключается сила муравьиного народа! В безропотном единстве! Они, эти маленькие букашки, дружно идут вперёд, помогая друг дружке преодолевать препятствия и побеждать даже тех врагов, которые намного крупнее и сильней. Эти муравьишки строят мосты через ручейки, легко жертвуя собой ради других, чтобы их товарищи могли по ним, живым и погибшим, перебраться на противоположный берег и идти дальше. Они упорно движутся всё вперёд и вперёд к намеченной общей цели, невзирая на потери, потому что для каждого из них важнее собственной жизни есть интересы всего муравьиного сообщества. Потому что только так муравейник продолжает существовать в этом суровом мире и развиваться. Если же каждый муравей станет «думать» лишь о себе, то в итоге погибнут все».

Вот и их батальон сейчас уподобился муравьиному войску. Он наступал, неся потери, оставляя на снегу убитых и раненых, осиливая разные трудности и препятствия на своём пути и уничтожая врагов. Но если муравьями движет заложенный природой инстинкт, то люди всё это делали вполне осознанно, разумом понимая, что только так возможна одна большая, общая победа. И для этой победы кому-то придётся погибнуть…

— Бронебойщиков бы сюда, — посетовал лежавший рядом с Семёном Миша Лукинец. — А так их хрен оттуда выкуришь.

— А еслы падпалзты и гранатами? — предложил Ильяс Давлетгиреев.

— Ага, ну-ка попробуй подползи. Местность открытая. Тут и останешься…

Минут через пятнадцать подтянулись и бронебойщики и открыли по виднеющимся башням танков огонь. Первую огневую точку поразили тремя выстрелами, вторую — двумя. После того, как оба танка задымились, батальон опять пошёл в наступление.

За небольшим полем, вдоль лесочка, шла линия окопов немецкого левого фланга, позади которой находилось село с необычным названием Золотое Дно. А правее и чуть дальше виднелись крайние хаты ещё одного села — Нового Света. Со стороны обоих сёл велась плотная стрельба.

Вторая и третья роты батальона развернулись влево и двинулись на Золотое Дно, таким образом обойдя Комарник. Первая рота продолжала наступать на Новый Свет.

По немецким позициям вновь ударили пушки и миномёты, помогая пехоте. От грохота взрывов и свиста летящих мин, от раздающихся со всех сторон выстрелов заложило уши, а с сознанием творилась настоящая свистопляска. То оно словно меркло, и тогда Семён с трудом понимал, что происходит вокруг, то впадало в какой-то странный ступор, и тогда исчезал напрочь страх, а вместо него возникало полное, жутковатое равнодушие ко всему, и даже к своей жизни. Семён всякий раз начинал противиться этому состоянию, краешком ускользающего здравомыслия понимая, что нельзя ему поддаваться. Ведь без страха и без рассудка человек в бою просто идёт на убой. Нельзя терять рассудок! Нельзя!..

Рядом оглушительно громыхнуло, и в следующий миг незримая сила толкнула Семёна в левый бок, едва не повалив его на снег. Он остановился и, оглядев себя, убедился, что остался цел и невредим. Только после этого вспомнил о Лукинце, который шёл слева от него.

Оглянувшись, увидел ефрейтора, лежащего в неудобной позе — на боку, уткнувшись лицом в покрытый багровыми пятнами снег. Бросившись к нему, Семён перевернул Лукинца на спину и увидел искажённое от боли, бледное лицо.

— Миша, ты что? Зацепило?

Лукинец что-то произнёс, но Семён не расслышал — уши ещё были заложены. Затем он заметил, что полушубок ефрейтора в нескольких местах порван, словно его со злостью истыкали чем-то острым.

Лукинец опять что-то прошептал, и Семён, скорее по движениям губ, разобрал слова:

— Ну вот и всё, Сеня…

Затем ефрейтор натужно улыбнулся, и эта улыбка застыла на его лице смертельной маской. И невозможно было поверить в то, что его больше нет. Ведь ещё вчера Михаил был жив и весел и приглашал всех к себе в гости — в южный крымский город Алушту, где по набережной гуляют красивые девушки, а в море плещутся удивительные дельфины. Но сейчас он лежал здесь, на пропитанном кровью снегу, и это было очень несправедливо и неправильно…

Роты пошли на решительный приступ немецких окопов, но на этот раз фрицы не дрогнули, не побежали. Завязалась страшная рукопашная, в которой люди бросались друг на друга, чтобы убивать любым возможным способом. Вспарывали штыками одежду и живую плоть тела, проламывали прикладами каски и кости черепов, стреляли в упор, резали ножами, рубили лопатками, наконец, просто душили и даже грызли зубами чужое горло. Люди в этой дикой бойне походили на безумцев, одержимых жаждой убийства. Крики дерущихся, хрипы и стоны раненых и умирающих создавали кошмарную симфонию смерти, а сильный запах свежей человеческой крови настырно бил в нос, обостряя безумие.

Семён оказался лицом к лицу с рослым, мордатым немцем, который сжимал в руках винтовку и злобно ухмылялся, хищно оскалив зубы. Вероятно, это был опытный вояка, который сейчас не видел перед собой достойного противника.

Не раздумывая, Семён сделал резкий выпад, нацелив свой штык прямо в грудь врага. На занятиях по штыковому бою у него неплохо получался такой приём. Но фриц, выказав прекрасную реакцию и выучку, легко отразил винтовкой и поворотом корпуса удар. Он тут же нанёс ответный удар — прикладом в лицо. Семён успел уклонить голову, и приклад немца скользнул по каске. Затем противники скрестили винтовки, напрягаясь и тяжело дыша.

От фрица пахнуло перегаром, но, похоже, выпитый алкоголь ничуть не мешал верзиле драться. По-звериному зарычав, он сделал резкий и сильный толчок винтовкой, и Семён, не устояв, опрокинулся на спину.

— Ende von dir, Russisch!^[39] — злорадно закричал фашист, собираясь всадить штык в грудь поверженного противника.

Он перехватил винтовку, чтобы ударить сверху, и уже занёс её над русским, когда за спиной предвкушающего победу немца мелькнул кто-то проворный, а в следующий момент чья-то рука сзади провела по его горлу ножом. Верзила захрипел, и из его перерезанного горла полилась кровь. Немецкая винтовка воткнулась в землю рядом с Семёном, который всё ещё не верил, что смерть миновала его.

Гитлеровец, схватившись за горло, сначала упал на колени, а потом повалился набок.

— Ты как? — спросил склонившийся над Семёном Ильяс Давлетгиреев, в чьей руке был чёрный нож с окровавленным лезвием.

— Вроде жив. — Семён попытался улыбнуться. — Спасибо.

— Ыщё паваюем. — Чеченец подмигнул ему и протянул руку. — Вставай, друг…

Роты ворвались на окраину села и медленно продвигались вперёд, занимая дом за домом, сарай за сараем. А вскоре с юга в Золотое Дно вступил второй батальон, который выбил немцев из Комарника, и дело пошло веселей. Примерно через полчаса и это село было освобождено.

Семён видел, что лейтенант омрачён потерями. В самом деле, с утра взвод потерял убитыми пятерых, в числе которых был и командир третьего отделения Захар Тарасов. В отделении Потапова, кроме Лукинца, погиб Баходур Саидов, а Сегалова ранило в левое плечо, и его увели в медсанбат.

Роты батальона Шульженко сосредоточились на северо-восточной окраине и залегли, ожидая продолжения наступления. Село Новый Свет находилось совсем близко — в каких-то трёх сотнях метров, и все понимали, что его нужно штурмовать как можно быстрее, пока немцы там не укрепились.

* * *

Немцы в Новом Свете не подавали признаков жизни, и это настораживало.

— Можэ, воны утеклы? — предположил Гончаренко, лежавший рядом с Александром. — А, товарыш командыр? Як думаетэ?

Старший сержант, пока шёл бой, находился на другом фланге взвода и часто выпадал из поля зрения. Но время от времени он попадался на глаза Александру, и тот видел, что Григорий ведёт себя вполне достойно своей должности — подбадривает и подгоняет бойцов и за чужие спины не прячется. Заместитель командира взвода из него получился отменный во всех отношениях.

— Вряд ли, Гриша. Скорее всего, они затаились и поджидают нас.

— Дочекаються^[40], — пробурчал Гончаренко и, сердито фыркнув, уполз обратно.

С неба посыпались частые, крупные хлопья снега, и стало казаться, словно над полем кто-то растянул гигантскую белесую завесу, чтобы спрятать под ней что-то неприглядное или очень плохое. И в самом деле, окружающий мир мгновенно преобразился, сделавшись более нарядным и привлекательным для взгляда.

В этом снегопаде взлетела едва заметная красная ракета. Роты поднялись и двинулись на Новый Свет.

Немцы тут же «ожили», открыли огонь, а где-то справа, за небольшим полем, там, где находилась первая рота, послышалось рычание танков, которых отсюда не было видно. Очевидно, боевые машины скрывались в лощине, и оттуда могли в любой момент ударить во фланг батальона.

Пограничники стремительным броском достигли очередной немецкой траншеи и вновь вступили в рукопашную схватку. Опять началось безжалостное смертоубийство.

На Александра набросился крепкий, среднего роста, немец с финкой в руке. Решив принять этот вызов, Александр спрятал пистолет в кобуру и выхватил свой «чёрный нож». Увернувшись от клинка противника, он сделал сложное обманное движение и ударил того в правый бок, в область печени. Тут же отпрыгнув назад, приготовился защищаться, но этого не потребовалось — немец застыл на месте и, покачнувшись, начал оседать. Ярость на лице врага сменилась растерянностью и удивлением, а затем — беззащитностью и страхом. Это преображение происходило какие-то считанные секунды, но оно успело ярко показать всё то, что испытывал сейчас немецкий солдат. И всё же, никакой жалости к нему Александр не испытывал.

«Не хрен было соваться! Не хрен! Никто вас, ублюдков, сюда не звал. Никто…»

Траншея была захвачена, но дальше продвинуться не удалось. Из глубины села появились густые цепи автоматчиков, прикрываемые несколькими бронетранспортёрами. Практически одновременно с ними справа показались четыре вражеских танка.

— Танки справа! — разнеслось по траншее.

Две боевые махины двигались прямиком на роту Васильева, а другие две заходили в тыл батальона, и этот их манёвр был очень опасен.

Заработал взводный ручной пулемёт ДП-27 Какорина. Иван бил по пехоте короткими очередями, экономя патроны, которых было не очень много. Периодически из ствола вылетали трассеры, облегчая прицеливание.

Под плотным огнём немцы залегли метрах в пятидесяти-шестидесяти и тоже поливали ответным свинцом пограничников.

«Молодец Ваня, грамотно действует», — мысленно похвалил пулемётчика Александр, не забывая посматривать в ту сторону, откуда к позициям роты быстро приближались бронированные машины. Судя по их очертаниям, это были Т-4.

Один из танков выстрелил, и снаряд разорвался в районе позиций первого взвода.

— Да где же бронебойщики? — закричал ещё кто-то из бойцов. — Почему молчат?

«В самом деле, почему они молчат?» — с тревогой подумал Александр, заворожённо глядя, как танк надвигается на взвод.

До него оставалось каких-то метров тридцать, когда неожиданно левая гусеница танка сползла и растянулась по снегу, а сама боевая машина резко повернулась влево, подставив под обстрел свой правый бок.

— Есть! Попали! — рядом появился Потапов. Его лицо светилось от радости. — Попали, товарищ лейтенант!..

Впрочем, радость сержанта длилась недолго, поскольку второй танк был уже возле позиций роты. Его массивное стальное тело тёмной громадиной нависло над головами бойцов, издавая хищный гусеничный лязг и страшное рычание, а под башней зловеще мелькал огонёк строчащего пулемёта. Ещё секунда-другая, и это рукотворное чудовище, созданное для убийства, начнёт давить и перемешивать землю, снег и человеческую плоть.

— Щас утюжить будет! — раздался чей-то истошный крик.

Александр представил себе эту жуткую картину и ощутил, как к горлу подступил ком, и внутри всё сжалось от страха. Но сильнее страха была обида, что ничего нельзя сделать, потому что нечем остановить этот проклятый танк. Здесь недостаточно одной только ярости и даже самого великого желания. Здесь бессильны всякие эмоции, если они не подкреплены чем-то более существенным — хотя бы противотанковой гранатой.

Мимо Александра кто-то пробежал, согнувшись, навстречу приближающейся махине, но кто именно — рассмотреть не удалось. Вроде бы это был рядовой Смирнов.

А в следующий миг, когда казалось, что уже ничто не в силах помочь, из окопа прямо под гусеницы немецкого танка метнулась чья-то тень, и танк содрогнулся от взрыва и замер, а его двигатель смолк — железное сердце монстра перестало «биться».

И только пару секунд спустя до сознания Александра дошло, что кто-то из его бойцов подорвал танк вместе с собой.

— Петру-ха! — закричал Потапов. — Петруха это, товарищ лейтенант!.. Петруха Смирнов… — Сержант сел на корточки, опёршись спиной о стенку окопа, и застонал, качая головой. — Что ж это он? А, товарищ лейтенант?.. Зачем так-то?.. Можно ж было просто бросить её. Можно ж было…

«А ведь тихий был, незаметный, — промелькнуло в голове Александра. — Кто мог подумать, что он способен на такое…»

Но размышлять о героическом поступке рядового Смирнова было некогда, потому что немецкие автоматчики поднялись и продолжили атаку, стреляя на бегу. Похоже, немцы решили во что бы то ни стало отбить траншею и отбросить русских. Они бежали вперёд, невзирая на плотный встречный огонь и на то, что несут большие потери.

И тогда капитан Васильев поднялся сам и поднял остальных своим криком:

— Ро-та, за мной! Впе-рёд! Ур-ра-а!

Александр даже не успел понять, какая сила выбросила его из окопа и заставила устремиться навстречу врагам. Всё это происходило словно не с ним, а с кем-то другим, на кого он смотрел со стороны. И вообще то, что творилось вокруг него, казалось не реальностью, а всего лишь кинофильмом. Иллюзия была настолько потрясающей, что захотелось узнать, чем же этот фильм завершится…

В одном из фрагментов фильма он увидел коренастого фрица, метящего ему штыком прямо в грудь. Александр инстинктивно уклонился вправо и, ухватившись левой рукой за винтовку врага, ударил его со всего размаха по лицу рукояткой пистолета. Брызнула кровь, и немец, отпустив оружие, схватился за разбитый нос.

А в следующем фрагменте кошмарного кино Александр уже колол штыком чужой винтовки другого гитлеровца. Штык вошёл в живот, легко пропоров плотную шинель и живую плоть. Вражеский солдат жутко заверещал и схватился за ствол винтовки. Его глаза были полны ужаса и боли. Александр потянул винтовку назад, но не смог выдернуть её. Тогда он упёрся в немца ногой и изо всех сил дёрнул на себя винтовку. На этот раз у него получилось — штык вышел из тела. Немец захрипел и упал на колени, держась за распоротый живот и пуская кровавые слюни. Смерть уже занесла над ним свою косу…

А плёнка кинофильма закрутилась дальше, и эпизоды замелькали, сменяясь один другим, и каждый из них потрясал непомерной жестокостью. В этих эпизодах люди без всякой жалости убивали друг друга разными способами: стреляли в упор, кололи штыками и били прикладами, резали ножами и просто душили. Повсюду лежали мёртвые и корчились в муках живые, но искалеченные. Всё это происходило, конечно, не здесь, а там, в том кошмарном фильме, который крутил какой-то неведомый, явно сумасшедший киномеханик. Нестерпимо хотелось, чтобы фильм этот как можно быстрее закончился или порвалась плёнка, потому что было невыносимо страшно смотреть то, что творилось «на экране». Но конец не наступал, и плёнка не рвалась — кровавое действие фильма неумолимо разворачивалось дальше…

Немцы вновь не выдержали натиска и попятились, а потом обратились в бегство. Они пытались обороняться в домах и сараях, но у них это плохо получалось. Пограничники уже вошли в раж, ощутив своё превосходство, и погнали врага, выбивая его из села.

Александр то бежал, то падал на снег или прятался за разными укрытиями от пуль и осколков гранат, то стрелял сам или вступал с кем-то в схватку. Всё это было как-то смутно, почти за гранью сознания.

Вокруг всё куда-то хаотично двигалось и мельтешило, и весь этот хаос сопровождался жуткой какофонией.

Но вот в какой-то момент неожиданно настала тишина, и Александр даже сначала подумал, что оглох. Нигде не было слышно ни выстрелов, ни взрывов, ни криков, ни стонов. Все звуки войны исчезли, и это казалось теперь странным и неестественным. Словно фильм стал вдруг немым.

— Всё, товарищ лейтенант, село наше.

Это были самые первые слова, нарушившие тишину, и принадлежали они сержанту Потапову. От них Александр немного пришёл в себя. Он стоял на околице и всматривался в простиравшееся перед ним поле, на снежном покрывале которого кое-где виднелись безобразные серые пятна — тела немецких солдат и офицеров.

Небо обрушило на землю крупные, мягкие хлопья снега, словно оно решило поскорее сокрыть страшные следы разыгравшейся здесь трагедии. А может, они портили пейзаж, и небу было неприятно их видеть.

— Потери есть?

— Есть потери, есть. — Потапов шмыгнул носом. — Трое точно. Может, ещё есть.

— Кто? — коротко спросил Александр, не глядя на сержанта.

— Аниканов, Голдобин и Каримов.

Александр мысленно повторил все три фамилии и только после этого повернулся к Потапову. Лицо Василия было измазано кровью и копотью, а его полушубок выглядел неприглядно — в пятнах грязи и порван в нескольких местах.

— Снимите, товарищ лейтенант. — Потапов, кривясь, кивнул на винтовку.

Александр поднял ствол и увидел на штыке комок какой-то бурой слизи. Сначала он не понял, что это такое, затем сообразил. Кишки! Воткнув винтовку в снег, ногой он снял со штыка отвратительный ошмёток человеческих внутренностей, удивившись, что сделал это слишком уж спокойно. Неужели начал привыкать к виду смерти и убийству?

— Товарищ лейтенант, подойдите сюда! — позвал его от ближайшего дома Золотарёв.

Повесив немецкую винтовку на плечо, Александр вяло пошёл к дому, чувствуя, как тело наливается усталостью. Слишком много физических и душевных сил было затрачено сегодня. В горячке боя это не ощущалось, но сейчас, вероятно, усталость всё-таки стала брать своё.

— Тут это… — Золотарёв замялся. Он выглядел растерянным. — Старушка…

— Какая старушка? — Александр остановился, не понимая, что от него хочет боец.

— Ну… местная. Старушка… Убило её…

— И что?

— Похоронить бы её надо. Дед один остался, и тот едва ноги волочит.

— Где она?

— Да тут, во дворе.

Золотарёв провёл его во двор. Там, возле крыльца, стояло несколько бойцов. Они расступились, и Александр увидел лежащую на снегу маленькую, худую старушонку лет шестидесяти, облачённую в старую, неопределённого цвета кацавейку. Лежала она на спине и смотрела в небо, а над её левым глазом во лбу была тёмная дырочка. Под головой старушки по снегу расплылось кровавое пятно — пуля прошла голову навылет.

Рядом с убитой, на деревянных ступеньках крыльца, сидел тщедушный старичок с жиденькой седой бородкой. Он легонько раскачивался из стороны в сторону и что-то бормотал себе под нос.

— Отец, помощь нужна? — спросил Александр.

Старик посмотрел на него отсутствующим взглядом и промолчал.

— За что же они её? — опять спросил Александр.

— Могёт, они, а, могёт, ваши, — тихо ответил старик и издал протяжный стон.

— Видать, шальная пуля, — предположил Потапов. — Они, дуры, не разбирают, в кого.

Василий произнёс это, скорее всего, чтобы снять с душ пограничников тяжёлый осадок от возможной вины за случайное убийство.

Старик закрыл глаза и заплакал, по его морщинистым щекам покатились слёзы.

Александр хотел было сказать ему что-нибудь утешительное, извиниться, но понял, что любые слова будут сейчас неуместны, так как всё равно не уменьшат горе этого пожилого человека.

— Прасты, атэц, — вместо него сказал Ильяс Давлетгиреев. — Прасты…

Александр подумал о том, что война показала очередную свою неприглядную, злую сторону, и опять ощутил сильную усталость. Захотелось упасть на что-нибудь мягкое и провалиться в глубокий сон или хотя бы просто полежать с полчасика. Но пока что о каком-либо отдыхе не могло быть и речи, потому что предстояло как можно быстрее окопаться на окраине села. Немцы могли в любую минуту пойти в контрнаступление или устроить авианалёт.

— Выкопайте могилу и похороните погибшую, — распорядился он, понуро глядя на плачущего старика…

* * *

Батальон не успел толком отрыть окопы, когда в небе появились тёмные силуэты немецких самолётов. Их было три, и они вынырнули хищными птицами прямо из плывущих на северо-запад снежных туч. Их шасси напоминали лапы, готовые вцепиться когтями в добычу и безжалостно рвать её.

Припомнив занятия, Александр догадался, что это пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87», прозванные «лаптёжниками» и «шарманщиками». Своё первое название они получили как раз за неубирающиеся шасси, а второе — за характерный раздирающий душу рёв, который они издавали при пикировании. Вот и сейчас «юнкерсы» истошно верещали, и от этого звука всё внутри переворачивалось. Это верещание проникало буквально в каждую клеточку организма, и от него не было никакого спасения. Поневоле хотелось зажать уши, чтобы не слышать его.

Александр упал на дно незаконченного окопа и вжался в землю, слушая леденящий кровь рёв приближающихся самолётов. А через пару секунд всё вокруг затряслось от близких взрывов, и на Александра посыпались сверху мёрзлые земляные комья, больно ударяя по плечам и спине.

Когда стало тихо, он привстал на четвереньки и выглянул из окопа, осматриваясь.

«Шарманщики», сделав над полем круг, пошли на второй заход, и пришлось опять падать в ожидании бомбёжки. И бомбы вновь обрушились на головы людей, сея смерть и увечья. Кроме того, «юнкерсы» яростно поливали позиции батальона из пулемётов, таким образом усиливая огневое воздействие.

Всё это повторилось три раза, после чего самолёты быстро убрались восвояси, видимо, боясь возмездия советских истребителей. И действительно, едва они скрылись из вида, вдогонку за ними в небе промчались два шустрых «Ла-5».

— Врежьте им! — крикнул показавшийся из соседнего окопа Потапов. — Дайте по соплям! — Он сжал кулаки, провожая истребители горящим взором.

Александр сел на край своего окопа, достал кисет с махоркой и пачку курительной бумаги, в которой осталось три листочка. Покуривать он начал ещё на границе, после первого боя с бандитами, но тогда делал это крайне редко, только при очень сильном волнении. Теперь же, едва попав на фронт, курить стал намного чаще.

Свернув самокрутку, он достал коробок спичек кировской фабрики «Красная звезда», на которой, на фоне танка и летящих самолётов, было написано:

«Все силы на борьбу с фашизмом!»

С самого начала войны спички сделались дефицитом, поскольку многие спичечные фабрики оказались на захваченной врагом территории. Но, тем не менее, перед отправкой на фронт всем воинам дивизии выдали по три коробка этих столь нужных в быту горючих палочек. Большую часть из них сожгли ещё в походе, особенно когда разводили костры. У Александра из выданного запаса остался последний коробок, а у иных уже не было и того. Правда, после первого боя, за Кучеряевку, некоторые бойцы обзавелись «по случаю» отличными немецкими бензиновыми зажигалками, но, конечно, эти трофеи старались особо напоказ не выставлять, чтобы не навлечь на себя гнев особистов. Да и раздобыть бензин не всегда представлялось возможным. Так что основными средствами добывания огня оставались спички и кресало с кремнем.

На позициях появились батальонные и полковые санинструкторы и санитары. Им теперь предстояла нелёгкая морально и физически работа — собирать убитых и раненых. Александр не хотел бы быть на их месте, так как вид изуродованных тел действовал на него угнетающе…

Окопались только к исходу дня, когда солнце уже висело у самого горизонта. Немцы больше не проявляли активности, и пограничники расположились на ночлег в наскоро устроенных блиндажах и прямо в окопах.

Александр почувствовал безмерную усталость и сразу провалился в глубокий сон без всяких сновидений…

Победа в тот день досталась огромной ценой. Полк потерял больше трети своего личного состава.

К счастью, приказ на дальнейшее наступление не поступил. Всю следующую неделю немцы ежедневно пытались вернуть отбитые у них сёла, бросая в атаки пехоту и танки, но каждый раз отступали. Периодически, словно стаи коршунов, налетали «юнкерсы». Как правило, сделав три-четыре захода, они тут же удирали.

24-25 марта 162-я Среднеазиатская стрелковая дивизия провела несколько операций по овладению опорными узлами немецкой обороны. За эти два дня пограничники сумели продвинуться ещё на 500–600 метров, но дальше дело не пошло. Немцы настроили здесь множество дзотов^[41] и оказывали ярое сопротивление. С 26 марта дивизия окончательно прекратила всякие попытки наступать и перешла к глухой обороне.

В конце месяца на всём фронте наступило затишье. К этому моменту взвод Романцова уменьшился практически наполовину. Ещё четверо оказались в полевом госпитале армии с не очень серьёзными ранениями и должны были рано или поздно вернуться в строй.

Горечь потери многих товарищей нещадно терзала душу вызывая тяжкие, навязчивые думы о неотвратимости смерти. Александр вспоминал каждого погибшего и ощущал свою вину перед ним, хотя, в сущности, ни в чём и не был виноват.

Немного сглаживало его кручину общение с местными жителями, которые были рады своему освобождению. Но всё же это не особо помогало, тем более, когда люди говорили о мытарствах оккупации и зверствах фашистов.

Война повсюду приносила великое горе, и требовалось немало душевных сил, чтобы с этим горем жить дальше, чтобы воевать и побеждать проклятого врага…

* * *

На обед подвезли щи — наваристые, сытные, дразнившие аппетит кисловатым запахом квашеной капусты, напоминавшим о доме. «Щаной дух» часто стоял в семье Золотарёвых в те годы, когда Семён ещё был мальцом. Мать готовила щи в чугунном горшке, с мясом, с картошкой или без неё, заправляя их сметаной, капустным рассолом или яблочным разваром. Бывало, добавляла в них и солёные грибы… Сейчас он испытывал настоящее удовольствие от этих солдатских щей и быстро орудовал алюминиевой ложкой, на ручке которой он выцарапал «Сёмкой» слово «МУРГАБ».

Весомой добавкой к щам служил «фронтовой» бутерброд — чёрный хлеб, на который была намазана смесь из мелко нарезанного сала, лука и чеснока.

— Кабы так нас, Сеня, завсегда кормили, мы бы немца живо уконтрапупили, — сказал обедавший рядом в траншее Петров. — Хорошая еда для солдата на войне — это первое дело.

— Не скажи, не скажи, дядька Степан, — возразил Потапов, который сидел чуть дальше от Семёна. — У фрицев харчи получше наших будут, но это им не всегда помогает. Не еда главное, а дух. У кого он крепче, тот и побеждает.

— Может, и так, — согласился Петров, — но с пустым желудком на одном духе долго не протянешь. Верно, Сеня?

— Верно, дядька Степан! Конечно, не протянешь, — поддержал его Семён. — Но всё же наш дух таки покрепче немецкого.

— Ага, особенно когда сапоги снимем и портянки размотаем, — буркнул Петров.

— Да нет, не потому. — Потапов остался серьёзным, не оценив шутку. — Мы за свою землю воюем. За Родину и товарища Сталина.

Упоминание Сталина подействовало как заклинание. Все тут же замолчали, и какое-то время раздавалось только металлическое постукивание ложек о котелки.

— Ех, сэчас бы шашличок из бараныны, — первым нарушил это молчание Давлетгиреев. Он прикрыл глаза и покачал головой, видимо, представив шашлык.

— Ильяс, ты лучше расскажи нам про свой Дагестан, — попросил чеченца Петров. — А то я на Кавказе не бывал никогда. Интересно ведь.

— Во-во, — сказал Потапов, облизывая ложку. — А то ты особо про свою родину и не говоришь. Там у вас горы, да?

— Да, горы тоже ест, — после паузы ответил Давлетгиреев. — Красывые горы… Када стаишь на самом вэрху и глядишь вныз… Даже нэт таких слов, чтобы пэрэдать сваи чуства…

— А горы у вас такие же, как Памирские? — спросил Семён.

— Нэт, нэ такие. — Ильяс вздохнул, очевидно припомнив родные места. — Наши намного красы-вэй, хот и поменшэ. На Памирэ горы голый, а наши пакрыты лэсом. Но там, гдэ я жил, равнына, а горы южнэе. Мае сэло стаит на быстрай рэчкэ. Называэтса рэчка Ямансу. Эта значыт Плахая вада.

— Почему так? — спросил Петров.

— Патаму шта эту воду пит нэлзя. В нэй многа соли и сэры.

— Понятно, — кивнул Семён. — А как называется твоё село? — Ему стало интересно слушать чеченца.

— Османюрт, — с заметной гордостью ответил Давлетгиреев. — Эта значыт, сэло Османа. Када-та давным-давно в тэх мэстах жыл Осман, каторый воздэлывал зэмлю и развадыл скот. Он был мудрым и трудалубивым чэлавэкам… В его чэст сэло и назвали… Давно эта была… А када шла вайна мэжду русским царём и имамом Шамилем, всэх чеченцев из Османюрта высэлэли. Эта здэлалы по приказу генэрала Ермолова.

— Да, тогда Россия с горцами долго воевала, — согласился Петров. — Почти полвека.

— Балшая вайна была. — Ильяс засопел. Вероятно, те далёкие события вызывали в его душе боль. — Но патом имам Шамиль дал русскаму царю прысягу, и тэпэр мы вмэстэ. Зачем нам ваиват? Нада жит дружна. Так считаэт балшинство людей на Кавказа. Нэ всэ, канэшна, но балшинство. Эта правда… Вэд таварыщ Сталын тоже кавказэц…

— Тем более что сейчас все мы живём в советской стране, где нет эксплуататоров, — пылко произнёс Потапов, — и все народы друг другу братья.

— Эта да. — Давлетгиреев призадумался. — Вы, русские, харошие люды, сылные… Тока вам нужин строгий рукавадитэл, штобы парядак был. Тагда вы на многае спасобны. Такую вэликую страну саздалы… Ныкто другой так нэ сможет…

Слышать такие слова чеченца было приятно, они наполнили душу гордостью за свою принадлежность к русскому народу. И насчёт строгого руководителя Семён тоже отчасти был согласен с Ильясом. Видно, таков уж, в самом деле, по своей природе русский человек, что ему нужен какой-нибудь сильный и властный командир, атаман или царь, который укажет цель и воодушевит на свершения собственным примером. Но, в то же время, Семён считал, что любой русский человек способен и так на многое, если твёрдо убеждён в том, что делает какое-то очень большое и важное дело, и что на его стороне правда. То есть, получается, русскому человеку всё по плечу, и его не остановят никакие тяготы и лишения, никакие препятствия, когда перед ним стоит великая задача и когда он верит в торжество справедливости. Именно поэтому в Советском Союзе любые, самые грандиозные, замыслы становятся осуществимы. Потому что есть направляющая сила в лице Коммунистической партии большевиков во главе с товарищем Сталиным. Благодаря этой силе советские люди творят и создают такое, что аж дух порой захватывает…

От раздумий его оторвал чей-то удивлённый возглас. Семён встал и увидел идущую к позициям группу офицеров. Среди них Семён узнал комдива, остальные были не знакомы. Судя по каракулевым шапкам и папахам на головах, прибыло какое-то большое армейское начальство, неясно только было, для чего.

Спохватившись, Семён тут же убрал в сторону котелок, застегнул на все пуговицы полушубок и повесил на плечо СВТ. Другие бойцы тоже стали спешно приводить себя в порядок.

Из траншеи выскочил лейтенант и, подбежав к руководству, вскинул к шапке руку и доложил. Затем все направились прямо туда, где располагалось отделение Потапова.

Семён растерялся и оробел, не зная, как себя вести — то ли оставаться в окопе, то ли вылезать на бруствер и вставать по стойке «смирно». Несколько мгновений в его разуме царила сумятица, потом пришло решение делать то же, что и другие. А поскольку никто из окопов не вылез, то и он остался на своём месте. В конце концов, это была передовая, а не какой-нибудь плац для построений и парадов.

Впереди группы быстрым шагом шёл рослый, осанистый и статный генерал-полковник в защитного цвета бекеше, с тёмно-серым меховым воротником. Обут он был в белые фетровые бурки^[42] с кожаными подошвами.

Все остальные старались не отставать от этого генерал-полковника, а он, дойдя до траншеи, без промедления спрыгнул в неё, оказавшись между Семёном и Петровым.

— Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! — отчеканил дядька Степан, покраснев и вытянувшись во весь свой немалый рост.

— Вольно, товарищи пограничники, — махнув рукой в кожаной коричневой перчатке, без всякой помпезности в голосе ответил генерал. — Давайте без этих формальностей, вы же на передовой.

Все его сопровождающие уже тоже находились в траншее — кроме командира дивизии, ещё один генерал-майор и три полковника. Семён в их присутствии испытывал великую неловкость, боясь сказать или сделать что-нибудь не то и не так.

— Как обстановка? — обратился к Петрову комдив, на котором тоже были папаха и бурки, а вместо бекеши — старенький коричневый кожух.

— Спокойная, товарищ генерал-майор, — с заметным напряжением ответил Петров. — Немцы не бузят.

— Не бузят, говоришь? — генерал-полковник усмехнулся, и с его лица сразу слетела вся строгость.

— Так точно! — Дядька Степан немного осмелел. — Сидят тихо, как мыши.

— Ну, я вижу, настроение у пограничников боевое. — Генерал-полковник повернулся к Семёну. — Как думаете, товарищ красноармеец, можем мы фашистов бить?

— Конечно, можем! — браво ответил Семён, объятый волнением. — Вот только техники бы побольше. А то с одной винтовкой много не навоюешь.

— Да-да, конечно, вы правы. — Генерал-полковник опять посерьёзнел. — Техника нам нужна. Я вам обещаю, что она будет. И танки будут, и самоходки. Всё будет. Причём, думаю, скоро.

— А «катюши»? — спросил Петров.

— И «катюши» тоже. — Генерал-полковник внимательно посмотрел на него, словно пытался понять, что это за человек. — Так… какие ещё есть претензии, товарищ младший сержант? Кормят вас как?

— Да кормят отлично, — раздухарился дядька Степан. — Тут никаких претензий. Каша вкусная, щи — вообще объедение. Сперва, конечное дело, проблема была с едой, но потом всё наладилось.

— Газет бы свежих почитать, — неожиданно для себя сказал Семён. — «Красную звезду», «Правду».

— Понял вас, — кивнул генерал-полковник. — Вопрос решим. Обязательно. Решим ведь, Константин Фёдорович? — обратился он к генерал-майору.

— Конечно, решим, Константин Константинович, — ответил тот. — Я возьму это дело под свой личный контроль.

— Ну что ж, я вижу тут всё в полном порядке, — с удовлетворением произнёс генерал-полковник. — Значит, немцам несдобровать.

— Так точно, несдобровать! — вконец расхорохорился Петров. — Накостыляем им тут и погоним аж до самого Берлина. А если надо, жизни свои отдадим, товарищ генерал, за то, чтобы ни один фашист по нашей земле не ходил.

— Хорошо сказано, товарищ младший сержант. — Генерал-полковник протянул дядьке Степану руку. — Спасибо вам за такие слова. Пограничники показали свою храбрость и стойкость, и за это всем вам тоже моё большущее спасибо. Но… умирать в бою если и надо, то с толком. Умирать так, чтобы ваши смерти врагу доставались дорогой ценой. А ещё лучше не умирать, а оставаться в живых и уничтожать как можно больше врага. Надо уметь оставаться в бою живым. А для этого каждый солдат должен постоянно повышать свою выучку и совершенствовать боевые навыки. Чем солдаты обученней, тем грамотней они действуют в бою и тем меньше несут потерь. Воевать нужно с умом и смекалкой. Вот так-то.

Петров округлил от удивления глаза, слушая речь генерала. Семён тоже был немного озадачен. Раньше ему на ум такая простая мысль почему-то не приходила.

«А ведь и в самом деле хороший солдат должен уметь уцелеть в бою и победить. А погибнуть — дело нехитрое… Вот в чём, оказывается, «смысл войны»! Прав этот генерал! Тысячу раз прав… Но кто же он такой, что так мудро рассуждает?»

— Ну что ж, Константин Фёдорович, думаю, мы с вами не зря приехали на передовую. — Генерал-полковник явно был доволен разговором. — Или вы не согласны?

— Согласен, товарищ командующий…

— Вам, Сергей Яковлевич, — обратился генерал-полковник к комдиву, — отдельное наше спасибо за таких орлов. Хорошо воюют, молодцы… Ну что ж, пора возвращаться в штаб. — Он несколько секунд всматривался туда, где находились немцы, затем с неожиданной лёгкостью выбрался из траншеи и опять широким, быстрым шагом направился в тыл.

Сопровождающие поспешили за ним.

— Кто ж это такой был? — непонятно у кого спросил Петров.

— Ты что, дядька Степан, так и не понял, кому руку пожал? — с усмешкой произнёс Потапов.

— Ну?.. — Петров подозрительно покосился на него. — И кому же? Вроде, командующий какой-то.

— Эх ты, балда такой! — Потапов рассмеялся. — Товарищ лейтенант, скажите вы ему, кто это был.

— Кто-кто… — Романцов задумчиво смотрел вслед уходящим. — Командующий фронтом это был. Рокоссовский…

* * *

Февральско-мартовское наступление Центрального фронта не принесло каких-либо значительных успехов. После 10 марта немцы, подтянув свежие силы, перешли в контрнаступление и вновь захватили почти половину освобождённой советскими войсками территории. 27 марта врагу опять был оставлен Севск, и на следующий день вся Севская операция завершилась.

Задуманный советским командованием разгром немецкой группы армий «Центр» не удался.

В конце марта 70-я армия, измотанная тяжёлыми, упорными боями и понёсшая большие потери, перешла к обороне. Линия фронта стабилизировалась, и таким образом образовался северный фас Курской дуги…

Причин не очень успешного боевого крещения 70-й армии имелось несколько.

Сам командующий Центральным фронтом генерал-полковник К. К. Рокоссовский впоследствии в своей книге воспоминаний «Солдатский долг» напишет об этом так:

«Получив новую задачу, мы приступили к перегруппировке войск, сосредоточивая основные силы на орловском направлении — направлении главного удара. Сюда была нацелена и только что прибывшая из резерва Ставки 70-я армия. Она была сформирована из пограничников, отличных солдат, прекрасно подготовленных для ведения боя в любой обстановке. Мы возлагали на эту армию большие надежды и направили её на самый ответственный участок — на правый фланг, встык с войсками Брянского фронта. Но действия пограничников были неудачны. Объяснялось это неопытностью старших командиров, впервые оказавшихся в столь сложной боевой обстановке. Соединения вводились в бой с ходу, неорганизованно, по частям, без необходимого обеспечения артиллерией и боеприпасами к ней.

Возлагая ответственность за неудачные действия армии на её командование и штаб, не могу снять вины с себя и со своего штаба: поспешно вводя армию в бой, мы поставили ей задачу, не проверив подготовку войск, не ознакомившись с их командным составом. Это послужило для меня уроком на будущее».

С подачи Рокоссовского генерал-майор Тарасов был снят с должности командующего 70-й армией, а вместо него назначили генерал-лейтенанта И. В. Галанина…