ДИРЕКТИВА СТАВКИ ВТК № 46051 КОМАНДУЮЩЕМУ ОТДЕЛЬНОЙ АРМИЕЙ О ПЕРЕДИСЛОКАЦИИ АРМИИ
Копии: заместителю народного комиссара внутренних дел, начальнику организационного управления Генерального штаба
5 февраля 1943 г. 18 ч 00 мин
Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:
1. Передислоцировать Отдельную армию генерал-майора Тарасова в новый район. Передислоцирование произвести жел. дорогой следующим порядком:
а) полевое управление армии с частями усиления, тыловыми частями и учреждениями — погрузка [31] ст. Свердловск, Исеть, Реж, Кунара с 12.00 6.02.1943 г. Темп — 3;
б') Сталинградская дивизия — погрузка на ст. Челябинск с 12.00 6.02.1943 г. Темп — 3;
в) Сибирская дивизия — погрузка на ст. Красноуфимск с 18.00 8.02.1943 г. Темп — 3;
г) Дальневосточная дивизия — погрузка на ст. Верещагино с 18.00 9.02.1943 г. Темп — 3;
д) Уральская дивизия — погрузка на ст. Ревда с 18.00 9.02.1943 г. Темп — 2;
е) Забайкальская дивизия — погрузка на ст. Щадринск с 18.00 9.02.1943 г. Темп — 3;
ж) Среднеазиатская дивизия — погрузка [32] ст. Златоуст, Сатка, Тундуш с 18.00 11.02.1943 г. Темп — 3.
2. Управление и соединения армии отправить полностью, с имеющимся личным составом, вооружением, транспортом и имуществом.
3. План перевозки должны знать только командиры соединений, которым и передать [33] только лично и каждому в отдельности.
4. Всю технику, следующую на открытых платформах, тщательно замаскировать.
Разъяснить всему личному составу и строго запретить кому бы то ни было говорить, откуда следует часть.
5. Отправляемых обеспечить: боеприпасами — 1 боекомплект, горючим — 2 заправки, продфуражом — на путь следования 10 суток и, кроме того, 10-суточным выгрузочным запасом.
Запасы продовольствия, боеприпасы и горючее иметь в каждом эшелоне, обеспечив им самостоятельность. Ни в коем случае не допускать перевозки запасов всего соединения в одном эшелоне.
6. О ходе отправки каждого соединения армии доносить в Генштаб ежедневно к 18.00.
Заместитель Верховного Главнокомандующего ЖУКОВ
ДИРЕКТИВА СТАВКИ ВТК № 46052
ЗАМЕСТИТЕЛЮ НАРОДНОГО КОМИССАРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ФОРМИРОВАНИЯ И УКОМПЛЕКТОВАНИЯ ВОЙСК О ВКЛЮЧЕНИИ В СОСТАВ ВОЙСК КРАСНОЙ АРМИИ 70 — й АРМИИ
5 февраля 1945 г. 18 ч 00 мин
Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:
1. Сформированную народным комиссариатом внутренних дел Союза ССР Отдельную армию в составе шести стрелковых дивизий с отдельными частями усиления и обеспечения именовать 70-й армией и с 1 февраля включить в состав войск Красной армии.
2. Присвоить соединениям 70-й армии следующие наименования:
102-я Дальневосточная стрелковая дивизия,
106-я Забайкальская стрелковая дивизия,
140-я Сибирская стрелковая дивизия,
162-я Среднеазиатская стрелковая дивизия,
175-я Уральская стрелковая дивизия,
181-я Сталинградская стрелковая дивизия.
3. Нумерацию и штатный состав частей 70-й армии установить распоряжением начальника Главупраформа Красной армии.
По поручению Ставки Верховного Главнокомандования Г. ЖУКОВ
2 февраля 1943 года завершилась Сталинградская битва, и советские войска повели наступление на всём южном участке фронта. Немецкая армия, израсходовав в битве все резервы, не выдержала этот натиск и откатывалась на запад.
Ставка Верховного Главнокомандования решила использовать столь благоприятную ситуацию для разгрома немецкой группы армий «Центр», которой командовал генерал-фельдмаршал Ханс Гюнтер фон Клюге.
С этой целью, для поддержки действий Брянского и Воронежского фронтов, на основе расформированного Донского фронта был создан новый — Центральный. Ему отводилась главная роль в разгроме немецкой группировки, действовавшей южнее города Орёл.
Командующим Центрального фронта был назначен генерал-полковник К. К. Рокоссовский, а в его состав были включены: 21-я армия (командующий — генерал-лейтенант И. М. Чистяков); 65-я армия (генерал-лейтенант П. И. Батов); 70-я армия (генерал-майор Г. Ф. Тарасов); 2-я танковая армия (генерал-лейтенант А. Г. Родин) и 16-я воздушная армия (генерал-лейтенант С. И. Руденко).
Центральному фронту была поставлена задача развернуться северо-западнее Курска и 15 февраля начать наступление на Севск и Унечу, далее нанести глубокий охватывающий удар и выйти в тыл орловской группировки противника.
Но срок начала наступления оказался нереальным, поскольку 21-я и 65-я армии в основном ещё были под Сталинградом, а 70-я армия находилась на месте формирования — на Урале. Поэтому Ставка вынуждена была перенести начало наступления на десять дней.
Дивизиям 70-й армии предстояло прибыть воинскими эшелонами в Елец и оттуда совершить марш в 250–300 километров…
Февраль 1943 года.
Орловская и Курская области.
Выгрузка полка из эшелона проходила быстро и даже весело. Неделя, проведённая в теплушках, пока добирались из Златоуста в Елец, порядком вымотала людей, и теперь все пребывали в заметном душевном подъёме. Лица красноармейцев и командиров буквально светились радостью, желание действовать придавало энергии. Но впереди ещё предстоял марш к линии фронта, а она, эта заветная линия, судя по карте, находилась отсюда очень не близко — примерно в двухстах пятидесяти километрах. И пока что не совсем было ясно, каким образом полк преодолеет это немалое расстояние.
Но в то же время сама мысль о фронте и о том, что там придётся вступать в бой, приводила Александра в волнение, и хотелось, чтобы это произошло не так скоро. И хотя он стыдился этого малодушного желания, оно всё равно упорно преследовало его.
Наскоро перекурив, пограничники принялись вытаскивать из вагонов самодельные волокуши, боеприпасы и вооружение: противотанковые ружья, станковые пулемёты и миномёты. С грузовых платформ снимали ящики с боеприпасами и по доскам скатывали 45-миллиметровые пушки.
Александр помогал своим бойцам выгружать ящики с патронами и гранатами, не считая это зазорным для себя.
К вагону подошли комбат Шульженко и ротный.
— Романцов! — позвал его Васильев.
Александр подбежал к отцам-командирам и браво козырнул под ушанку.
— Как настроение во взводе? — спросил комбат — дюжий сибиряк, который был почти одного роста с Романцовым. В Златоусте он получил звание майор и был назначен командиром батальона.
— Отличное, товарищ комбат.
— Пришло указание соблюдать повышенные меры осторожности при разгрузке боеприпасов, — сурово изрёк Шульженко. — Два дня назад на одной из станций по пути следования эшелонов произошла трагедия. Чтобы развести костёр, солдаты из числа новобранцев додумались снарядом доски ломать. Снаряд сдетонировал. В результате взрыва двенадцать человек насмерть, и ещё около двадцати получили ранения. Вот и получается, что сразу целый взвод накрыло, и это без всякой войны. Так что, смотри мне. — Комбат показал весомый кулак. — Если что случится, отвечать будешь по полной. Хотя, один чёрт, и с меня шкуру снимут. Следи, чтобы бойцы дров не наломали.
— Снарядами, — мрачно пошутил Васильев.
— Всё понятно, товарищ комбат, будем следить.
Александр нахмурился, размышляя о трагедии.
«Вот ведь оно как на войне бывает… Кому-то суждено совершить подвиг и погибнуть героем, а кому-то вот так… по глупости жизнь отдать… Да уж…»
С одной стороны станции начиналась окраина Ельца, а с другой стороны простиралось поле, спящее под снежными сугробами. Время близилось к полудню. Было солнечно и морозно.
«Должно быть, градусов под двадцать», — прикинул Александр.
Отчего-то вспомнилось, как в детстве он, вместе с другими деревенскими пацанами, рыл норы в глубоком сугробе на склоне оврага.
Да, ушло то детство, унесло его незримым потоком времени. А теперь и взрослую жизнь уносил этот безжалостный поток, который никак нельзя было остановить или повернуть вспять. Потому что не может создать человек такой немыслимой плотины, по сравнению с которой даже Днепрогэс покажется пустячной. Не подвластно время человеческой науке и технике…
— Становись! — разнеслось вдоль эшелона, когда вагоны и платформы были полностью разгружены.
Тут же полк построился в походную колонну: побатальонно, поротно, повзводно. На каждом рядовом и командире был новенький белый полушубок из овчины, а на голове, под ушанкой — серый шерстяной подшлемник, оставлявший открытым только лицо. Каждый был обут в серые валенки с резиновой подошвой. Перед самой отправкой всю дивизию переодели в новую форму, на которой вместо петлиц уже красовались только что введённые погоны.
Сорокапятки, 120-миллиметровые миномёты и «максимы» установили на особые металлические лыжи, сваренные для дивизии рабочими Златоуста. На этих лыжах были сконструированы упоры с замками, прочно удерживающие колёса. Остальные миномёты, ручные пулемёты, противотанковые ружья и боеприпасы погрузили на волокуши разных конструкций. Одни из них представляли собой дощатые настилы с бортами, прибитые к чурбачкам, которые в свою очередь были прибиты к обычным лыжам — по два на каждую. Также имелись деревянные и дюралевые волокуши, сделанные в виде лодочек.
Взвод Романцова оказался ближе к «голове» колонны. Александр, как и положено, стоял впереди своего взвода и прислушивался к учащённому биению сердца. Что-то тревожное и волнующее овладело его душой — какое-то пронзительное предчувствие больших и неотвратимых событий, над которыми не властен человек. Эти события должны были произойти уже совсем скоро…
Колонна ожила и пришла в движение, потянулась вдоль станции по накатанной дороге. Александр заметил в стороне от путей автоматические зенитные пушки и бортовые ЗИСы с установленными на них спаренными «максимами». Судя по солидному количеству этих средств противовоздушной обороны и по множеству виднеющихся на земле воронок, станция часто подвергалась немецкой бомбёжке. А ярким подтверждением тому служили стоявшие на отдельном пути обгоревшие вагоны, которые, видимо, были отцеплены от своих эшелонов. Всё это наводило на мысль о том, что нужно как можно быстрее выйти из опасного района, чтобы не попасть под очередной налёт вражеской авиации.
Но когда полк вступил в город, настроение у Александра резко упало. Бойцы, до этого беспрестанно болтавшие и шутившие, примолкли, бросая по сторонам смурные взгляды. Потому что война здесь всюду оставила свои жуткие отметины. Полностью или частично разрушенных домов в Ельце было примерно столько же, сколько уцелевших, если не больше.
Конечно, в Москве осенью сорок первого Александр видел страшные последствия бомбёжек, но они не шли ни в какое сравнение со здешними разрушениями. А ведь многие пограничники вообще впервые лицезрели такую картину, и она производила на них удручающее впечатление.
— Да, натерпелся город, — произнесли в строю. Кажется, голос принадлежал Петрову.
— Это, братцы, война, — сказал ещё кто-то.
Теперь для большинства идущих в строю людей зловещее слово «война» приобрело более осязаемое, конкретное значение. Война — это значит разрушения, смерть и горе.
«Да и может ли любой нормальный человек воспринимать её по-другому? Конечно же, нет! Но кем, в таком случае, являются Гитлер и его приспешники? Опасными безумцами? Скорее всего, так оно и есть, если они развязали эту страшную войну, которая уже унесла столько жизней и принесла в мир так много горя. Кошмарные безумцы, не щадящие ни другие народы, ни свой… Но как могло случиться, что они пришли к власти, возглавили страну? Непонятно…»
Александр, терзаемый этими новыми, непривычными для него мыслями, разглядывал городские кварталы. Даже несмотря на изуродовавшую его войну,
Елец местами сохранил свою былую привлекательность — особенно центр, где было много красивых зданий старинной архитектуры. А кое-где над крышами домов виднелись купола и башенки церквей и храмов, непонятно каким образом уцелевших после всех потрясений двадцатых и тридцатых годов, когда советская власть яростно боролась с религией. Уж не бог ли, в самом деле, помог им устоять?
«Да, должно быть, до войны здесь было хорошо. По выходным где-нибудь в парке или на площади играл духовой оркестр и гуляли красивые пары. Юноши и девушки весело и беззаботно разговаривали на самые разные темы и радостно строили планы на будущее. Им казалось, что впереди их ждёт много счастливых лет, наполненных яркими событиями и трудовыми свершениями…»
Александр попытался представить ту мирную жизнь, царившую в Ельце, и от этой картинки что-то до боли сжалось в его груди.
«Только вот вышло всё совсем не так. Эта проклятая война разбила все планы и мечты, жизни и судьбы, да и сам город…»
Прохожих на улицах было немного. Они останавливались и смотрели на проходящую мимо них колонну. При этом усталые и мрачные лица светлели, а в глазах появлялся живой огонёк. Иногда кто-то из людей кричал что-то доброе и ободряющее.
— Сынки, всыпьте как следует этим иродам! — закричала с обочины дороги какая-то тётка, закутанная в шерстяной платок, и стала крестить красноармейцев. — Храни вас всех Господь!
— Мать, ты что? Окстись, бога ведь нет! — весело ответил ей Потапов.
Тётка молчала и продолжала осенять крестным знамением идущий полк.
Подошли к реке Сосна, через которую в западную часть города вёл автомобильный мост. Только сейчас от этого моста целыми фактически остались одни лишь каменные опоры. Деревянные пролёты и фермы были перебиты в трёх местах и сильно обгорели.
Справа от непригодного моста через замёрзшую речку был проложен зимник, по которому и устремилась колонна.
— Товарищ лейтенант, а знаете, как этот мост называется? — прервал размышления Александра рядовой Фёдор Чепурной.
Этот тридцатилетний мужик из Тамбова был невысок и сухощав, но зато обладал завидной выносливостью и мог подолгу и без устали выполнять физически тяжёлую работу. Его худое, скуластое лицо украшали бравые чёрные усики с закрученными, как у Чапаева, кончиками. Он хорошо и быстро ладил с разной техникой и механикой, так как раньше работал слесарем на Тамбовском вагоноремонтном заводе.
— Не знаю, Фёдор. Как?
— Каракумский!
— Почему Каракумский? — Александр растерялся, разглядывая обгоревшие фермы.
— Так через него проходил автопробег Москва — Каракумы — Москва. Помните, был такой в тридцать третьем?
— А ты-то откуда это знаешь, Федюня? — спросил его Потапов.
— Так я приезжал сюда посмотреть. — Чепурной машинально погладил указательным пальцем усы и смешно пошевелил верхней губой. — Интересно было. Машины разные, грузовые…
Постепенно двух- и трёхэтажки сменились частными домами и огородами, а затем город и вовсе кончился, и теперь по обеим сторонам дороги простиралось заснеженное поле с островками лесочков.
— Командир, обедать-то будем? — спросил из строя Петров. — По времени пора бы.
— Беда, братцы, дядька Степан проголодался, — тут же съязвил Потапов. — А когда он голодный, то дюже сердитый. Может и зашибить невзначай.
— Война войной, а обед для солдата — это святое, — огрызнулся Петров.
— Грызи сухари, дядька Степан! — крикнул кто-то из молодых бойцов.
— А ему, видать, грызть уже нечем! — добавил другой.
Взвод прыснул со смеху от этой шутки.
— Да я ещё любого из вас перегрызу! — без всякой обиды ответил Петров. — У меня зубы как у бобра.
Александр и сам был не прочь сейчас перекусить, но считал, что показывать это перед подчинёнными не имеет права. Бойцы должны видеть в нём образец твёрдости духа, иначе грош ему цена как командиру.
Возле взвода появился политрук Утенин, до этого шедший впереди роты.
— Как настроение личного состава? — тихо поинтересовался он.
— Нормальное настроение, — так же тихо ответил Александр. — Только спрашивают про обед.
— Скоро будет привал на полчаса. Как раз оправиться и перекусить консервами. Потом движемся без остановки до села Казаки. Это где-то семнадцать-восемнадцать километров. Там остановимся на ночёвку.
— Понятно. — Александр покосился на политрука. — До фронта так и пойдём пешком?
— Не знаю, может, и пешком. — Утенин нахмурился. — А что, кому-то уже тяжело?
— Да нет, это я так… для информации.
— Надо будет, и до Берлина на своих двоих дойдём. Понятно, лейтенант?
— Так точно, товарищ политрук.
— То-то же. — Утенин указал вверх пальцем и трусцой побежал вперёд, туда, где шёл ротный.
Мороз немного спал и в движении почти не чувствовался, а голова даже вспотела под шапкой и подшлемником. Пограничники шли бодрым, широким шагом.
В увесистых вещмешках и продуктовых сумках находился внушительный запас сухого пайка: мясные и овощные консервы, сухари и галеты, сахар и соль. Впереди ждал фронт…
Из Казаков выступили ещё затемно, около шести утра. Бодро прошагали около десятка километров, когда пошёл обильный снегопад, который начал быстро заносить дорогу. А ещё через час поднялась настоящая вьюга, и идти стало гораздо труднее. Яростно завывая, свирепый ледяной ветер неустанно набрасывался на людей, норовя сбить с ног. Колючие снежинки больно били в лицо, мешая смотреть и заставляя прижмуриваться. Холод упорно пробирался под одежду, отнимая силы. Погода словно нарочно препятствовала движению живого человеческого потока.
Прошли полностью сожжённое село, где от домов остались только сиротливо торчащие чёрные от копоти печи. Смотреть на них без боли в сердце было невозможно.
Неожиданно откуда-то, словно из-под земли, появился дед в сером, драном тулупе и в рыжей ушанке с надорванным козырьком. Он подошёл к дороге и плакал, глядя на проходящую колонну. Возможно, это был единственный, кто уцелел в этом селе и кто мог поведать о том, как здесь жили до войны и что случилось потом.
Кто-то из пограничников подбежал к деду и сунул ему в руки пару банок консервов. Дед прижал банки к груди и стоял с застывшей на лице печалью. Его седая, скомканная борода развевалась на ветру.
В течение дня дважды делали привал. Первый раз — прямо в поле, возле дороги. Бойцы насобирали поблизости ветки и разожгли костры, на которых растопили в чайниках снег и разогрели консервы.
— Товарищ лейтенант, машины-то дадут? — спросил на втором привале молодой пограничник Роман Аниканов. — Али так и будем топать до самой передовой?
— Откуда я знаю? — Александр неожиданно разозлился на рядового. — Не задавай идиотских вопросов!
Аниканов сконфуженно потупил взгляд и молча принялся есть из банки перловую кашу с тушёнкой.
Александру тут же стало стыдно за то, что он позволил себе сорваться и нагрубить подчинённому фактически из-за пустяка.
«Так ведь ещё не фронт. А как же я поведу себя там, на передовой? Э, брат, так нельзя…»
— Не грусти, Рома, ещё накатаешься! — со смехом произнёс Потапов, достав галету из жёлтой пачки «Военный поход», на которой были нарисованы танки и всадники с красными флагами.
Эти пресные, но вполне сытные галеты выпускались Наркомпищепромом СССР. Александр любил размачивать их в горячей воде или в чае, но и сухими они елись в охотку. Особенно после такого длительного и физически тяжёлого перехода.
Второй привал устроили в большом селе с названием Чернава, которое больше чем наполовину было разрушено. И всё же жизнь здесь худо-бедно теплилась. Прибежала небольшая ватага местных ребятишек, среди которых были и две малые девчушки. Вид детворы вызывал жалость — замызганная одёжка в заплатках, голодные глаза, впалые щёки. Бойцы тут же угостили бедняг консервами и галетами, а у кого-то нашлись и кусочки сахара.
Перед мысленным взором Александра ясно встали лица его четырёх братьев и отца, умерших от голода в страшном 1933 году. Большая семья Романцовых тогда уменьшилась ровно наполовину. Выжили, помимо шестнадцатилетнего Сашки, его мать, старший брат Федька и две сестры. От этой жуткой трагедии он не мог оправиться ещё целый год. По ночам снились измученные голодом два самых младших братишки и слышались их слабые, плаксивые голоса, просившие есть.
— Мамка, кушать хочу…
— Мамка, хлебушка бы хоть трошки…
От этих снов и голосов невозможно было никуда деться. Потом они почти пропали, но время от времени вновь возвращались, терзая душу.
Именно поэтому Александр сразу после окончания семилетки поступил на курсы агрономов и после работал в родном колхозе. Чтобы больше никто не голодал! Нигде и никогда…
Но вышло так, что он сменил свою агрономскую кепку на пограничную фуражку. В 21 год был призван в пограничные войска НКВД СССР.
Уже позже, когда служил на границе, он часто размышлял о том, почему так вышло, пытался понять причины возникшего в СССР голода. Ведь в одной только их Лиховке в ту кошмарную зиму умерло несколько десятков человек. Но доходили слухи, что и в других деревнях и сёлах Днепропетровской области происходит то же самое. А уже несколько лет спустя он узнал, что голод тогда охватил не только некоторые области Украины, а ещё часть Белоруссии, Западную Сибирь, Поволжье и Северный Казахстан. Похоже, голодная смерть зимой 1933 года постигла очень большое количество советских крестьян и колхозников. Возможно даже, счёт шёл на десятки и сотни тысяч.
Но как могла произойти такая большая катастрофа? Ведь правительство в газетах и по радио постоянно сообщало о новых успехах и достижениях. Тогда откуда взялся этот проклятый голод?.. И поневоле Александр склонялся к ужасной мысли, что само правительство и было в этом виновато. Ведь было же это беспощадное и во многом дурацкое «раскулачивание», когда в «кулаки» записывали чуть ли не каждого, кто имел справное хозяйство, потому что семья трудилась день и ночь, а не лодырничала, как многие из тех, кто записывался в колхозы. Ведь было, было!.. А ещё он помнил, хоть и был тогда пацаном, что в 1932 году колхоз сдал государству почти весь собранный хлеб. Родители говорили, что вышло какое-то постановление, и председатель ничего не мог сделать, потому как сам боялся, что его запишут во вредители. Но зачем всё это делалось, и кому это было нужно? Ведь не могли же в руководстве страны не понимать, к чему может привести такая политика? А если понимали, то почему тогда это творили?..
Ответов на все эти вопросы Александр не находил и старался ни с кем на эту тему не говорить…
Подошёл Васильев, который выглядел озабоченным.
— Вот, немного подкормили, — кивнув на детей, пояснил Александр.
— Да вижу, вижу. — Ротный вздохнул. — Поступил приказ командира полка экономить продукты.
— Значит, будем экономить.
Александр не стал ничего переспрашивать. И так было понятно, что ни с того ни с сего подобный приказ не поступит. Видно, со снабжением возникли какие-то трудности…
К вечеру метель впала в настоящее неистовство, но через час притихла, словно сама притомилась от собственного буйства.
Когда начали сгущаться сумерки, полк подошёл к ещё одной деревушке, которая тоже почти полностью была разрушена. К счастью, в деревне отыскалось несколько более-менее уцелевших домов и сараев, где разместилось около половины личного состава. Остальным пришлось ночевать прямо в снегу, и вот здесь-то вспомнили всё то, чему пограничников учили на Урале. Впрочем, многим и на границе не раз приходилось сидеть зимой по двое-трое суток в дозорах и секретах — в снежных норах, похожих на медвежьи берлоги. Так что ночёвка без крыши над головой в такую погоду никого не пугала.
Но роте Васильева повезло — её определили в просторный, частично повреждённый колхозный коровник, в котором, конечно, никаких коров давно не было. Спать легли на деревянном полу, покрытом тонким слоем ржаной соломы.
Несмотря на сильную усталость, сон долго не приходил. В голову опять лезли разные раздумья — о прошлой довоенной жизни, о службе на границе, о войне. Потом Александр вспомнил свою свадьбу, сыгранную в отряде всего за две недели до отправки на Урал, и все его мысли тут же переключились на жену Клавдию.
Провожая Александра, Клавушка рыдала у него на груди и не хотела отпускать.
— Боюсь я за тебя, Сашенька, — всхлипывая, сказала она, и взгляд её при этом был бесконечно несчастным. — Ой, боюсь!.. Не хочу второй раз вдовой ходить…
Вот уже три месяца как он не видел свою «роднульку», не ласкал её молодое тело и не слышал её голоса…
Коровник был заполнен храпом и паром от дыхания тесно лежавших десятков людей. Этот пар и эта теснота немного согревали спящих.
Александр натянул на нос нижний клапан подшлемника и, закрыв глаза, повернулся на левый бок, стараясь гнать прочь мешающие заснуть мысли. Незаметно он провалился в глубокий сон без сновидений…
Снаружи раздались голоса, затем дверь коровника распахнулась, и светлый проём загородили три громоздкие фигуры.
— Романцов! — позвал от входа ротный. — Выводи своих!
Александр нехотя поднялся и, осторожно переступая спящих, поплёлся к выходу, пытаясь сообразить, что понадобилось Васильеву именно от его взвода. Он чувствовал, что более-менее выспался и вполне восстановил свои силы для продолжения похода.
Вместе с ротным возле входа стояли комбат и какой-то незнакомый рослый парень, который был в таком же белом полушубке, но уже потерявшем свою белизну. На голове детины сидела лихо заломленная набок чёрная кубанка, а на его правом плече висел странный автомат с длинным, узким рожком и со сложенным железным прикладом. Таких Александр никогда ещё не видел.
Метель таки унялась, но за ночь успела намести большие сугробы и начисто занесла все вечерние следы. Сквозь бреши в густых облаках пробивались солнечные лучи, обещая на предстоящий день хорошую погоду.
Бойцы взвода строились возле коровника и, зевая, недоумённо косились на комбата и на незнакомца.
— Товарищ капитан, первый взвод построен! — доложил Александр, как только все тридцать четыре бойца заняли в строю свои места.
— Значит, задача такая, — хмурясь, произнёс комбат. — Нужно выделить шесть человек в помощь товарищу… — Он вопросительно взглянул на парня в кубанке, у которого не было видно никаких знаков различия.
— Младший лейтенант милиции Пужай-Череда, — представился тот, браво козырнув под свою казачью шапку. — Тут недалече, на хуторке, засели одни сволочи. Похоже, дезертиры. Надо их обезвредить, а то житья не дают местным. Грабят внаглую, последнее у людей отбирают. Мои ястребки[34] их там обложили, но нас маловато, чтобы хутор штурмовать.
— Ну что, орлы, поможем родной милиции? — с пафосом спросил Васильев.
— Отчего ж не помочь, товарищ капитан, — за всех ответил Александр. — Поможем, коль такое дело. А много их?
— Да, вроде, человек пять-шесть. Ну, может, с десяток, не больше. У нас тут трое саней. — Пужай-Череда махнул рукой в сторону стоявших поодаль лошадей, запряжённых в розвальни. — Садитесь по двое в каждые. Я думаю, справимся.
— Желающие два шага вперёд, — Александр весело оглядел взвод. — Или менжуете все?
— Ну а чё, надо так надо. — Потапов первым вышел из строя. — Айда, братва, дезертиров мутузить.
Следом за ним шагнули Золотарёв, Петров, Давлетгиреев, Епихин и ещё несколько пограничников.
Александр отобрал пятерых, и все пошли грузиться в розвальни. Сам Пужай-Череда оседлал гнедого коня, рядом с которым на вороном сидел маленький и совсем ещё юный боец в такой же кубанке.
Погрузившись, отряд двинулся по уже проложенному следу в сторону от деревни. Вокруг всё было тихо, и Александр благодушно разглядывал милые сердцу окрестные пейзажи, которые ничем не отличались от родных.
Спустились в балку, переехали замёрзшую речушку, на льду которой виднелась свежая прорубь, затем поднялись по склону и поехали по полю вдоль леса.
— И откель же вы прибыли? — обернувшись, спросил сидевший за вожжами коренастый старик, облачённый в потрёпанный тулуп. На плече деда висела трёхлинейка.
— Издалека, отец. Из самой Средней Азии, — ответил Александр.
— Ого. — Старик покачал головой. — Далече отсель. Велика Россия… А я вот токмо до Дона дошёл, когда в Гражданскую деникинцев бил. Давно это было…
Километров через пять Пужай-Череда подал знак остановиться.
— Дальше пойдём пешком по лесу. Так короче, — сообщил он, спрыгнув с коня. — Тимофеич, ты остаёшься здесь коноводом. Понял?
— Есть! — бодро откликнулся старик.
— Тимофеич — лучший боец моего истребительного взвода, — с усмешкой пояснил Пужай-Череда. — Так… При появлении неустановленных лиц приказываю их задерживать до нашего возвращения, — отдал он команду деду. — Всё понятно?
— Так точно, товарищ командир! — скрипуче гаркнул Тимофеич.
— Ну тогда двинули. — Младший лейтенант направился прямо в лес по глубокому снегу. — Боевой опыт у вас есть?
— Мы из пограничных войск, — коротко пояснил Александр, стараясь не отставать от младшего лейтенанта. — Почти каждый участвовал в боестолкнове-ниях или задержаниях.
— Пограничники? — Пужай-Череда удивлённо присвистнул. — Ну, тогда я спокоен.
— А это немецкий? — догадался Александр, кивнув на автомат.
— Ага. Называется «Шмайссер». — Младший лейтенант снял с плеча оружие и покрутил его перед собой. — Хорошая штука, особенно в городских боях. Удобный. — Он откинул рамку с прикладом. — Конечно, наш ППШ тоже ничего так, но шибко тяжёлый. Только что бьёт дальше.
Они прошли по лесу метров триста, когда из-под большой, разлапистой ели выскочил ещё один «ястребок» — в телогрейке и обычной военной ушанке.
— Сидят тихо, — доложил он. — Мы им ещё пару раз предлагали сдаться, а они в ответ только ругаются.
— Ругаются, говоришь? — Пужай-Череда повеселел. — Пусть ещё маленько поругаются, недолго им осталось. В хвост и в гриву…
Отряд двинулся в глубь леса. Здесь идти стало тяжелей. Сугробы были по колено, а в разных выемках да ложбинках и по пояс, и под ними не были видны разные коренья и пни, о которые цеплялись и спотыкались валенки. Слежавшийся снег громко хрустел под ногами, и казалось, этот хруст разносится по всему лесу
Где-то раздался дробный стук, и Александр не сразу понял, что это колошматит по дереву дятел. А потом мимо пронеслась стайка буроголовых гаичек-пухляков. Усевшись на ель, шустрые птички защебетали свои, непонятные человеку песни.
— Ци-ци-ци… Джээ-джээ-джээ… Ци-ци-ци…
Было даже удивительно, что здесь идёт обычная птичья, а может быть, и какая-то звериная жизнь. Будто и нет никакой войны.
«Да, им, пичугам, наплевать на все мировые войны. У них свои птичьи дела и заботы, которые для них гораздо важнее, чем какая-то там война. Хотя от войны и они страдают не меньше, чем люди. Но им-то, если что, хоть улететь можно. А тут никуда не улетишь и не схоронишься. Да и нельзя…»
Шедший рядом Пужай-Череда поднял руку, подавая знак остановиться. Впереди за деревьями показался просвет. Где-то там, судя по всему, и находился хутор.
— Ну что, лейтенант, я думаю так… Обходим хутор с трёх сторон, а потом я и со мной двое-трое подбираемся к дверям и врываемся в избу… Кто будет сопротивляться, того в расход. Как тебе такая диспозиция?
— А может, лучше гранатами? — Александр показал лимонку. — Чего зазря рисковать?
— Гранатами, говоришь? — Пужай-Череда призадумался и пожал плечами. — Конечно, можно и гранатами, но лучше бы хоть одного из них живьём взять, чтобы судить… — Он махнул рукой, облачённой в трёхпалую рукавицу. — Да хрен с ними. Если что, бросишь одну. — В его взгляде появилась насмешка. — Ты же со мной пойдёшь или как?
— А сам-то как мыслишь? — Александр улыбнулся.
— Ну я так и понял.
— Разрешите мне с вами? — вмешался в разговор Семён Золотарёв.
Пужай-Череда взглянул на него с интересом.
— Уверен?
— Уверен, — кивнул Семён.
— Ну пойдём.
Младший лейтенант распределил, кому окружать хутор справа, а кому заходить слева. Получилось по трое туда и туда. Александр, Семён, Ильяс Давлетгиреев и ещё один «ястребок» пошли с Пужай-Чередой на хутор в лоб.
У края леса, под кустами, лежали ещё три истребителя: пожилой мужик с ППШ и два мужика средних лет, вооружённых мосинками. Одеты все были вразнобой.
Дальше шло практически открытое пространство метров в тридцать, примыкавшее к изгороди хутора. Там, кроме избы, над крышей которой вился дымок, виднелось ещё несколько надворных строений.
Получалось, что с трёх сторон хутор был окружён лесом, а с четвёртой находилось поле, по которому, естественно, подойти незаметно не вышло бы. Но зато и уйти по этому полю банда не могла и находилась в своего рода ловушке.
— Бандюки, предлагаю вам добровольно сдаться! — крикнул Пужай-Череда. — Хутор окружён, и всякое сопротивление бесполезно!
В ответ на его предложение из окна избы воздух разрезала автоматная очередь.
— Мать твою! — выругался Пужай-Череда. — В хвост и в гриву… Ну что, лейтенант, сбацаем цыганочку с выходом? — Он расстегнул полушубок и сбросил его с плеч на снег, оставшись в гимнастёрке. На его груди, справа, красовалась «Красная Звезда», поневоле притягивая к себе взгляд.
— Да легко! — С вызовом ответил Александр. Он достал из кобуры ТТ и тоже скинул полушубок.
— Стреляешь хорошо? — спросил Пужай-Череда.
— А то! — Александр усмехнулся и снял курок с предохранительного взвода. — Могу и не целясь.
— Ну, тады лады. — Пужай-Череда подмигнул.
От него сейчас исходила весёлая злость, какая обычно бывает перед боем у опытных, уверенных в себе вояк, умеющих действовать решительно и грамотно.
— Лазарев, прикрывай нас из па-па-ши, — отдал распоряжение пожилому мужику младший лейтенант и, взяв в руки «Шмайссер», поводил плечами и покрутил головой, разминая мышцы.
— Ну, айда, паря! — Пужай-Череда с шумом выдохнул и побежал к хутору, исполняя на бегу что-то похожее на странный танец, состоящий из хаотичных движений. Он то резко менял направление, то делал уклоны влево или вправо, постоянно двигая корпусом.
Александр инстинктивно пытался подражать младшему лейтенанту, но у него всё выходило не так ловко. Конечно, тут требовались определённые навыки, которые появляются только после длительных тренировок.
Из окон избы вновь открыли огонь. В ответ начали палить «ястребки» и пограничники, прикрывая штурмующих. Пужай-Череда тоже умудрялся давать на бегу короткие очереди.
Перепрыгнув невысокую изгородь, они добежали до избы и прижались к бревенчатой стене.
— Бросай гранату в окно, — тихо произнёс Пужай-Череда. Он отсоединил опустевший магазин, выбросил его и достал из валенка другой.
Александр вытащил из кармана штанов лимонку и, придвинувшись поближе к окну, отогнул усики чеки и выдернул кольцо. Бросать пришлось левой рукой, но такой опыт у него был, и граната точно влетела в окно.
Через три секунды внутри избы рвануло.
— За мной! — крикнул Пужай-Череда и скрылся за утлом.
Александр бросился следом за ним и, оббежав избу, оказался во дворе. Подметил, что хутору повезло — все строения целы, не пострадали от прокатившейся по этим местам войны.
Младший лейтенант заскочил на крыльцо, рывком распахнул дверь и, не мешкая, ворвался в сени, держа перед собой автомат.
— Руки! — донёсся откуда-то из глубины избы его крик, и сразу же вслед за этим там раздались автоматные выстрелы.
Александр вбежал в избу, одним прыжком пересёк сени и влетел в просторную жилую комнату с двумя окнами, выходившими на лес.
Здесь на полу, возле одного из окон, лежал ничком красноармеец в телогрейке, под которым растекалась лужа крови. Рядом с убитым валялась трёхлинейка.
Слева у стены на полу сидел второй красноармеец, и вместо лица у него было жуткое кровавое месиво. Он тоже был мёртв. Третий дезертир лежал, свернувшись калачиком на боку, у двери, ведущей в соседнюю комнату. Этот был жив — он стонал, держась двумя руками за живот.
В избе воняло самогонкой, пахло квашеной капустой и жареным салом. Банда неплохо здесь устроилась и преспокойно творила бесчинства, напрочь позабыв про всякую совесть и мораль.
— А ну, вояки, выходи по одному! — С пугающим азартом произнёс появившийся из двери Пужай-Чере-да и отошёл к Александру, держа дверь под прицелом.
Из комнаты, один за одним, вышли с поднятыми руками ещё двое — в распахнутых шинелях, одетых поверх телогреек. Оба — невысокого роста, один — коренастый, а второй — худой. Форма на них была старого образца, без погон.
— К стене лицом! — скомандовал дезертирам Пужай-Череда.
Оба дезертира послушно встали в пустой простенок.
Александр оглядел обстановку комнаты. Помимо печи здесь были стол и сундук, а вдоль двух стен шли неподвижные лавки, над которыми висели широкие полавочники. В углу стояла деревянная колыбелька — точно такая же, как была в доме Романцовых. Скорее всего, здесь жила семья с маленьким ребёнком. Жила, пока сюда не пришли захватчики, прервавшие спокойную, мирную жизнь этих людей. И теперь было вообще неизвестно, куда семья делась, да и жива ли она.
— Держи их на мушке, — бросил через плечо Александру младший лейтенант и, повесив немецкий автомат на плечо, шагнул к сдавшимся. — Документы есть?
— Есть, — неожиданно низким голосом ответил коренастый — с двумя сержантскими треугольниками на петлицах. Он расстегнул телогрейку, достал из
нагрудного кармана гимнастёрки красноармейскую книжку и, не оборачиваясь, протянул её милиционеру
Пужай-Череда забрал книжку, открыл её и зачитал вслух.
— Колеватов Виктор Ефимович… Сержант… Ну-ну… — Он пинками раздвинул пошире ноги дезертира и обыскал его.
Второй дезертир молча достал свою книжку и тоже отдал её Пужай-Череде.
— Тарасюк Николай Васильевич, — прочёл тот. — Красноармеец. Так-так… Как же вы, мать вашу, докатились до такой жизни? А? Красноармеец Тарасюк и сержант Колеватов… В хвост и в гриву… Что ж вы, паскудники, Красную армию позорите?
Скуластый и круглолицый Колеватов сохранял внешнее спокойствие, а похожий на крысёныша Тарасюк хлюпал носом, и казалось, что он вот-вот расплачется. Но Александр не чувствовал жалости ни к тому, ни к другому и даже напротив — готов был от души заехать каждому из них в морду. Некоторое сочувствие вызывал один только раненый, который, судя по всему, уже доходил.
В избу вбежали Золотарёв и Давлетгиреев.
— Там ещё один готовый. — Пужай-Череда кивнул на дверь соседней комнаты. Затем он хмуро поглядел на дезертиров и покачал головой. — А этих засранцев выводите во двор и, как говорится, по законам военного времени…
— В смысле? — растерялся Золотарёв.
— Чё тебе непонятно? — разозлился Пужай-Череда. — Расстрелять, к чёртовой матери!
— А ну, выхады! — Давлетгиреев качнул в сторону сеней стволом СВТ.
Колеватов побледнел, но пошёл к выходу из избы, а Тарасюк вдруг затрясся и упал на колени.
— Простите… товарищи, миленькие, — залепетал он, умоляюще глядя на младшего лейтенанта. — Простите! Я кровью искуплю. Клянусь…
— Что, гнида, страшно помирать? — Пужай-Чере-да пинком опрокинул дезертира на пол. — А людей грабить не боялся? Жил как скотина, так хоть умри по-человечески! А ну встал!
Колеватов остановился в дверном проёме и презрительно смотрел на своего товарища.
Тарасюк зарыдал и пополз к Пужай-Череде. На вид ему было не больше двадцати пяти.
— Простите… я искуплю, — продолжал он жалобно канючить.
Этот человек сейчас прямо на глазах, по сути, превратился в жалкое, трясущееся от страха перед смертью и потерявшее своё человеческое обличье существо. Зрелище было крайне омерзительным.
— Может, в трибунал передадим? — неуверенно предложил Александр, стараясь не смотреть на рыдающего бывшего красноармейца.
Пужай-Череда поморщился, потом махнул рукой и повесил на плечо автомат.
— Ладно, хрен с ними. Повезём в комендатуру. Пусть там решают, что с ними делать. Вставай, шкура. Считай, тебе повезло. Может быть…
Александр вздохнул. Ему очень не хотелось участвовать в расстреле, даже если речь шла о дезертирах, ставших бандитами и грабивших своё же население.
«Пусть их судьбу решает трибунал. Ведь он на то и создан…»
— Ну, лейтенант, спасибо тебе и твоим бойцам за помощь. — Пужай-Череда крепко пожал Александру руку. — Счастливо вам…
Где-то спустя час пограничники вернулись в деревню, а ещё через полчаса полк вновь двинулся в сторону фронта.
Заканчивался седьмой день похода, хотя порой Семёну начинало казаться, что после выгрузки в Ельце прошло уже недели две. Потому что время будто замедлило своё течение, сделавшись более вязким на морозе и холодном ветру. Он вспомнил великого немецкого физика Альберта Эйнштейна, о котором как-то читал в библиотеке Мургабской комендатуры. Так, может, и прав был этот самый Эйнштейн, когда заявил, что время имеет относительную величину? Вот где эта относительность и проявилась.
Если первые три дня пути были хоть и трудными, но всё же более-менее сносными, то дальше началось настоящее испытание на предел человеческой выносливости.
После короткого затишья метель разразилась с новой неистовой силой и пока явно не думала униматься. Она всё свирепствовала и свирепствовала, словно решила заморозить и напрочь занести снегом эту часть планеты. Понятно, что в таких погодных условиях ни о каком подвозе полевой кухни не могло быть и речи. А поскольку имевшийся с собой запас продуктов кончился, то с питанием возникли серьёзные проблемы.
Жители сёл и деревень, мимо которых проходил полк, подкармливали солдат, чем могли, делились последним. В основном это была варёная картошка, которой доставалось буквально по одной на человека. Более смекалистые и бойкие обшаривали попадающиеся на пути разрушенные и сгоревшие хаты и сараи, находя в погребах и сусеках[35] хоть какое-то пропитание: сырую свёклу и репу, лук или полусгнивший картофель.
Но всё же это была крайне скудная пища. Недоедание быстро подтачивало силы организма, но надо было продолжать поход, и люди шли. Позади остались горящие после бомбёжки городок Дивны и село Колины. Полк теперь двигался по Курской области в направлении деревни Золотухино, упорно приближаясь и приближаясь к линии фронта.
После Дивен по обочинам дороги начала встречаться немецкая техника: брошенные пушки и мотоциклы, сгоревшие машины, подбитые полугусеничные бронетранспортёры и даже танки. Местами виднелись и наполовину занесённые снегом трупы немецких солдат и офицеров.
— Окочурились, хухрики, — в какой-то момент зло прокомментировал Потапов. — И поделом им. Неча было соваться сюда. Сидели бы спокойно в своей Германии. Нет же, припёрлись, мать их…
Война теперь сделалась совсем близкой и, уже не стесняясь, демонстрировала своё омерзительное обличье, рождая в голове Семёна ранее неведомые мысли и вопросы.
«Как можно всё это понять здравым смыслом? Многие тысячи разных людей без всяких сомнений подчиняются какому-то другому человеку, который имеет какое-нибудь условное название «генерал» или «командующий», и выполняют любой его приказ, хотя приказ этот вполне может быть неправильным или даже дурацким… Этот «генерал» гонит всех этих людей куда-то за тысячи вёрст, в чужую страну, ради победы и славы, и они идут и гибнут, и валяются вдали от родной земли, занесённые снегом и никому не нужные… Почему так?.. И ведь, что интересно, человеческое общество само назначает себе всех этих «генералов» и прочих любителей покомандовать, чтобы затем выполнять их нелепые приказы и идти на смерть. Смешно и грустно одновременно… Вместо того чтобы трудиться на земле или что-то строить, создавать и производить, люди добровольно идут на войну, прекрасно зная, что многие из них оттуда не вернутся или останутся потом калеками. Вот и мы сейчас идём, преодолевая в пути трудности, туда, где кто-то из нас будет убит. А может, и все…»
От таких размышлений Семён даже немного испугался.
«Вот до чего додумался! Нет, приказы в армии, конечно, в любом случае выполнять надо, иначе это будет уже не армия, а чёрт знает что. Да и мы не абы за что воюем, а за свою Советскую Родину — чтобы очистить её от фашисткой мрази!.. Хотя, опять же, человек на то и человек, чтобы думать… Каждый имеет право на собственные мысли…»
Колонна продвигалась теперь намного медленнее, чем в первые три дня. Если тогда за сутки преодолевали около сорока километров, то потом — по пятнадцать-двадцать. Шли, бывало, и ночью, ориентируясь в темноте и пурге по компасу, поскольку дорогу давно уже полностью замело, и не было заметно даже признаков обочин.
Сильно затруднял движение глубокий рыхлый снег. На ровной местности его глубина доходила до пояса, а в балках пограничники проваливались в сугробы с головой. При этом тяжелее всего приходилось тем, кто шёл впереди, и их сменяли примерно через каждые триста метров. Менялись и тащившие за лямки волокуши и металлические лыжи с пушками, миномётами и пулемётами.
На пятую ночь случилось небольшое везение. Их догнала колонна «тридцатьчетвёрок» — судя по количеству машин, тоже полк. Танки проложили гусеницами дорогу сквозь эту снежную прорву, и несколько часов можно было идти более-менее легко. Но потом всё опять завалила снегом неугомонная, злая пурга.
«А ведь здесь уже прошли десятки тысяч людей, и следом за нами по этому же пути пойдут ещё десятки тысяч. Значит, и мы обязаны дойти. И дойдём…»
Холода Семён не боялся, поскольку хорошенько познал его в прошлую суровую зиму на Памире. Но всё-таки впроголодь мороз и пурга переносились гораздо тяжелей, потому что на борьбу с холодом нужны были силы, а их не хватало.
Да и многие пограничники, идущие в колонне, родились на Урале и в Сибири и успели послужить там же, где Семён, или в Восточном Казахстане, где зимы — тоже не подарок. Но и им сейчас было трудно. Они тоже слабели с каждым днём похода и с каждым десятком пройденных километров. Появились и первые обмороженные, несмотря на то, что в Златоусте всю дивизию одели основательно, и нескольких из них пришлось даже оставить в попавшемся по дороге селе.
Таким вот образом, невзирая на холод и голод, преодолевая в упорной борьбе с лютой непогодой километр за километром, полк медленно, но верно приближался к фронту, и во всём этом непрестанном и упрямом движении было что-то величественное. Люди не сдавались и откуда-то находили в себе силы идти. Тот, кто оказывался в этом испытании выносливей, помогал более слабым — брал у товарища вещмешок или оружие, подставлял плечо, подталкивал вперёд, ободрял словом.
И всё же предательская слабость постепенно подчиняла себе тело, а есть хотелось всё сильней и сильней. Семён шёл уже скорее на одной силе воли, мысленно заставляя себя делать шаги и держаться. Время от времени он впадал в короткое полузабытьё, из которого его выводили то чей-то кашель, то чьё-то сморкание.
«Куда идём? Какого хрена? Может, все эти командующие сами не знают?..»
Мысли о еде теперь сделались навязчивыми и вытесняли из головы всё остальное. Чтобы не думать об этом, Семён переключился на воспоминания о людях, оставивших светлый след в его жизни. Сначала в памяти возник политрук Нарожный, и вспомнилась фраза, которую он однажды произнёс:
— Каждый человек должен жить для какой-то такой цели, за которую не страшно и помереть. Я так думаю, что для того нам разум и дан, чтобы это понимать…
Нарожный видел смысл своей жизни в том, чтобы служить Родине, охранять её границу, и, наверняка, готов был ради этого погибнуть. И он погиб как настоящий офицер, сражаясь с басмачами.
А потом мыслями Семёна всецело завладела очаровательная девушка Надя, волнительно и красиво читавшая в клубе, перед отправкой дивизии на фронт, пронзительное стихотворение Константина Симонова «Убей его!»[36]
Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоём ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел, так её любил,
Чтобы немцы её живьём
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли её втроём
Обнажённую на полу,
Чтоб досталось трём этим псам,
В стонах, в ненависти, в крови,
Всё, что свято берёг ты сам,
Всею силой мужской любви…
Да, тогда, на выступлении рабочих Златоустовского инструментального комбината, эти строки, произнесённые Надей, поразили Семёна в самое сердце. Позже он пытался выучить всё стихотворение, но запомнились только отдельные четверостишья.
Так убей же немца, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоём дому чтобы стон —
А в его по мёртвым стоял…
Когда он мысленно произносил эти строки, то ощущал в душе нечто невообразимое. Это была настоящая буря чувств: ненависть к захватчикам, нежность к любимой девушке и щемящая жалость к родной земле, которую оскверняет враг.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!..
Полк сделал очередной короткий привал. Рядовые и офицеры сидели и лежали прямо на снегу, повернувшись спинами к ветру и собираясь с силами.
Семён тоже сидел в сугробе, натяигув клапан шерстяного подшлемника до самых глаз, и смотрел на простирающееся во все стороны поле, над которым безудержно буйствовали снежные клубы и завихрения. От вида этого неистовства пурги сама мысль о том, что надо идти дальше, казалась дикой и безумной.
— Слышь, Сеня, как думаешь, до фронта мы когда-нибудь дойдём? — спросил сидевший рядом Потапов. — Или будем так топать до самого Берлина?
Отвечать не хотелось, потому что для разговора требовалось дополнительное усилие. Семён чувствовал, что его одолевает сон, наваливается всей своей неподъёмной тяжестью, закрывает глаза и ввергает в сладкое небытие.
— Не спать, не спать, — бормотал он, пытаясь сопротивляться, и, через силу, разлеплял отяжелевшие веки. — Нельзя поддаваться. Нельзя под-да…
Он с удивлением разглядывал окружающий его экзотический южный пейзаж — точно такой же, какой он когда-то видел на картинке в журнале «Всемирный следопыт». Пальмы, какие-то диковинные развесистые деревья с длинными, заострёнными листьями, кусты с большими красными и белыми цветами… Всё это нежно, до головокружения, благоухало и радовало глаз, а высоко-высоко в ясной небесной синеве сияло непривычно яркое солнце.
— Что за ерунда? — Семён пытался понять, каким образом он оказался здесь, посреди такой несказанной красоты. — Где это я и куда подевался полк?
Тут он заметил, что стоит без полушубка и с босыми ногами.
Вдруг возле него прямо из воздуха появились три жирных, омерзительных своим обличьем, чёрта, покрытых бурой, свалявшейся шерстью. Головы чертей, как и положено, были увенчаны загнутыми, похожими на козлиные, рожками, а на безобразных мордах криво сидели поросячьи пятачки. Ноги этих жутковатых тварей оканчивались копытами, а за спинами их развевались длинные, украшенные кисточками, хвосты. От всех троих чертей исходил омерзительный, тошнотворный запах.
— Ух ты! — Семён растерялся ещё больше. — А что, разве вы вправду существуете?
— А ты как думал, дуралей? — вместо ответа весело спросил резким, скрипучим голосом один из чертей. Левый рог у него наполовину был обломан.
Другие два чёрта не то захрюкали, не то рассмеялись, а потом подхватили Семёна под руки и куда-то поволокли. Он попытался было вырваться, но понял, что не может, — черти, несмотря на их внешнюю обрюзглость и неуклюжесть, оказались необычайно сильны.
— Не дёргайся, паря, — произнёс шедший сзади чёрт с обломанным рогом. — С нами эти штуки не проходят.
— Куда это вы меня тянете? — испуганно спросил Семён.
— Скоро узнаешь, — неопределённо ответил тот чёрт, что держал его за правую руку.
— Ага, узнаешь, — поддакнул чёрт, державший за левую. — Скоро уже.
Между тем всё вокруг как-то незаметно изменилось. Вместо буйной растительности всюду теперь была какая-то унылая, каменисто-пустынная местность. Небо заволокли тучи, и сделалось сумрачно и неуютно.
Черти подтащили его к огромной сковороде, стоявшей на металлической решётке над пылающим очагом.
— Ну-ка, солдатик, полезай на сковороду, — деловито сказал чёрт с обломанным рогом, который, видимо, был главным. — Сейчас мы тебя жарить будем.
— Ещё как будем, — хором поддакнули другие два чёрта и дружно облизнулись.
— Давай, полезай быстрей, — поторопил главный чёрт. — У нас дел и без тебя хватает.
Почему-то Семён почти не ощутил страха от этих слов чертей. Более того, в нём родился решительный протест против предстоящего действа.
— Как это, жарить? — гневно воскликнул он. — Кто вам дал такое право — жарить живого пограничника? И вообще, мой командир взвода разрешил вам меня жарить?
Черти недоумённо переглянулись и пожали плечами.
— А может, ротный разрешил? — продолжал напирать Семён. — Или комбат?
Черти дружно покачали головами, а их главный озадаченно почесал копытом свою козлиную бородку.
— Ну вот видите! — Семён решил полностью перехватить инициативу, вспомнив одну русскую народную сказку, в которой солдат перехитрил чертей. — Это же нарушение воинской субординации. Слыхали про такую?
— Нет, не слыхали, — растерянно произнёс главный чёрт.
— Сразу видно, что вы, черти полосатые, в армии не служили, — весело сказал Семён. — И вообще, разгильдяи вы полные.
— Почему это мы разгильдяи? — обиженно спросил главный чёрт.
— Да потому! Как же вы собрались меня жарить, если масло в сковороде холодное?
Семён подошёл к сковороде и погрузил указательный палец в масло. Оно и в самом деле оказалось холодным — настолько, что палец буквально обожгло холодом.
Он вскрикнул от боли и… открыл глаза. Вокруг по-прежнему бушевала метель, и многих лежащих бойцов уже наполовину занесло снегом.
«Почему они не шевелятся? Спят, что ли? Или замёрзли уже?»
Испугавшись такого предположения, Семён вскочил на ноги и только тут заметил, что на его правой руке нет рукавицы.
«Видать, стянул её во сне, вот холод руку и обжёг», — догадался он и увидел торчащую из снега рукавицу.
Подобрав её и надев на руку, Семён принялся будить спящих, расталкивая их и громко крича. Потом заметил, что ещё несколько человек занимаются тем же, и стал действовать активней.
— Подъём! Подъём, воины! — кричал он и изо всех сил тормошил то одного, то другого товарища. — А ну, вставай! Вставай, я тебе говорю!..
От этих криков и толчков люди начали шевелиться и подниматься из снега.
— Живы… Живы, такие разэтакие, — бормотал Семён, едва сдерживая слёзы радости, наворачивающиеся на глаза, и продолжал тормошить тех, кто не поднялся с первого раза. — Ну-ка вставайте, лежебоки. Хорош дрыхнуть. Ну!..
— Веселей, мужики! — крикнул появившийся откуда-то из снежного вихря ротный Васильев. — Осталось совсем немного. Каких-то километров пятьдесят-шестьдесят.
— Ага, всего лишь три лаптя по карте! — в тон ему крикнул Потапов.
Эта мрачноватая шутка вызвала редкие смешки. Каждый сейчас отлично понимал, что эти оставшиеся десятки километров будут самыми трудными.
— Пожрать бы ещё дали, и мы бегом побежим, — проворчал «дядька Степан».
— А пушки на руках понесём, — с горькой усмешкой добавил Потапов…
После полуторанедельного перехода полк, прибыв к месту сосредоточения, наконец-то получил нормальную горячую пищу. Под гречневую кашу с маслом и чёрным хлебушком каждому бойцу и командиру выдали и по сто граммов водки «для сугреву». Это был настоящий праздник души для измождённых до предела людей. Конечно, все мечтали и о русской баньке, но командование сказало, что с баней придётся повременить. Зато вволю дали погреться у костров и «буржуек». На радостях захмелевшие и более-менее сытые воины пели песни и рассказывали разные байки.
Но долго отдыхать и отъедаться всё не пришлось. Уже на следующий день, рано поутру, полк получил приказ идти в наступление…