СОК СЕКРЕТНО
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ[25]
ПОСТАНОВЛЕНИЕ № ГОКО-2411сс
от 14 октября 1942 г. Москва, Кремль.
О сформировании армии войск НКВД
1. Принять предложение НКВД СССР о сформировании армии НКВД в составе шести стрелковых дивизий общей численностью 70 тыс. человек.
2. На укомплектование армии обратить 55 тыс. человек за счёт численности войск НКВД (в том числе: 29750 — из погранвойск, 16750 — из внутренних войск и 8500 — из войск по охране ж. д.).
Обязать НКО тт. Щаденко и Румянцева выделить для укомплектования специальных
частей армии 15 000 человек рядового и начальствующего состава артиллерии, связи, инженерных войск и др. по заявке НКВД СССР.
3. Обязать НКО т. Щаденко призвать и направить к 15 ноября 1942 года в войска НКВД 50000 человек из граждан 1925 года рождения для восполнения личного состава, обращаемого на формирование армии.
4. Обязать НКО тт. Щаденко, Хрулёва, Яковлева, Федоренко, Аборенкова, Воробьёва и Пересыпкина обеспечить формируемую армию вооружением, боеприпасами, средствами связи, инженерным и химическим имуществом, автотранспортом и горюче-смазочными материалами, а также недостающим обмундированием, снаряжением и другим имуществом и конским составом по заявке НКВД СССР.
5. Управление армии сформировать и дислоцировать в гор. Свердловске.
Формирование дивизий произвести в Хабаровске, Чите, Новосибирске, Свердловске, Челябинске и Ташкенте.
Формирование армии и сосредоточение дивизий в районе Свердловска закончить к 15 января 1943 года.
Поручить НКВД СССР тов. Берия, НКО — тов. Жукову предоставить на утверждение Главного Командования кандидатуры Командующего, члена Военного совета, Начальника штаба армии и командиров дивизий.
7. Армию зачислить е резерв Главного Командования и приравнять во всех отношениях к гвардейским частям.
Председатель Государственного Комитета Обороны
И. Сталин.
В октябре 1942 года, по предложению НКВД СССР, на основании Постановления ГКО СССР № 2411сс, началось формирование Отдельной армии войск НКВД в составе шести стрелковых дивизий.
23 октября Ставка Верховного Главнокомандования утвердила руководящий состав армии. Командующим был назначен бывший командующий 41-й армией генерал-майор Герман Фёдорович Тарасов, его заместителем — бывший начальник войск НКВД по охране тыла Карельского фронта генерал-майор А. Я. Киселёв, начальником штаба — бывший начальник штаба 29-й армии генерал-майор В. М. Шарапов, командирами дивизий: генерал-майор М. А. Еншин, генерал-майор С. И. Донсков, генерал-майор А. М. Андреев, генерал-майор А. С. Головко, полковник С. Я. Сенчилло и полковник А. А. Сараев. Членом Военного Совета был назначен полковник Н. Н. Савков…
Три дивизии (Дальневосточную, Забайкальскую и Среднеазиатскую) в основном комплектовали пограничные округа, а три (Сталинградскую, Сибирскую и Уральскую) — внутренние войска. Сталинградская дивизия была создана на основе 10-й ордена Ленина стрелковой дивизии внутренних войск, принимавшей участие в Сталинградской битве и прошедшей переформирование в Челябинске.
Дивизии создавались в следующих городах: Ташкент, Новосибирск, Чита, Хабаровск, Свердловск, Челябинск. В январе 1943 года они были сосредоточены на Урале, где в районе Свердловска дислоцировался штаб армии…
Январь 1943 года. Челябинская область.
Не думал не гадал Семён, что новый, 1943-й, год будет встречать здесь, на уральской земле. Но вышло именно так. После подачи очередного рапорта с просьбой об отправке на фронт в один из ноябрьских дней его вызвал к себе начальник Мургабской комендатуры майор Шестаков.
— Красноармеец Золотарёв, рад сообщить вам, что вы откомандировываетесь в город Ташкент в распоряжение командира формируемой там Среднеазиатской стрелковой дивизии, — торжественно объявил Шестаков и пожал Семёну руку. — Поздравляю. Родина оказала вам высокую честь, так как в дивизию направляют лучших пограничников округа. Запомните это и не подведите. Вот ваше командировочное предписание. На складе комендатуры получите все необходимые вещи. Распоряжение старшине я уже отдал.
Майор немного помолчал и добавил уже по-про-стому, без пафоса.
— Ну, Золотарёв, воюй с фашистами отважно и умело и не вздумай погибать…
Потом была трудная дорога через уже занесённые снегом горные перевалы к пункту комплектования дивизии под Ташкентом, а дальше — долгий путь по железной дороге на Урал, в Челябинскую область.
Среднеазиатская дивизия базировалась в военном лагере возле небольшого городка со странным названием Сатка, в пятидесяти километрах к юго-западу от Златоуста. Жили в свежепостроенных деревянных казармах, которые еле-еле отапливались буржуйками, и поэтому спать приходилось одетыми, а вместо коек были деревянные настилы.
И всё же, сам факт, что здесь создаётся целая армия, необычайно воодушевлял.
«Накапливает товарищ Сталин силушку, — радостно размышлял Семён, глядя на то, что происходит вокруг. — Значит, готовит по фашистам могучий удар. Ну, немчура поганая, держись! Скоро подъедем с гостинцами разнокалиберными и накостыляем от души. Будем вам пир поминальный… А там, глядишь, и до вашего Гитлера доберёмся…»
Уральская зима походила на памирскую, но была помягче. Конечно, тут тоже дули сильные ветры и частенько случались метели, но мороз особо не лютовал — температура не опускалась ниже минус двадцати.
Зато природа здешняя, в отличие от той, скудной и однообразно-унылой, радовала глаз. Вокруг возвышались лесистые сопки и невысокие горы с каменными «залысинами». Особенно красиво это выглядело теперь, под снежным покровом. Огромные мохнатые сосны на склонах очаровывали взор и будили фантазию, вызывали в душе романтические порывы. А некоторые отдельно торчащие скалы походили на окаменевших от колдовства сказочных великанов.
Любуясь каждый день всей этой первозданной красотой, Семён даже жалел о том, что не родился здесь, что скоро покинет Урал и, скорее всего, уже больше никогда его не увидит…
Во взводе, в который распределили Семёна, оказались представители самых разных национальностей: русские, украинцы, казахи, таджик, узбек, киргиз, татарин и чеченец. Но все эти люди очень быстро нашли взаимопонимание, словно были одним большим и дружным народом.
«Да ведь в этом, если разобраться, и нет ничего удивительного, — размышлял Семён. — Все люди труда на Земле, по сути, являются братьями, а значит, должны дружить. Ведь нам делить-то нечего. Это одни буржуи видят во всех людях врагов, потому что только о деньгах и думают…»
Всего лишь трое из всего взвода успели досыта хлебнуть войны и фронтовой жизни. Остальные же, в лучшем случае, как и Семён, участвовали только в стычках с басмачами и контрабандистами, а имелись и такие, кто ещё пороха толком не понюхал. В целом же мужики подобрались нормальные, без всяких дрянных замашек. Конечно, как водится, нашлись-таки спесивые и шебутные, но всё же они особо не баламутили, и до каких-то серьёзных раздоров в коллективе дело не доходило. К тому же, командир взвода попался толковый и рассудительный, к каждому он быстро находил подход и не устраивал почём зря разносы подчинённым, не занимался придирками, за что его сразу все стали уважать. Пожалуй, чем-то взводный походил на погибшего на Памире политрука Нарожного. Было видно, что человек он неплохой, без какой-либо гнильцы.
Едва был укомплектован полк, начались всевозможные занятия — по боевой и прочей подготовке. Учились обороняться и наступать как днём, так и ночью, совершать ночные марш-броски, рыть окопы и сооружать блиндажи в мёрзлом грунте, обходиться без тёплого жилья и не бояться холода, действовать в любую погоду, преодолевать минные поля и проволочные заграждения. Изучали различное стрелковое оружие и миномёты, чтобы в бою могли заменить убитых. Учились метко стрелять и бросать гранаты, а также — оказывать первую помощь раненым. А ещё проходили «обкатку танками», чтобы не было страха перед бронированной техникой, для чего использовали «тридцатьчетвёрку».
Суть «обкатки» была проста. Боец должен был занять окоп, подпустить танк поближе и бросить в него противотанковую гранату РПГ-40[26] (естественно, без взрывателя), упасть на дно окопа и, пропустив бронемашину над собой, бросить ей вслед вторую гранату.
Но на деле всё оказалось гораздо сложней, и поначалу многие не справились с задачей, не добрасывая гранату до танка и спеша спрятаться в окопе. Семён и сам в первый раз оплошал. Он тоже метнул гранату раньше, чем нужно, и она упала на снег, не долетев до цели пару метров. А когда он лёг на дно окопчика, и над ним, жутко громыхая и лязгая, проползал танк, Семёну почудилось, будто он лежит в своей могиле, которую сейчас забросают землёй.
Эта иллюзия была настолько реалистичной, что стало страшно и даже душно. Но вторую РПГ-40 он бросил точно, а со следующей попытки попал и первой.
Когда чья-то граната ударялась о башню танка, из люка тут же появлялся танкист и начинал шибко ругаться.
— По башне не бросай, твою мать! — кричал он, показывая кулак. — На броню!.. А то я тебя в этом окопе закопаю!..
Похоже, танкистам почему-то было неприятно, если граната попадала в башню. В то же время взводный ругался, когда граната попадала под гусеницу, которая сминала её корпус и приводила в негодность «учебное пособие».
— Под гусеницы не бросай, твою душу! На броню!.. — кричал лейтенант Романцов, показывая кулак. — А то три наряда получишь у меня! На вас так гранат не напасёшься!..
Эти крики и угрозы вызывали всеобщий смех, но, в то же время, они положительно влияли на меткость гранатометания…
На занятиях по рукопашному бою Семён оказался одним из лучших во взводе. Ещё на Памире он овладел на «отлично» приёмами боевого самбо и бокса, которые ему пару раз довелось применить на деле. Благодаря своей природной прекрасной ловкости и реакции он почти всегда опережал противника и легко уходил от его атак. Уступая в физической силе таким, как дядька Степан и Гончаренко, Семён умудрялся побеждать их в поединке за счёт скорости и вёрткости. Один только Ильяс Давлетгиреев был не менее проворным и быстрым, и между ними даже шло негласное соревнование. Здесь часто всё зависело от спокойствия чеченца. Если Ильяс начинал сильно злиться, он терял над собой контроль и делал ошибки, чем Семён умело пользовался. Впрочем, это нисколько не мешало их хорошему отношению друг к другу.
На политзанятиях слушали сквозь дремоту доклады политрука роты Утенина, читали «Красную звезду» и Златоустовскую газету «Пролетарская мысль»…
Уже более пяти лет жизни Александр отдал Красной армии, а точнее — пограничным войскам. Отучившись на младшего лейтенанта в Москве и Алма-Ате, он вернулся в Бахтинский отряд. Сначала служил помощником начальника заставы, а затем, уже в звании «лейтенант», получил под своё командование сабельный взвод маневренной группы.
С началом Великой Отечественной, кроме всего прочего, стали частыми и перестрелки с китайскими пограничниками, добавив на границе напряжённости. И всё же Александр не тяготился своей службой и отдавал ей всего себя. Его взвод стал одним из лучших во всём отряде…
Конечно, теперь он был горд тем, что оказался командиром взвода Памирского полка Среднеазиатской стрелковой дивизии. Ещё бы! Отдельная армия войск НКВД! Это вам не хухры-мухры… Тем более, что, по слухам, армию должны были отправить куда-то аж в Европу как советский экспедиционный корпус — помогать союзникам в открытии Второго фронта. Многие даже гадали, где именно должна произойти эта историческая высадка, и наиболее вероятными местами называли север Франции и Грецию. Впрочем, допускали, что союзники могут высадить свои войска одновременно и там, и там.
Некоторое недоумение у Александра вызывало то, что наряду с теми, кто до этого честно нёс службу на пограничных заставах или, как он, в маневренных группах, здесь оказались и натуральные прихлебатели, занимавшие тёплые местечки в штабах отрядов или даже в управлениях и толком не знающие, что такое граница. Было непонятно, какого лешего этих «блатных» зачислили в столь отборное войсковое соединение. За какие такие заслуги? К тому же, раздражало, что эти «тыловики» вели себя чванливо и на остальных поглядывали свысока.
В роте Васильева тоже оказался один подобный субчик — командир взвода лейтенант Евгений Киселёв. Он прибыл сюда из Алма-Аты, где служил в Управлении пограничных войск Казахской ССР и о том, что такое задержания нарушителей и стычки с целыми бандами, знал больше понаслышке. Тут же он ходил гоголем и корчил из себя бывалого пограничника и чуть ли не героя.
Было заметно, что Киселёв страстно желает стать лучшим взводным не только в батальоне, но и в полку, а может, и во всей дивизии, и ради этого он, похоже, ни перед чем не остановится, в том числе и перед подлостью. Своих бойцов он не жалел, выжимая из них все соки излишней муштрой в строевой подготовке и знании уставов и приказов и докладывая Васильеву даже о самых маломальских проступках красноармейцев.
Кроме того, поговаривали, что Киселёв «стучит» ротному и политруку роты Утенину на остальных взводных, и это ещё больше вызывало к нему отвращение.
— Не человек, а натуральная сволочь, — высказался однажды о Киселёве третий взводный роты лейтенант Сергей Игнатьев. — Иногда так и хочется дать ему в морду.
— Да и у меня порой на него кулаки чешутся, — признался Александр. — Только лучше дерьмо не трогать, а то вонять будет. Сразу ведь побежит жаловаться.
— Ладно, хрен с ним, — махнул рукой Игнатьев. — Гладишь, на передовой с него спесь спадёт, и человеком станет.
— Это вряд ли, — усомнился Александр. — Горбатого могила исправит…
Лейтенант Игнатьев служил на Памире, в Хорогском погранотряде, где командовал взводом маневренной группы и получил в одной из перестрелок с басмачами ранение в руку. Он был на год моложе Романцова, невысокий и крепко сложенный. В отличие от Киселёва, никогда ничем не кичился и вёл себя просто как с другими лейтенантами, так и с рядовыми, хотя иной раз в разговорах вскользь упоминал о памирских боевых делах.
У Александра сразу возникла симпатия к Сергею, и оба они старались держаться в стороне от Киселёва…
Урал! Это слово вызывало уважение и, в первую очередь, ассоциировалось в сознании Александра с малахитом, изумрудами и железной рудой. А ещё с уральскими сказами Бажова. При штабе Бахтинского погранотряда имелась неплохая библиотека, на одной из полок которой он как-то обнаружил книгу «Малахитовая шкатулка», изданную в 1939 году Свердловским областным издательством. В подзаголовке книги было написано «Сказы старого Урала», и как раз эта надпись больше всего и привлекла его внимание. Заинтересовавшись, Александр взял книгу и прочёл её запоем, поражённый историями, рассказанными Бажовым.
«Медной горы хозяйка», «Малахитовая шкатулка», «Каменный цветок», «Травяная западёнка», «Огневушка-поскакушка» и прочие сказки, содержавшиеся в книге, пленяли своими персонажами и народным языком. В них воспевались простые и честные люди труда и такие вечные ценности, как добро и справедливость, трудолюбие и любовь к своему ремеслу. А также там показывалась нелёгкая жизнь уральских горнорабочих: рудокопов, каменотёсов, оружейных мастеров…
Особых проблем со своим новым взводом у него не возникло, потому что все бойцы уже послужили на границе и знали, что такое порядок и дисциплина. Да и сам Александр имел за плечами пять лет пограничной службы, и теперь ему это помогало.
Трое из взвода успели повоевать: ефрейтор Василий Емелин, рядовой Ильяс Давлетгиреев и рядовой Рахман Сайфулин.
Емелин участвовал в Финской войне, на память о которой у него остался уродливый шрам на правой половине лица. Затем он служил в Бахарденском пограничном отряде Туркменского пограничного округа, откуда и попал в дивизию.
Давлетгиреев и Сайфулин были ранены под Москвой в сорок первом, и их боевой опыт мог сильно пригодиться.
Александр попросил всех троих, чтобы они рассказали перед всем взводом о том, что повидали и испытали на передовой, и они по очереди провели такие «лекции». Бойцы слушали их с огромным интересом, а сам Александр задавал им уточняющие вопросы: о тактике немцев, о том, какие возникают в бою ситуации и о многом другом, чего не найти в уставах и учебниках. Каждая крупинка этого опыта была бесценна, потому что могла снизить потери, особенно в первом сражении. Это Александр прекрасно понимал и потому старался выжать как можно больше информации.
Заместителем командира взвода оказался старший сержант Григорий Гончаренко, уже имевший опыт на такой должности и очень быстро доказавший, что находится на своём месте. Заправский, исполнительный служака, Гриша понимал командира буквально с полуслова, хотя для него родным языком был украинский. Он рьяно следил за порядком и дисциплиной во взводе и при этом старался самостоятельно решать многие возникающие вопросы и разногласия, заботясь о своём авторитете среди красноармейцев. Но порой Григорий сообщал Александру, что произошло то-то и то-то и «трэба щось робыты». Это означало, что в данном случае он, как заместитель, бессилен, и требуется вмешательство лично командира взвода.
Первое отделение возглавил сержант Василий Потапов — молодой, бедовый парень из Донбасса, успевший до армии недолго поработать шахтёром. Несмотря на излишнюю болтливость и кажущуюся несерьёзность, в нужный момент он выказывал те качества, которые от него и требовались: способность руководить людьми, решительность, силу воли и твёрдость характера, умение быстро принимать правильное решение. На взгляд Александра, Потапов был лучшим из всех трёх командиров отделений, но, конечно же, проверить это можно было только в настоящих боевых условиях.
Второе отделение принял под своё начало двадцатилетний сержант Иван Воронин, который был родом из Орловской области. В отличие от Потапова, он никогда не молол языком почём зря и всегда выглядел серьёзным и предельно собранным, как будто в любой момент готов был выполнить какой-то очень важный приказ. Вообще, в Воронине чувствовалась некая внутренняя сила, и, возможно, именно поэтому бойцы взвода к нему тянулись и относились с уважением, хотя сам он явно этого специально не добивался.
Командиром третьего отделения стал двадцатитрёхлетний сержант Захар Тарасов, новосибирец, служивший в Туркмении, на границе с Ираном. Было хорошо заметно, что он старается, чтобы стать лучшим, но ему мешали несдержанность и поспешность, из-за чего у него часто что-то не получалось. Но всё же Александру нравились в Тарасове его честность и умение признавать свои ошибки, а также забота о бойцах. В трудную минуту Захар никогда бы не свалил ответственность на кого-то другого, и все во взводе прекрасно это понимали.
Ещё из всех Александр выделял Степана Петрова — самого старшего во взводе. Потому что это был простой, но надёжный мужик, немногословный и крутой характером, а к тому же, как говорится, мастер на все руки по хозяйству. От природы он был дюжий и обладал большой физической силой, что тоже являлось ценным качеством на войне. Впрочем, и мужицкая смекалка у него тоже имелась…
Ещё в Бахты, командуя сабельным взводом, Александр накрепко усвоил одну истину — если в подразделении есть полное взаимопонимание и согласованность всех бойцов, если все они как единое целое, то в бою намного легче, да и лишних потерь можно избежать. Этой истиной он теперь и руководствовался, обучая взвод, особенно при отработке ближнего боя.
— Запомните, — поучал он своих бойцов, — в рукопашной вы должны помогать друг другу, прикрывать спины дерущихся рядом товарищей. Об этом никогда нельзя забывать.
Для наглядности Александр делил свой взвод на две группы, которые сходились между собой в учебной сшибке и отрабатывали технику приёмов и взаимодействие в бою.
Как-то за занятием взвода пришёл понаблюдать комбат. Он долго хмуро смотрел на происходящее, потом подозвал Александра.
— Ты бы, Романцов, малость того… полегче, — сказал Шульженко с усмешкой. — А то у твоих воинов синяков шибко много. Не хватало ещё мне покалеченных до отправки на фронт.
— Товарищ командир батальона, уж лучше пусть они сейчас друг другу синяки да шишки набьют, чем в настоящем бою их немец укокошит, — смело возразил Александр.
— Тоже верно, — согласился комбат и тут же погрозил пальцем. — Ты только палку не перегибай…
И всё же Александр «палку перегнул». Однажды он увёл взвод подальше от глаз комбата и ротного и приказал примкнуть штыки. Расставив бойцов попарно, дал команду отрабатывать основные приёмы штыкового боя, чтобы каждый хоть немного ощутил на себе, что такое настоящая рукопашная схватка.
— Только осторожно, — предупредил Александр.
Но всё равно трое получили лёгкие царапины от штыков. А вечером Александра вызвали к комбату.
— Ты что творишь, Романцов? — сразу накинулся на него Шульженко, багровый от ярости. — Под трибунал захотел?.. Твою дивизию!.. А если бы кто-то кого-то проткнул? А?! Ты об этом подумал?
— Виноват, хотел, как лучше, — понурившись, ответил Александр.
— Тоже мне, Суворов нашёлся. — Комбат опять выругался. — Есть же учебные пособия установленного образца с деревянными штыками, вот с ними и работай. Ты меня понял?
— Так точно, товарищ командир батальона, понял.
— Что ты понял? — Шульженко немного смягчился.
— Больше не повторится. — Александр изобразил на лице мину раскаяния.
— Ещё раз подобный фортель выкинешь, узнаешь у меня, почём фунт лиха…
Выйдя от комбата, Александр сдвинул шапку набекрень и вздохнул. Стало ясно, что кто-то из бойцов взвода «настучал» на него. Это был неприятный сюрприз.
Дальше подготовку пришлось проводить без всяких вольностей, как говорится, строго по регламенту…
В свободные минуты Александр доставал фотокарточку, на которой он был вместе с женой Клавдией, и подолгу рассматривал её, погружаясь в приятные воспоминания.
Он почти год ухаживал за этой хрупкой и нежной, душевной женщиной — вдовой погибшего лей-тенанта-пограничника. Окружал её заботой, всеми силами стараясь пробудить в ней ответные чувства. После гибели мужа Клавдия замкнулась в себе и всю свою любовь сосредоточила на пятилетней дочери Женечке. Растопить её вдовье сердце было непросто, но Александру это всё же удалось. Не зря говорят, «вода камень точит»…
Правда, Женечка пока ещё называла его «дядя Саша», но это было не страшно.
«Ничего, — думал он, — со временем всё образуется. Главное, победить фашистов».
Командование отряда устроило им скромную пограничную свадьбу — без лишней в этот трудный для Родины час пышности. А подарками были вещи и предметы, нужные в хозяйстве молодой семьи офицера.
Но так вышло, что спустя всего лишь две недели после своей свадьбы Александр покинул семью, отбыв сначала в Алма-Ату, а затем — на Урал. Конечно, расставаться с женой надолго очень не хотелось, но он не показывал этого, потому что сам несколько раз подавал рапорт с просьбой отправить его на фронт.
Приказом начальника Казахского пограничного округа от 16 ноября 1942 года он, лейтенант Александр Романцов, был исключён из списков начальствующего состава, как «откомандированный на укомплектование частей Отдельной армии войск НКВД»…
Вечером 18 января по радио Левитан начал читать очередную сводку от Советского информбюро:
— Говорит Москва… В последний час… На днях наши войска, расположенные южнее Ладожского озера, перешли в наступление против немецко-фашистских войск, блокировавших город Ленинград… Наши войска имели задачей разрушить оборону противника и этим прорвать блокаду города Ленинграда.
Следует при этом иметь в виду то обстоятельство, что за многие месяцы блокады Ленинграда немцы превратили свои позиции на подступах к городу в мощный укреплённый район, с разветвлённой системой долговременных бетонированных и других сооружений, с большим количеством противотанковых и противопехотных препятствий.
Прорвав долговременную укреплённую полосу противника глубиной до 14 километров и форсировав реку Неву, наши войска в течение семи дней напряжённых боёв, преодолевая исключительно упорное сопротивление противника, заняли город Шлиссельбург, крупные укреплённые пункты — Марьино, Московскую Дубровку, Липку, рабочие посёлки №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, станцию Синявино и станцию Подгорная.
Таким образом, после семидневных боёв войска Волховского и Ленинградского фронтов 18 января соединились и тем самым прорвали блокаду Ленинграда!..
Дальше сообщение уже никто не слушал, потому что все, кто находился рядом, стали ликовать и поздравлять друг друга. Наконец-то проклятое блокадное кольцо, сжимавшее смертельными тисками Ленинград, было разорвано! Город революции спасён!
Пожалуй, это известие в тот вечер стало самым радостным не только для Александра и других офицеров и солдат Памирского полка, но и для каждого советского человека…
Ближе к концу января поползли новые слухи — открытие Второго фронта в ближайшие месяцы вряд ли состоится, и армию скоро отправят на передовую. Было только неясно, куда именно бросят, и опять начали выдвигать предположения. Конечно, в основном, все называли район Сталинграда, где произошёл явный перелом, и армия Паулюса сидела в надёжном «котле», но имелись и другие версии. Так, например, некоторые считали, что отправят на Волховский фронт, под Ленинград…
Этот январский день выдался на редкость тёплым и солнечным. Спиртовой термометр на двери штаба полка показывал всего лишь минус двенадцать градусов, что было как нельзя кстати — в полк приехала с выступлением местная агитбригада.
К трём часам дня командиры и красноармейцы, не занятые на службе и хозработах, собрались на очищенной от снега большой площадке перед штабом, служившей плацем для построений и строевых занятий. Ещё загодя здесь настелили необструганных досок, соорудив таким образом «сцену».
В начале четвёртого подъехал автобус ГАЗ-03– 30, из которого высыпала шумная группа женщин и мужчин с музыкальными инструментами и табуретками. Все они прошли на «сцену» и расположились там — каждый на своём оркестровом месте.
Семёну повезло — он оказался в первых рядах зрителей и отлично видел происходящее.
Впереди музыкантов вышла женщина лет сорока пяти.
— Дорогие бойцы и командиры Красной армии! — произнесла она с заметным волнением. — Наша агитбригада Саткинского чугуноплавильного завода подготовила для вас небольшой концерт, который мы начнём с краткого исторического обзора… Наш город носит название Сатка, что в переводе с башкирского языка означает «развилка». Предположительно город возник в середине восемнадцатого века. По крайней мере, точно известно, что чугуноплавильный завод на этом месте основал в 1756 году уральский землевладелец и горнозаводчик граф Александр Сергеевич Строганов. А в 1811 году, сменив до этого несколько владельцев, завод стал казенным, то есть государственным. По качеству Сатинский чугун не уступал европейским. Из него производились пушечные лафеты и ядра, а также пудлинговое железо[27]. В самом конце девятнадцатого века вблизи от завода, на склонах Карагайской и Волчьей гор, были обнаружены залежи магнезита — минерала, обладающего высокой огнеупорностью. Так в Сатке был построен ещё один завод — по производству огнеупорных изделий. Продукция этого завода была удостоена золотой медали на Всемирной промышленной выставке в Бельгии. Сейчас Сатка является городом-тружени-ком, заводы которого производят продукцию для нужд Красной армии и обороны страны.
Женщина замолчала, и стоявшие на плацу пограничники зааплодировали.
— Спасибо, товарищи!.. — Она подняла руку, успокаивая зрителей. — А теперь для вас сыграет саткинский ансамбль русских народных инструментов «Зигальга». Попросим, товарищи!..
Музыканты заиграли. На их вооружении были три балалайки, две гармони, жалейка, гусли, бубенцы и даже трещотка. Семён часто слышал в детстве звучащие «голоса» всех этих инструментов и поэтому сейчас слушал их с особенным удовольствием. От милых сердцу звуков его душа тут же наполнилась теплом и светом, возликовала, и он вдруг словно вернулся в то беззаботное, счастливое время, когда был озорным пацанёнком.
Ансамбль исполнил «Калинку» и «Светит месяц», затем — «Выйду на улицу» и «Во кузнице», а завершил свой маленький концерт «Катюшей».
Семён вспомнил сухосолотинского гармониста Ваську Тимофеева, который творил с мехами настоящие чудеса. Был в селе и свой заправский балалаечник — Пахом Нестругин, от чьей игры аж слёзы на глаза наворачивались и дух захватывало. В его руках балалайка буквально смеялась и рыдала, радовалась и тосковала.
Правда, не было в Сухосолотино гусляра, но Семён разок слышал, как играют гусли, когда лет в семь ездил с отцом в Прохоровку, и навсегда запомнил звучание этого инструмента.
Жалейка тоже выворачивала всё нутро наизнанку своим жалобно-пронзительным голоском. И вообще, в звучании всех этих музыкальных инструментов заключалась сама душа русского человека — широкая и открытая, страдающая и ищущая правду на этом свете.
После музыкантов перед пограничниками выступили две симпатичные девочки. Одной из них на вид было лет двенадцать, а второй — лет десять.
— Дорогие бойцы и командиры Красной армии! — пылко сказала та, что постарше. — От лица всех пионеров города Сатка мы желаем вам побыстрее разбить фашистов, напавших на нашу Родину. Будьте стойки и мужественны! Бейте нещадно проклятого врага!
А потом та, что помладше, стала читать стихотворение:
Во дни всенародного горя,
С потухшею трубкой у рта,
Он смотрит: от моря до моря
Легла через карту черта.
Направо — печалью и гневом
Отчизны глаза налиты,
И пламя бушует налево
От этой тяжёлой черты…
И, слушая это стихотворение[28], Семён почувствовал трепет в груди и ещё что-то величественное и торжественное. Он понял, что это стихотворение о товарище Сталине, который сейчас думал и заботился обо всей стране и о том, как победить захватчиков.
Черта эта движется снова,
К Москве, закругляясь, ползёт,
Но грохот с твердынь Подмосковья
Над миром смущённым встаёт…
Речь шла, конечно же, о битве за Москву, о самом тяжёлом моменте войны, когда решалась судьба столицы и, может быть, всей страны. Семён восхитился тем, как ярко поэт сумел передать свои мысли и чувства.
И, глянув прищуренным глазом
На клетки календаря,
Он ставит внизу под приказом
Седьмое число декабря.
Недаром за час до рассвета,
Всходя на кривой эшафот,
Кудрявая девочка эта
Сказала, что Сталин придёт!
Последние две строки особенно сильно проникали в самое сердце, терзая его и рождая в нём гнев. Ведь здесь говорилось о подвиге комсомолки Зои Космодемьянской, которую жестоко казнили фашисты. И в душе уже заклокотало бешеное желание уничтожать тех, кто совершил такое зло.
Бить и уничтожать! Рвать их зубами! Давить эту поганую нечисть!..
А буквально через пару дней пограничников ожидал новый сюрприз, который вышел более приятным и значимым.
Полевые занятия были неожиданно прерваны почти в конце дня, и взвод вернули в расположение полка. Возле штаба стояли две машины: бортовая полуторка[29] и легковая «Эмка»[30], а на крыльце о чём-то говорили между собой командир полка и комбаты, полковой и батальонные комиссары. С ними был ещё какой-то холёный тип в штатском, с очками.
Шульженко подозвал Романцова и отдал ему какое-то распоряжение. Взводный в ответ козырнул и выкрикнул четыре фамилии своих бойцов, среди которых назвал и Семёна.
— Помогите товарищам разгрузить машину, — приказал взводный. — Туда, на помост.
Кузов полуторки был уставлен небольшими фанерными ящиками вроде почтовых.
— Сынки, снимите четырнадцать штук, — попросил стоявший рядом с грузовиком пожилой мужик в телогрейке и военной шапке, уши которой были завязаны сзади. Судя по виду, это был рабочий.
Семён взял один из крайних ящиков и удивился, потому что тот оказался довольно-таки тяжёлым — килограммов под тридцать.
— Ого! — взяв другой ящик, воскликнул сержант Потапов. — Отец, ты нам, что ли, чугуняки какие-то привёз?
— Сувениры тут для вас, — неопределённо ответил рабочий.
— Ух ты! — Потапов обрадовался. — А что ж за сувениры такие?
Рабочий усмехнулся.
— Ишь, какой любопытный… Потерпи маленько, скоро узнаешь.
Семён поставил ящик на эстраду и, вернувшись за следующим, увидел возле «эмки» девушку. Одета она была тоже по-рабочему: ватные штаны, телогрейка и шерстяной серый платок. Но, несмотря на эту поверхностную невзрачность, у девушки было очень симпатичное лицо с большими карими глазами.
Когда он вернулся за третьим ящиком, то опять полюбовался девушкой в рабочей одежде и испытал при этом сильное волнение. Она же лишь вскользь бросила на него взгляд и сначала нахмурилась, очевидно, догадавшись, что её разглядывают, но потом улыбнулась, и от этой улыбки в душе Семёна воцарился такой сумбур, что он едва не уронил ящик.
Когда все четырнадцать ящиков были поставлены на эстраду, пожилой рабочий попросил закрыть борт полуторки.
Находясь в приятном очаровании и не отдавая отчёта своим действиям, Семён, насилу преодолев возникшую робость, подошёл прямо к девушке и замялся, не зная, какие слова ей сказать.
— Вы что-то хотели, товарищ красноармеец? — строго спросила она, сделав серьёзный вид, хотя глаза её при этом по-доброму смеялись.
— Да… — Семён почувствовал, что краснеет от неловкости, и едва смог говорить. — Я… хотел сказать вам… что давно не встречал таких девушек.
— Каких это таких? — Она немного наклонила голову вбок, глядя на него с интересом.
— Ну… — Он окончательно пришёл в смущение и растерянность. — Таких, как вы… красивых.
— Да? — Девушка неожиданно рассмеялась.
Семён хотел было что-то ещё добавить к сказанному но не успел — рядом деликатно кашлянул пожилой рабочий.
— Пойдём, Надюха, — строго произнёс тот, покосившись на Семёна, — а то, я смотрю, хлопцы тут шибко бойкие. Заговорят тебя.
— Не бойтесь, Савелий Михалыч, не заговорят, — с весёлым вызовом ответила она и опять засмеялась.
После этого они оба поднялись на крыльцо штаба и скрылись за дверью, а Семён ещё с минуту стоял подле машины, переживая свой короткий разговор с девушкой по имени Надя и всей душой желая продолжить его…
А спустя четверть часа всех опять построили у эстрады, и полковой комиссар сделал объявление.
— К нам приехали представители Златоустовского инструментального завода-комбината имени Владимира Ильича Ленина, которые сейчас выступят с приветственной речью и вручат нам свои подарки. Предоставляю слово главному инженеру и парторгу завода-комбината товарищу Бачурину. Прошу вас… — Он сделал приглашающий жест тому самому холёному типу.
Главный инженер вышел вперёд. Одет он был, в отличие от девушки и пожилого рабочего, в цивильное тёмно-серое пальто с чёрным меховым воротником.
— Товарищи командиры и красноармейцы! — хорошо поставленным голосом произнёс он. — Скоро вы отправитесь на фронт и встретитесь лицом к лицу с врагом, напавшим на нашу Родину Так знайте, что у вас есть крепкий, надёжный тыл, который своим ударным, героическим трудом помогает вам ковать победу над подлыми немецко-фашистскими захватчиками… А теперь я передаю слово бригадиру и комсоргу сборочного цеха Надежде Королёвой.
И тут Семён опять увидел строгую девушку с большими карими глазами. Она сделала два шага вперёд, хотя, по большому счёту, никакой нужды в этих двух шагах не было. Но, наверное, Надежда отделилась от других, чтобы оказаться, пусть даже чуть-чуть, наедине со зрителями и с самой собой.
— Я прочту стихотворение Константина Симонова «Убей его!», — сказала девушка, и после этих слов её лицо стало сосредоточенным и волевым, словно сейчас она должна была произнести что-то очень-очень важное и ответственное, имеющее большой смысл и сокровенное, бесконечно дорогое её сердцу.
По крайней мере, Семёну показалось именно так.
А когда Надежда сорвала со своей головы платок, разметав по плечам каштановые волны волос, и начала читать по памяти стихотворение, он понял, что не ошибся и правильно воспринял выражение лица девушки…
Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты в люльке качаясь плыл,
Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нём исхоженные полы…
Конечно, это стихотворение Семён читал в газете «Красная звезда» ещё в Мургабской комендатуре, но из уст Надежды оно звучало совсем иначе — более торжественно и проникновенно. Он невольно подобрался, слушая эти строки, которые обладали некой незримой, неведомой природы силой. От этих строк в душе разгоралось пламя, рождался огненный смерч — могучий и всесокрушающий…
Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоём ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел, так её любил,
Чтобы немцы её живьём
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли её втроём
Обнажённую на полу,
Чтоб досталось трём этим псам,
В стонах, в ненависти, в крови,
Всё, что свято берёг ты сам,
Всею силой мужской любви…
Ярко представив эту жуткую картину, он почувствовал растущую ненависть к тем нелюдям, которые посмели творить такое на его родной земле, и невольно сжал кулаки.
Если ты не хочешь отдать
Немцу с чёрным его ружьём,
Дом, где жил ты, жену и мать,
Всё, что Родиной мы зовём…
Она читала с заметным напряжением, подрагивая от собственных слов, будто они поражали её саму. Семён вдруг догадался, что в этой девушке сокрыт великий заряд святой и жертвенной любви, ради которой она способна преодолеть самые трудные испытания. Быть достойным такой любви имеет право далеко не каждый…
Если немца убил твой брат,
Если немца убил сосед —
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет…
И Семён уже чётко видел перед собой этого немца, пришедшего со своим чёрным ружьём, чтобы глумиться над всем, что дорого сердцу, чтобы убивать, насиловать, грабить. Семён уже всей душой ненавидел его, страшного, бездушного врага, в котором нет ничего человеческого…
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!..
Надежда замолчала, и несколько секунд над плацем висела гнетущая тишина. Затем пограничники бурно зааплодировали девушке, и Семён тоже захлопал до боли в ладонях, потрясённый стихотворением.
— Бейте проклятых фашистов! — пылко воскликнула Надежда. — Пусть они ответят за все свои преступления, за всё то горе, которое принесли на нашу землю!..
Она отступила назад, и вновь заговорил парторг.
— Товарищи, наверное, не все из вас знают, что наш Златоуст славится своим холодным оружием. Оружейная фабрика была построена в Златоусте ещё в 1815 году, и первыми на ней работали оружейные мастера из немецких городов Золингена и Клингенталя. Тогда в Россию часто приглашались иноземцы… Но немецкий опыт ковки, вытравки и позолоты клинков очень быстро переняли наши местные талантливые умельцы-самородки: Иван Бушуев, Иван Бояршинов, Архип Лепешков, Семён Фетисов, Павел Уткин, создатель Златоустовской литой булатной стали Павел Аносов и другие… Русские оружейники даже сумели превзойти своих немецких учителей, создав самобытный стиль декорирования клинков и эфесов холодного оружия и знаменитую Златоустовскую гравюру на стали. Особо прославился в этом Иван Бушуев, создавший из металла знаменитого мчащегося крылатого коня. За это мастеру народ дал прозвище Иванко Крылатко… Традиции тех первых оружейных мастеров свято чтят и продолжают наши современники. Сейчас Златоустовский инструментальный завод-комбинат имени Ленина создаёт для Красной армии ножи, кавалерийские шашки и морские офицерские кортики… Ну а теперь вам скажет несколько слов мастер кузнечного участка, известный в Златоусте изготовитель холодного оружия Савелий Михайлович Гордеев.
Тот самый пожилой рабочий, который разговаривал с Надеждой у машины, подошёл к фанерным ящикам и прокашлялся.
— Товарищи, от лица всего коллектива нашего завода-комбината я уполномочен передать вашей дивизии пять тысяч ножей разведчика НР-40. Здесь мы оставляем те, что дарим Памирскому полку а остальные повезём в соседние полки.
С этими словами старый мастер достал из кармана телогрейки небольшой складной ножик и ловко поддел им крышку одного из ящиков. Открыв ящик, он взял из него нож в чёрных ножнах и с чёрной ручкой.
— Вот оно, наше златоустовское изделие. — Старый мастер резким движением извлёк нож из ножен и поднял его перед своим лицом, держа вверх лезвием. — С виду он, вроде бы, неказист, но в бою удобен и надёжен. Кто-то из вас уже успел узнать его получше, а кому-то это ещё только предстоит… — Савелий Михайлович замолчал и несколько секунд задумчиво разглядывал нож, поворачивая его в руке то так, то этак. — Так вот, я желаю вам, чтобы этот нож разведчика никогда никого из вас не подвёл в деле. Бейте, режьте им немецко-фашистскую сволочь. Уничтожайте этих проклятых супостатов, чтобы больше ни им, ни кому другому неповадно было посягать на нашу советскую страну, на нашу русскую землю…
Старый мастер подошёл к командиру полка.
— Пусть враг трепещет, когда увидит в ваших руках эти чёрные ножи, пусть знает, что ему не будет спасения!
— Спасибо, — ответил полковник Кузнецов. — Мы клянёмся, что так и будет!
— Клянёмся! — дружно прокричали стоявшие на плацу пограничники, охваченные единым пылким чувством, желанием бить врага и заставить его дрожать от страха при виде чёрного Златоустовского ножа…
Когда делегация садилась в «Эмку», Семён стал протискиваться к Надежде Королёвой, чтобы сказать ей на прощание ещё какие-нибудь тёплые слова, но так и не успел. Девушка села в машину, и та, побибикав, покатила по снежной дороге.
Только на следующий день Семён получил свой чёрный нож и сразу же, с любовью, окрестил его Сёмкой. Мысль дать ножу такое имя как-то сама собой пришла в голову, словно её кто подсказал.
— Сёмка… Сёмка-дружбан!..
«А ведь и в самом деле, — весело подумал он в тот момент, — кто у солдата на войне первые друзья? Винтовка да нож, кто же ещё…»
После того поединка политрука Нарожного с басмачом в сентябре 1941-го Семён тоже стал учиться бою на ножах и кое-что уже умел. Оставалось только применить эти навыки на фронте…
Формирование Отдельной армии войск НКВД шло с большими трудностями. Так, Народный комиссариат обороны, вместо 15 тысяч специалистов, выделил всего лишь около трёх тысяч. Поэтому, в связи с острой нехваткой инженеров, артиллеристов, сапёров, связистов и хирургов, в формируемых дивизиях срочно была организована подготовка необходимых кадров. Кроме того, армия испытывала сильную нехватку автомашин и лошадей, но, несмотря на всё это, её создание шло ускоренными темпами.
27 января 1943 г. начальник штаба армии генерал-майор В. М. Шарапов и начальник политотдела армии генерал-майор Я. Е. Масловский направили в НКВД доклад «Об итогах формирования армии». В докладе говорилось:
«Бойцы и командиры гордятся вступлением в ряды Отдельной армии и напряженно готовятся к действиям на фронте.
Личный состав, прибывший на укомплектование армии, в своем подавляющем большинстве отвечает предъявленным требованиям и способен успешно решать стоящие перед ним задачи.
Сформированные части ведут напряженную учёбу, изучают и осваивают опыт Отечественной войны. Обучение бойцов и командиров проходит в соответствии с установками командования.
Особого внимания требует подготовка специалистов и овладение групповым оружием (пушки, минометы, противотанковые ружья), с которыми значительное число личного состава почти не встречалось».
1 февраля 1943 года Наркомат внутренних дел доложил председателю ГКО И. В. Сталину о том, что Отдельная армия войск НКВД сформирована в составе 69236 человек.
57 % личного состава армии составляли кадровые военнослужащие, призванные ещё до войны, 55 % — являлись коммунистами и комсомольцами. В Сталинградской дивизии 57,2 % воинов побывали в боях, в Уральской — 52,4 %, в остальных дивизиях — от 2,2 до 6,1 %…