Приказ
Народного комиссара обороны Союза ССР № 0387
24 июня 1943 г.
гор. Москва
Содержание: о поощрении бойцов и командиров за боевую работу по уничтожению танков противника.
В целях дальнейшего увеличения эффективности борьбы с вражескими танками и поощрения бойцов и командиров за боевую работу по уничтожению танков противника приказываю:
1. Установить премию за каждый подбитый или подожжённый танк противника расчётом противотанковых ружей:
а) наводчику противотанкового ружья — 500 руб.
б) номеру противотанкового ружья — 250 руб.
2. Установить премию за каждый уничтоженный (подбитый) танк противника экипажем нашего танка: командиру, механику-водителю танка и командиру орудия (башни) — по 500 руб. каждому, остальным членам экипажа — по 200 руб. каждому.
3. Установить премию за каждый подбитый танк всеми видами артиллерии: командиру орудия и наводчику — по 500 руб., остальному составу штатного орудийного расчета — по 200 руб.
4. Установить премию в размере 1000 руб. каждому бойцу и командиру за лично подбитый или подожженный танк противника при помощи индивидуальных средств борьбы.
Если в уничтожении вражеского танка участвовала группа бойцов — истребителей танков, то сумму премии поднять до 1500 руб. и выплачивать всем участникам группы равными долями.
5. Начальнику Финансового управления при НКО издать инструкцию по применению настоящего приказа.
6. Приказ ввести в действие с 1 июля 1943 года и передать по телеграфу.
Народный комиссар обороны СССР
Маршал Советского Союза И. СТАЛИН
5 июля 1943 года началась Курская битва одно из величайших сражений не только Великой Отечественной войны, но и всей Второй мировой.
На северном фасе Курского выступа вермахт сосредоточил для прорыва советской обороны 22 дивизии: 15 пехотных, 1 моторизованную и 6 танковых. Здесь на войска Центрального фронта повела наступление 9-я полевая немецкая армия под командованием генерал-фельдмаршала Вальтера Моделя. Основной удар стальная армада вермахта нанесла по линии обороны 13-й армии и по примыкавшим к ней флангам 48-й и 70-й армий, в направлении села Ольховатка…
Примерно в 90 километрах севернее Курска и в 60 километрах южнее Орла простирается поле размерами десять на десять километров, которое занимает часть Поныровского района Курской области и Глазуновского и Троснянского районов Орловской области. В самом центре этого поля, на берегу речки Свапа, находится деревня Собо-ровка, отчего поле прозвали Соборовским. На юге Соборовское поле упирается в гряду холмов, которая называется Тепловские высоты, или Ольховатский хребет (по названиям расположенных в этом районе сёл Ольховатка и Тёплое).
Именно к Тепловским высотам и нацелил свой удар Вальтер Модель, так как считал их стратегическим «ключом от города Курска». Здесь в первых числах июля развернулось ожесточённое, кровопролитное сражение, в котором с обеих сторон участвовало около полумиллиона человек…
10 июля 1943 года, Курская область
Со склонов холмов вся равнина была как на ладони и хорошо просматривалась. По этой равнине двигались немецкие танки и бронемашины. Отсюда, издалека, они казались маленькими, игрушечными коробочками, смешно ползущими в разных направлениях. Некоторые из этих коробочек вдруг вспыхивали и жарко горели или окутывались чёрным дымом, словно кто-то незримый поджигал свои игрушки. Но Александру, впрочем, как и всем остальным, было предельно ясно, что там сейчас идёт ожесточённый бой, там сражаются с немецкими танками и самоходками и наступающей за ними пехотой части 140-й Сибирской стрелковой дивизии, которая за прошедшие дни понесла тяжёлые потери и всё же продолжала яростно сопротивляться. Сибиряки стояли насмерть, каждый день отражая по нескольку атак. А рядом с ними так же героически дрались артиллеристы 3-й истребительной противотанковой бригады полковника Рукосуева, уничтожая вражескую бронетехнику.
— Мать честная! — Сержант Воронин, командир второго отделения, покачал головой. — Товарищ лейтенант, что творится-то. А? — В его голосе слышались нотки восхищения. — Неужто там ещё кто-то остался в живых?
— Раз идёт бой, значит, остались, — резонно ответил Александр, из окопа рассматривая в бинокль обстановку.
Во многих местах горела рожь, и поле быстро затягивали густые клубы дыма, которые закрывали обзор.
— Эх, помочь бы им. — Воронин в сердцах матюкнулся. — Так нет же, нельзя. Сидим тут без дела, а они там гибнут…
Переживания этого двадцатилетнего парня Александр вполне понимал. Разумеется, Воронину хотелось, чтобы поскорее освободили его родной областной город Орёл. С первых минут этой битвы он находился в нервном возбуждении, с нетерпением ожидая перелома и наступления.
— Всё правильно, Ваня, — с раздражением ответил Александр. — Это стратегия такая. Противника изматывают оборонительными боями…
Он и сам постоянно нервничал, томясь этим бездействием. Ведь пошёл уже шестой день страшной мясорубки, а 162-я дивизия в неё до сих пор не вступила. Сначала она находилась в резерве армии, перекрывая автодорогу, ведущую на Фатеж… И только прошлой ночью дивизию наконец-то перебросили от Новой Головинки сюда, на высоты восточнее села Молотычи. Но всё же потери она понесла, потому что вражеская авиация каждый день неустанно бомбила как передний край советской обороны, так и следующие за ним линии. Немецкие самолёты десятками обрушивались с неба на позиции наших войск, забрасывая их свистящими кучами бомб и поливая свинцом из пулемётов.
Естественно, разными путями в дивизию просачивалась информация с передовой о том, как проходит эта колоссальная битва. Началась она ближе к утру 5 июля с сильного огня артиллерии 13-й армии, вынудившего немцев отложить начало наступления. Но всё же утром они двинули вперёд свои танковые клинья, на остриях которых находились тяжёлые «тигры» и «пантеры», а также самоходные орудия. Во вторых рядах наступали средние танки и бронетранспортёры, а позади них уже шли цепи пехоты.
День за днём генерал-фельдмаршал Модель упрямо вбивал эти «железные» клинья в советскую оборону, прорывая её линии одну за другой. Но и сами они «затуплялись» в сражении, теряли свою пробивную силу
Сначала на пути немецкой танковой армады встали 132-я и 280-я стрелковые дивизии, которые были переданы 70-й армии накануне битвы, а затем в бой вступила 140-я Сибирская стрелковая дивизия. Сформирована она была из конвойных и охранных частей войск НКВД, дислоцировавшихся в Сибири и на Дальнем Востоке, и частично из пограничников.
Но, несмотря на несгибаемость наших дивизий, невзирая на большие потери, немцы всё же упорно рвались к Тепловским высотам. И вот теперь настал черёд встретить врага 162-й Среднеазиатской.
В ночь с 8 на 9 июля, после десятикилометрового марша, ещё затемно она начала окапываться на новом рубеже. А утром, прямо в окопах и блиндажах, прошли партийные и комсомольские собрания. Впрочем, и без красивых, высокопарных речей политруков и комсоргов в подразделениях царило приподнятое настроение, и страха заметно не было. Все рядовые и офицеры прекрасно понимали, что идёт сражение, от которого, быть может, зависит исход войны.
В течение дня немцы особой активности не проявляли — то ли выдохлись, то ли что-то замышляли. Правда, пару раз они атаковали где-то северо-запад-ней, о чём красноречиво «говорили» доносившиеся оттуда звуки боя. Здесь же, в районе Молотычей, было тихо, и эта тишина, как ни странно, действовала угнетающе, утомляя сильнее, чем сражение.
На Александра то нападали философские мысли о жизни и смерти, то воспоминания, в которых перемешивались эпизоды из юности и периода службы на границе. То перед его мысленным взором возникали лица родственников и жителей Лиховки, то — сослуживцев по Бахтинскому погранотряду то ярко вставал образ Клавдии, наполняя душу тоской и сильным желанием всех увидеть. Это походило на пытку.
Вечером от комбата сообщили, что, по данным, полученным от пленных, ночью немцы готовят мощный удар, так что спать вряд ли придётся.
Так оно и вышло. Около полуночи немецкая артиллерия стала долбить по Молотычам, и над селом поднялось зарево от горящих изб и хозяйственных построек.
Бросив случайный взгляд на небо, Александр поразился — его густо усеивали ярко сияющие звёзды, среди которых чётко обозначался Млечный Путь. Вспомнилось, как однажды перед войной в Бахты приезжал из Алма-Аты пожилой профессор с лекцией о Вселенной. Этот чудаковатый дядька говорил, что Млечный Путь является видимой с Земли частью Галактики, которой принадлежит Солнечная система. Он рассказывал ещё много чего интересного про звёзды и планеты и про то, что где-нибудь далеко в космосе обязательно должны быть другие разумные существа.
— Представьте только, товарищи… Рано или поздно мы полетим в космос и обнаружим наших братьев по разуму, — вдохновенно говорил учёный. — Вероятнее всего, они будут выглядеть как-то иначе, чем мы с вами, но не исключено, что это окажутся точно такие же люди. Хм… Поверьте мне, это будет удивительная встреча. Да-с…
— И когда же мы полетим в космос? — выкрикнул кто-то из зала, где сидели со своими семьями пограничники и местные жители.
— Думаю, скоро, — ответил профессор. — Возможно, что лет через тридцать или даже раньше.
Этот ответ вызвал в зале смех.
— Да неужто? — крикнул всё тот же голос.
— Напрасно вы смеётесь. — Учёный остался серьёзен. — Наука и техника развиваются очень быстро. В 1903 году братья Райт создали первый самолёт с двигателем внутреннего сгорания. Сейчас уже создаются принципиально новые двигатели, работающие на реактивной тяге. Я уверен, товарищи, что недалёк тот час, когда управляемые человеком реактивные аппараты преодолеют атмосферу нашей планеты и устремятся в глубины космического пространства. Человеку природой дан разум для созидания и для познания нашего мира, который, как все вы знаете, беспределен…
Александр горько усмехнулся, глядя на горящее село.
— Вот вам, товарищ профессор, и созидание, — тихо произнёс он. — Какой там, к чёрту, космос и братья по разуму… Где же здесь вообще этот разум? Эх-хех-хех…
Немецкая артиллерия замолчала, но вскоре возле Молотычей опять забухало, а потом началась и трескотня пулемётов.
Над окопами всё чаще взлетали осветительные ракеты, чтобы не прозевать врага.
Ближе к часу ночи, судя по звукам и вспышкам, бой стал перемещаться от села сюда, к холмам. И в какой-то момент неожиданно впереди появились быстро приближающиеся к позициям полка лучи света — включенные фары немецких танков. Их было примерно с дюжину пар.
Но до траншеи батальона этой ночью вражеская техника так и не добралась, потому что на неё обрушился огонь дивизионной артиллерии. Несколько танков загорелось, а остальные повернули обратно. Видимо, немецкие танкисты сочли благоразумным «не лезть на рожон».
— Тикають, падлюкы, — радостно пробасил возле уха Александра Гриша Гончаренко. — Обисралысь…
Он не договорил, потому что в небо с оглушительным рёвом начали взлетать огненные сгустки. Они вылетали один за другим откуда-то из тыла, прочерчивали ночную темноту длинными светящимися линиями и падали где-то далеко впереди. И там, где эти сгустки касались земли, тут же взметались яркие всполохи, и слышался гул взрывов. Зрелище ошеломляло и завораживало своей грозной красотой и мощью разрушительного огня.
— Мать честная, — восхищённо произнёс стоявший по другую сторону от Александра Петров. — Светопреставление…
Так близко, да ещё и ночью, они впервые видели действие гвардейских реактивных миномётов. Недаром советские воины с любовью окрестили их «катюшами». Немцы же дали этой системе своё, не менее громкое название — «орган Сталина»…
К двум часа ночи последние звуки сражения смолкли.
А в пять утра, едва рассвело, после короткого авианалёта немцы начали новую атаку. Всё видимое пространство заполнили боевые машины. Впереди наступали танки, и было их очень много — не меньше полусотни. Они действовали не спеша — сперва обстреливали позиции советской артиллерии и пехоты, и только потом перемещались дальше. Следом за танками двигались бронетранспортёры и грузовики, которые, подъехав поближе, высаживали пехоту…
Солнца на небе не было, оно заслонилось густой бело-серой пеленой облаков, словно не хотело смотреть на творящееся кровопролитие или боялось.
— Сколько же здесь уже народу положили, — качая головой, произнёс Воронин. — Хоть бы не зря.
— Не мелите ерунды, сержант. — Александр перешёл на «Вы», как делал всегда, когда хотел кого-то приструнить. — Если гибнут наши враги и горят их танки, значит, уже всё это не зря. Вам понятно?
— Понятно. — Воронин переменился в лице. — Я ж… не в том смысле.
— А я в том! — Александр взглянул на смутившегося сержанта и чуть смягчился. — Не сомневайся, Ваня. Мы их здесь расколошматим. Вот увидишь…
Он прошёлся по всему участку обороны взвода, подбадривая бойцов и проверяя их амуницию. Вроде бы, все пребывали в бодрости и нормальном самочувствии и были готовы к бою.
Пошёл второй час сражения. Несмотря на большие потери, немцы упрямо рвались к Молотычам, наступая вдоль грунтовой дороги, ведущей от Тёплого. Их танки, вздымая пыль, пёрли и пёрли, будто одержимые. Ворвавшись на позиции, они начинали утюжить окопы и давить людей.
В это время правее в поле зрения появилась ещё одна немецкая группировка, которая повела наступление прямо на склоны холмов, где занимал оборону Памирский полк. Было хорошо видно, что танки имеют разнообразный окрас. У одних он был просто защитно-зелёным, а корпуса других покрывали пятна всевозможных цветовых сочетаний. На бортах, кроме чёрно-белых крестов, виднелись какие-то жёлтые символы в виде стрелок с поперечными чёрточками.
Заговорили дивизионные пушки, за ними вступили в дело противотанковые ружья, ударили пулемёты.
В траншее с каждой минутой росло волнение. Все понимали, что бой неотвратим, и люди настраивали себя на него, как кто мог, готовились к смертельной схватке с врагом. Радовало то, что теперь, в отличие от мартовского боевого крещения, нет недостатка в патронах и боеприпасах. Почти у каждого при себе имелась противотанковая граната или «коктейль Молотова» — бутылка с зажигательной смесью. Так что танки было чем встречать.
Александр отдал фуражку своему заместителю и надел каску. И вовремя, потому что вокруг начали рваться немецкие снаряды и мины, обсыпая землёй и разя осколками.
— Спэкотно стае![43] — пригибаясь при очередном взрыве, крикнул Гончаренко. — А, товарыш командыр?
— Да, Гриша, жарковато.
— Ничого, зараз воны у нас сами пидсмажаться.[44]
— Поджарятся, Гриша, ещё как поджарятся…
Мощный заградительный огонь замедлил продвижение немецкой бронетехники и заставил залечь пехоту. Некоторые танки начали маневрировать и даже попятились назад. Но трём из них удалось преодолеть этот огневой заслон, и они быстро приближались, направляясь прямо на позиции батальона Шульженко. Это были длинноствольные Т-4, гусеницы которых наполовину защищали металлические экраны. Стальные махины ужасали одним только своим видом, а громкий лязг гусениц усиливал этот ужас. К тому же, чудовища изрыгали из себя пулемётный огонь, который не давал высовываться из окопов.
Но когда первый из танков приблизился метров на пятнадцать, в него полетела бутылка с зажигательной смесью, а следом за ней — вторая. Через несколько секунд его корпус уже был объят пламенем. И всё же танк добрался до траншеи, перевалил через неё, проехал ещё метров десять и только тогда остановился. Из открывшегося верхнего люка стали шустро выбираться похожие на чертей немецкие танкисты в чёрных комбинезонах и чёрных кепках. По ним открыли стрельбу. Двое из них были сразу убиты, не успев даже спрыгнуть на землю, и замертво покатились по броне. Остальные трое, кувыркнувшись, как циркачи, на землю, метнулись в разные стороны, словно испуганные зайцы, но далеко не убежали.
Второй танк был подбит сзади противотанковой гранатой, когда переехал окоп, и из него вылезли лишь три танкиста. Они подняли руки, и их взяли живыми.
А третью боевую махину постигла участь первой. Загоревшись от двух «коктейлей», танк остановился у самой траншеи. Его экипаж, выпрыгнув, побежал в сторону своих, но был уничтожен.
В этот напряжённый момент со стороны Ольховатки наперерез немецким танкам понеслись изящно-грозные «тридцатьчетвёрки» — примерно десятка два. Их появление на поле было встречено радостными криками сидевших в окопах пограничников и сразу изменило всю картину сражения. Вражеские «панцеры» попятились, отстреливаясь и оставляя на поле боя дымящиеся «туши» подбитых «сотоварищей». В цепях немецкой пехоты воцарилась сумятица — одна часть её залегла, а другая стала бегом отступать.
И тогда по траншее эхом прокатилась команда:
— В атаку! Вперёд!..
Видимо, команда эта была долгожданно-желанной, потому что все пограничники в ту же секунду дружно выпрыгнули из окопов и устремились на врага. Но до рукопашной схватки дело так и не дошло — немцы, почти не оказывая сопротивления, бросали оружие и поднимали руки.
Вскоре недобитые остатки вражеской бронетехники скрылись за горизонтом. Десятки танков и прочих боевых машин неподвижно застыли тёмными грудами мёртвого металла по всему видимому пространству. От вида этих поверженных стальных чудовищ вермахта в душе Александра окрепло волнительное предчувствие близкой победы…
Во время наступившего затишья Семён вспомнил своё Сухосолотино, которое сейчас находилось на южной стороне Курского выступа, практически в прифронтовой полосе. Он сильно сожалел о том, что за прошедшие три месяца, пока не было боёв, так и не сумел побывать в родном селе. Но что поделаешь, война есть война, и человек на ней не властен над собой — он подчиняется не желаниям, а уставам и приказам.
Впервые Семён понял, насколько ему дорога его малая родина, ещё на Памире, когда испытывал тоску по дому и всему тому, что было связано с детством. Теперь же тоска эта обострилась до предела. В последний месяц Сухосолотино часто снилось, а воспоминания стали навязчивыми, терзая душу.
Учась в школе, он узнал, что село возникло в середине восемнадцатого века и в ту пору входило в Обоянский уезд Белгородской губернии. В 1747 году, согласно ревизским сказкам, в селе Сухая Солоти-на числилась 31 семья со 181 душой мужского пола. Почти полностью село было казённым, то есть его жители в основном являлись государевыми крестьянами. И только лишь одна улица принадлежала некоему дворянину по фамилии Карамышев.
В 1905 году грянувшая в России революция не обошла стороной и Сухосолотино. В селе появился политический кружок, организованный из крестьян передовых взглядов учительницей местной школы Марией Соколовой. Спустя четыре года Соколову арестовали и сослали в Сибирь, откуда она вернулась в 1918-м, уже когда в селе была окончательно установлена советская власть. Во время Гражданской войны сухосолотинцы создали партизанский отряд в количестве 65 человек, который отправился на деникинский фронт.
В 1928 году в Сухосолотино был образован первый колхоз, получивший название «Красная Звезда». А уже в следующем году появился второй — «Первое мая». В 1930-м были созданы ещё три колхоза: «Комсомолец», «Победитель» и имени Молотова. А позже возник и шестой — «Весёлый».
В 1933-м, когда Семёну было одиннадцать лет, в село пришёл страшный голод. В какие-то дни есть совсем было нечего, и люди пухли и умирали в муках. Спасала тогда лебеда, из которой варили щи и пекли оладьи, добавляя в них крапиву и льняной жмых. Шли в пищу корни репейника и разный бурьян: клевер, лопух, одуванчик, подорожник, сныть. Сенька вместе с братьями часто ходил собирать эти травы по окрестным полям.
Много тогда померло в Сухосолотино людей, но каким-то чудом эта беда миновала семью Золотарёвых. Может быть, потому, что мать Семёна, Евгения Степановна, неустанно молилась, прося бога отвести напасть. Она всегда была набожной женщиной, хотя религия считалась постыдным пережитком. Сам Семён в бога не верил и, когда подрос, частенько упрекал мать за её «отсталость». Да и отец нет-нет да и выговаривал ей, чтобы не «дискредитировала» его как бригадира колхоза.
— Пойми ты, Женечка, нет никакого бога. Наука отрицает его существование.
Но она лишь качала головой и упрямо твердила своё:
— Да как же нет? Не могёт такого быть… Есть боженька на небе, и он всё видит…
А порой в душу Семёна вдруг закрадывалось сомнение, от которого ему делалось стыдно перед самим собой.
«А что, если, и в самом деле, есть на свете бог? Ведь бывает же в жизни что-то такое, чему нет объяснения. А может, это он и уберёг семью в голодное время?..»
В его памяти возник тот радостный день, когда он, Семён Золотарёв, был принят во Всесоюзную пионерскую организацию имени Ленина, и конопатая комсомолка Нюрка Руднева повязала ему на шею красный галстук.
— Носи, Сенька, и будь верен делу Ленина, — сказала она и пожала ему руку.
А потом он, вместе с ещё несколькими сухосолотинскими пацанами и девчонками, с волнением и дрожью в голосе произнёс слова торжественного обещания пионера.
— Я, юный пионер СССР, перед лицом товарищей торжественно обещаю, что буду твёрдо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира. Буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича, законы юных пионеров.
В тот момент его сердце готово было выпрыгнуть из груди…
«А я ведь здесь сейчас воюю и за своё село, — подумалось ему. — Да и каждый из нас воюет за свою деревню или за город, или даже за аул, как Ордалбай Джанабаев… А вместе мы воюем за наш огромный Советский Союз, в котором все народы равны… И при этом вовсе не важно, какой ты национальности, потому что важно совсем другое… Мы должны бить и гнать эту проклятую сволочь, которая припёрлась сюда и творит на нашей земле страшное зло. И если так выйдет, то не страшно и погибнуть ради этого…»
И ещё Семёну вспомнилось, как он, уже будучи постарше, пару раз приезжал со своим младшим братом Колькой в Белгород посмотреть первомайскую демонстрацию. Они стояли на обочине мощёной булыжником улицы и, открыв рты, глазели на проходившую мимо них колонну празднично одетых, улыбающихся людей, в руках которых были красные флаги, портреты Ленина и Сталина и транспаранты с разными лозунгами.
«Да здравствует солидарность международного пролетариата!»
«Трудом дело Ленина крепи!»
«Да здравствует единство и братство рабочих всех стран!»
Люди, идущие в колонне, ликовали, и это их ликование передавалось тем, кто стоял в стороне.
А после демонстрации они гуляли по городу, разглядывали витрины магазинов, и город казался им чем-то необыкновенным и наполненным всякими удивительными вещами. Играющий прямо на площади духовой оркестр, газетные киоски, торговые лотки со сладостями и красивыми открытками, множество извозчиков и, конечно же, машины, которые поражали больше всего.
От этих воспоминаний защемило в груди и сделалось душно, и, чтобы развеять эту тягостность, Семён закурил.
— Вот вам и братство рабочих, — произнёс он, глядя на плывущие по небу облака.
— Чего-чего? — подал голос дремавший рядом в окопе Винокуров. — Ты о чём это?
— Да, говорю, нам всё твердили про то, что пролетарии всего мира друг другу братья.
— Ну и? — Винокуров открыл глаза и смотрел на Семёна удивлённо.
— Как же тогда понять, что эти самые братья пошли за Гитлера и фашистов против нас? Где же солидарность? Почему немецкие рабочие не поднялись, все как один, против своего фашизма? Вместе бы Гитлера задавили, он бы и войну развязать не успел…
— Да хрен их знает, — подумав, ответил Винокуров. — Не поднялись чего-то… Как в плен кого возьмём, спросишь.
— Я ж немецкого не знаю.
— Так ты учи, Сеня. — Винокуров усмехнулся. — Попроси кого из разведроты, нехай поднатаскают тебя.
— Нет уж, Михал Ульяныч, лучше путь фрицы русский язык учат. — Семён со злостью затушил окурок о земляную стенку окопа. — А я у них потом по-русски спрошу. Пусть расскажут мне, паскуды, как они позволили, что Гитлер их всех в зверьё превратил.
По траншее подошёл Петров, который, после гибели сержанта Захара Тарасова, стал командиром третьего отделения, но явно скучал по своему бывшему и всякий раз норовил пообщаться с потапов-цами.
— Ну что, братцы, как настроение? — спросил он.
— Как на празднике, — устало ответил ему Винокуров. — Только баб не хватает.
— Ничего, как добьём немчуру, будут тебе и бабы, — вмешался в разговор Потапов. — А если в Берлине по случаю окажемся, то за какой-нибудь немочкой приударишь.
— А что, и приударю. — Петров обрадовано крякнул. — Вот сперва тут дело доделаем, а потом и на Берлин двинем. А вообще, сразу видно, что Рокоссовский — голова. Наших тут скопилось видимо-невидимо, а ведь в наступление пока не идём. Значит, ждём, когда немец выдохнется. Бережём свою силушку.
— Понятное дело, что командующим дурака не назначат, — резонно заметил Потапов.
— Хм… А в сорок первом тогда что ж? — Петров чертыхнулся. — Почему аж до Москвы наши драпали? Дураков назначали, что ль?
— А ты напиши письмо товарищу Сталину и спроси, — посоветовал Потапов. — Мол, как же так получилось, товарищ Сталин? Неужто вы дураков назначали?
По его лицу было непонятно, шутит он или говорит серьёзно.
Семёна этот разговор почему-то начал раздражать, хотя и его терзали точно такие же вопросы. Да что толку было сейчас об этом спорить. Всё равно уже ничего не исправишь.
— Шестой день напирают, а всё никак не выдохнутся, — сказал он.
— Ничё-ничё, Сеня, не робей. — Петров хлопнул его по плечу. — Скоро выдохнутся. Вот увидишь.
— Это сам Рокоссовский дядьке Степану доложил, — перевёл всё в шутку Потапов. — В секретном сообщении. Дядька Степан ведь большим начальником стал, аж отделением командует.
— Да иди ты! — огрызнулся Петров. — Пустобрёх!
— Ну-ну, не серчай, — примирительно произнёс Потапов. — Лучше давай покурим. — Он достал из кармана шаровар кисет с табаком. — Так и быть, я угощаю…
В полдень снова заработала немецкая артиллерия, обрабатывая окраины Молотычей и прилегающие с восточной стороны холмы. Тут же в небе появилась крупная «стая» «юнкерсов» и «мессершмиттов», которая свирепо набросилась на позиции батальонов, обороняющих высоты, забрасывая их бомбами и обстреливая из пулемётов.
Жуткое верещание пикирующих бомбардировщиков, свист падающих бомб и грохот взрывов — всё это буквально сводило с ума, заполняя душу страхом неотвратимости смерти. И невозможно уже было думать ни о чём другом, кроме одного:
«Сейчас эта бомба попадёт в меня!.. Вот сейчас!.. Если не эта, то следующая… И всё… Да и всех уже, наверно, накрыло…»
Наполовину засыпанный землёй, оглохший и почти одуревший, Семён свернулся на дне окопа калачиком и ждал, когда уже всему этому наступит конец…
Он не сразу понял, что кто-то трясёт его за плечо, а когда приподнял голову, то увидел рядом с собой чьи-то грязные, стоптанные солдатские сапоги. Инстинктивно встал, с трудом осознавая, что всё ещё жив. Перед ним был тоже живой Потапов, который внимательно смотрел на него и, судя по движениям рта, что-то говорил, только слов не было слышно.
Семён догадался, что сержант о чём-то спрашивает, и, на всякий случай, кивнул. Потапов осклабился и, пригнувшись, куда-то поспешил по траншее, и только после этого Семёну стало понятно, что больше никто не бомбит. А затем он увидел в небе удирающие немецкие самолёты и преследующие их «Яки», и проводил их взглядом, пока все они не скрылись из виду.
Минут через пятнадцать замолчали немецкие орудия, обстреливавшие Молотычи, и на поле появились танки и густые цепи пехоты. Началась новая атака.
Семён уже более-менее пришёл в себя, но в ушах ещё шумело, и слышал он плохо. Теперь даже казалось странным, что всего лишь несколько минут назад он практически смирился со своей неминуемой гибелью.
— Нет, костлявая, погоди пока, мы ещё поживём, — со злой усмешкой произнёс он, прислушиваясь к собственному голосу, звучавшему как-то неестественно гулко. — Да уж, паря, ну и испугался же ты. Ай-яй-яй… Не хорошо…
Ещё на рассвете, когда окапывались, он обратил внимание на одиноко растущую на склоне могучую ветлу с раскидистым стволом. Похожая на неё росла неподалёку от дома Золотарёвых в Сухосолотино. Семён, когда ему было тринадцать лет, сам смастерил из трухлявого полена дуплянку и привязал её к стволу ветлы. Потом каждый год в дуплянке селились мухоловки или синички.
И теперь он нет-нет да бросал взгляд на эту ветлу, которая стала для него родимой и близкой, напоминая об ушедшем детстве и отчем доме.
— Опять попёрли, мать их!.. — выругался стоявший рядом Винокуров. — Вот немчура упёртая. Сколько уже их тут положили, а они всё лезут и лезут.
— Они, Михал Ульяныч, никак не желают признать, что ни хрена у них тут не выходит, — весело сказал Потапов. — Хотя чуют, что уже обделались по полной, вот и бесятся.
— Ничего, скоро мы на этих бешеных собак намордники наденем, — процедил сквозь зубы Винокуров. — А их Гитлера посадим в клетку и будем всему миру показывать…
В этот раз немцы избрали иную тактику. Их танки двигались на небольшой скорости, чтобы не отрываться от пехоты, которая наступала короткими перебежками. Солдаты в форме мышиного цвета пробегали метров тридцать-сорок и ложились, а примерно через полминуты вскакивали и преодолевали бегом очередной отрезок поля. Также было видно перемещающиеся позади цепей миномётные расчёты, которые периодически открывали огонь.
— Грамотно действуют, уроды, — не то восхитился, не то выругался Потапов. — Как на учениях. Ни-чё-ничё, щас мы им всыплем по первое число…
Его слова тут же нашли подтверждение. От попадания снаряда загорелся один танк, потом ещё один, за ним — третий… Артиллеристы делали своё дело добросовестно, как положено, за что им было большое спасибо. Минут через двадцать уже горело не меньше десятка фашистских «панцеров». Но остальные продолжали неторопливо продвигаться дальше, обстреливая позиции артиллерии и те огневые точки, откуда били бронебойщики.
Медленно, но уверенно расстояние между противниками уменьшалось, и когда оно сократилось до сотни метров, танки резко рванули вперёд.
В отличие от утра, теперь восемь боевых машин достигли окопов и принялись их утюжить. В танки со всех сторон полетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью, и через считанные секунды пять танков были выведены из строя.
— Повезло кому-то! — Винокуров сокрушённо ударил кулаком по брустверу окопа. — Получат денежки.
— Какие денежки? — не понял Семён.
— Как это какие? Ты что, Сеня, забыл про приказ товарища Сталина о поощрении за уничтоженные танки? Тысяча целковых[45] за один! Это тебе не хухры-мухры.
— Михаил Ульяныч, как ты можешь сейчас о деньгах думать? — Семён даже растерялся от таких слов товарища.
— Потому что у меня семья дома. Жена и сын растёт. Я прежде всего о них думаю.
— Ну ты и мещанин.
— Ничего я не мещанин! — В голосе Винокурова мелькнула обида. — Молодой ты ещё, Сеня. Вот будет у тебя своя семья, тогда сам поймёшь…
Три уцелевших танка повернули вправо и зашли в тыл одной из артиллерийских батарей.
Семён увидел, что расчёты не успели развернуть свои орудия, и танки, ворвавшись на позицию батареи, стали давить пушки и тех, кто находился возле них. Смотреть на это душераздирающее зрелище было невыносимо тяжело — всё внутри переворачивалось, и кулаки сжимались в бессильной ярости.
— Ну как же вы так, мужики? Как же так? — шептал Семён, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Что же вы?..
Уничтожив батарею, танки направились в сторону села, но по пути всё-таки были подбиты. Танкисты, выбравшись из своих машин, подняли руки, желая остаться в живых, но всех их безжалостно перестреляли в отместку за артиллеристов.
Между тем, остальные немецкие танки остановились, и вперёд огромной «мышиной» стаей бросилась вражеская пехота. Это уже походило на отчаянную попытку любой ценой добиться хоть каких-то результатов, хотя бы как-то закрепиться на высотах.
Но опять у фрицев ничего не вышло. Навстречу им поднялись батальоны 162-й дивизии и бросились в рукопашную схватку, обуянные яростью и желанием сокрушить врага. На головах у многих пограничников были надеты родные сине-зелёные фуражки, от вида которых в рядах неприятеля началось смятение, местами переросшее в панику и бегство. А те немцы, что всё же вступили в драку, очень быстро были перемолоты в этой дикой человеческой мясорубке.
Правда, батальон Шульженко оказался на краю рукопашной и большей частью остался не у дел — в том числе и рота Васильева, находившаяся на правом фланге.
Немцы отошли, и над равниной на какое-то время повисла тишина, которая казалась слишком неестественной. Но около четырёх часов дня враг, видимо, подтянув резервы, пошёл в новое наступление. Десятки танков, самоходок и бронетранспортёров заполонили равнину. Одновременно появились самолёты, и с неба опять полился железно-огненный дождь.
Семён скорчился на дне окопа и с трепетом слушал убийственную музыку «оркестра войны». Только в этом оркестре вместо музыкантов «играли» танки,
самолёты и пушки, а вместо музыкальных инструментов звучали бомбы, снаряды и мины. От этой «музыки» всё вокруг ходило ходуном, выло, свистело, взрывалось и горело. И, конечно уж, никто не аплодировал такой «игре»…
Когда бомбёжка закончилась, он осторожно выглянул из своего укрытия и окинул взором равнину. Немцы обходили высоты с запада, пытаясь прорваться в Молотычи, и полк снова оставался в стороне от основного сражения.
— Да что ж мы как прокажённые какие-то! — Раздался рядом возмущённый возглас Потапова. — Никак нам повоевать не дают.
— Не горюй, Василий, ещё навоюешься, — ответил ему Винокуров. — Ещё хлебнём мы лиха на этой войне.
— Как-то уж шибко мрачно ты говоришь, Михал Ульяныч. — Потапов осклабился. — О хорошем надо думать, о том, что после победы будешь делать.
— Да что толку думать, Вася. Как говорится, человек предполагает, а бог располагает.
— Бога ведь нет! Или ты верить начал?
— На войне и в бога, и в чёрта поверишь, коль прижмёт, — задумчиво сказал Винокуров.
— Не знаю, не знаю. — Сержант покачал головой. — Если бога нет, то как в него верить?..
Семён взглянул на одинокую ветлу и увидел, что одна из крупных нижних веток дерева переломилась от попадания осколка и безвольно повисла, точно перебитая рука у человека.
«Ну, вот и тебя, голубушка, ранило в этой чёртовой свистопляске, — с грустью подумал он. — И ты страдаешь от этой проклятой войны…»
Артиллерия и в этот раз достойно встретила фашистские танки, превращая их в груды искорёженного металла, который никогда уже никому не принесёт смерть. А позже из села появились Т-34 и отважно вступили в бой, постоянно маневрируя и умело прячась за подбитыми нашими и чужими бронемашинами. Но в густом дыму было трудно разглядеть все подробности битвы, длившейся не меньше часа.
Ближе к вечеру немцы, понеся большие потери, вновь откатились на свои позиции, так и не добившись какого-то значительного успеха…
Этот день стал решающим и переломным во всём сражении на северном фасе Курской дуги. 11 июля враг уже практически не пытался атаковать и в основном производил перегруппировку своих сил. Вместо наступления на Курск немецкие танки, артиллерия и пехота стали откатываться в направлении Орла и готовились перейти к обороне…
В сражении на Соборовском поле и на подступах к Тепловским высотам советские воины проявили невиданное мужество и высочайший героизм. В течение семи дней, с 5 по 11 июля, войска Центрального фронта обескровили армию Моделя и сорвали его планы. На Ольховатском хребте, так же, как и на Прохоровском поле, в июле 1943 года Красная армия окончательно сломала хребет военной машине фашистской Германии…