Из оперативной сводки Совинформбюро[46]от 15 июля 1943 года
«На ОРЛОВСКО-КУРСКОМ направлении наши войска вели атаки против перешедшего к обороне противника».
15 июля 1943 года, Курская область.
Взгорок, на котором занял позицию взвод, представлял собой целину, заросшую высокой травой и редкими кустами. Быстро оценив местность в тактическом смысле, Александр указал пулемётчику место для огневой точки и дал всем команду окапываться. Сам он тоже стал копать себе окоп прихваченной у убитого немца пехотной лопаткой. Ею же он рассчитывал, в случае чего, воспользоваться и в рукопашном бою. Сначала в погранотряде, а потом в Высшей пограничной школе владение этим видом холодного оружия входило в обязательную программу занятий, и Александр владел лопаткой очень даже прилично.
Со слоем дёрна пришлось повозиться, но дальше дело пошло веселей — земля была достаточно рыхлой и легко поддавалась хорошо заточенному стальному лезвию трофея.
— Товарищ лейтенант! — крикнул Потапов, копавший неподалёку. — Не повезло нам, да? Батальон будет Самодуровку брать, а мы тут просидим на задках.
— Что поделаешь, Вася. Не всем же героями быть. Кто-то должен и фланги прикрывать.
— Всё равно обидно. Хочется немца мутузить.
— Ещё намутузишься, — отмахнулся Александр. — Копай пока.
Впереди и справа от позиции взвода стояла густая, высокая рожь, местами выгоревшая и замятая гусеницами, колёсами и ногами. Где-то в этой ржи, судя по карте, прятался овраг, по которому немцы могли незаметно подобраться и неожиданно напасть, застать взвод врасплох. Такая вероятность вызывала в душе Александра тревогу. Поэтому нужно было принять меры к тому, чтобы её предотвратить.
— Патрикеев и Сайфулин, ко мне!
Названные им бойцы подбежали, пригибаясь, и упали на землю рядом с командиром. Пётр Патрикеев, отлежавшись в госпитале после мартовского ранения, вернулся в родной взвод вполне здоровым и бодрым и вновь получил в руки ППШ, из которого отлично умел стрелять. Перед самой Курской битвой Пётр отметил свой двадцать первый год жизни. Родом он был из Запорожской области, где до призыва в армию трудился в колхозе.
— Ставлю вам задачу. Выдвигаетесь вперёд, находите овраг и занимаете оборону на его краю с этой стороны. Ведёте наблюдение с целью не допустить скрытного подхода врага. В случае его обнаружения открываете огонь и сразу отступаете к позиции взвода. Задача ясна?
— Так точно! — хором ответили Сайфулин и Патрикеев.
— Смотрите… аккуратно там. На рожон не лезьте. Шибко не геройствуйте. — Александр внимательно оглядел рядовых. — Гранаты есть?
— Имеются. — Патрикеев хлопнул рукой по висевшей на ремне гранатной сумке. — Пара лимонок.
— И у мена одын есть. — Сайфулин ощерился, показав крепкие зубы.
— Ну всё, по коням! Ещё раз повторяю, на рожон не лезьте.
— Да поняли мы. — Патрикеев тоже улыбнулся, но улыбка у него получилась грустной. — Не волнуйтесь, товарищ командир, не подведём.
Тут же оба, прихватив свои вещмешки, скрылись в ржаных зарослях. Проводив бойцов взглядом, Александр вдруг ощутил на сердце какую-то необъяснимую тяжесть. Такого с ним никогда ещё не было.
— Ничего, всё будет хорошо, — пробормотал он себе под нос. — Главное, не думать о плохом.
Со стороны Самодуровки раздалась яростная пулемётно-ружейная пальба, говорящая о том, что батальон пошёл в наступление. Немного послушав привычные уху звуки войны, Александр продолжил рыть окоп. Это занятие хорошо успокаивало и отгоняло мрачные мысли, упорно норовившие прижиться в голове.
И всё-таки размышления о смерти полностью его не оставили.
«Конечно, помирать не очень охота, но рано или поздно так и так придётся. И лучше уж тогда не чахнуть от какой-нибудь болезни, а помереть красиво — геройски погибнуть за Родину…»
Он грустно усмехнулся.
«Главное, оставить после себя на земле какой-то след, чтобы люди добрым словом хоть изредка поминали. Только вот… какой след я оставлю и кто меня вспомнит?..»
Александр, озадаченный этим непростым вопросом, почесал затылок.
«Был агрономом, потом служил… Ну, если погибну, может быть, в Лиховке или в Бахты кто-то и вспомнит… Вроде бы, никому ни разу подлости не сделал, а многим и помогал. Но даже если все меня забудут, ничего страшного. Главное, знать, за что ты на смерть идёшь… А я иду за свой советский народ! За женщин, стариков и детей… за всех тех, кто будет жить дальше в нашей стране и делать в ней жизнь человека всё лучше и лучше. За наш народ можно и умереть, потому что он многострадальный и героический. На его долю постоянно какие-то беды и испытания выпадают, а он всё не сгибается и дух свой сохраняет. Любой другой народ не выдержит то, что наш выдерживает…»
Ободрённый собственными раздумьями, он стал копать живее.
Подул свежий ветерок, и по небу с запада поплыли густые облака, вселяя надежду на то, что день будет не очень солнечным. Июльская жара выматывала людей, отнимая у них силы, которые нужны были в бою. И не радовало даже то, что и враг изнывал от этого солнцепёка, и ему тоже было нелегко. Хотелось прохлады…
Семён оказался почти на самом краю правого фланга позиции взвода. Правее него окапывался один только Ильяс Давлетгиреев, а дальше вправо простиралось поле ржи, истерзанное сражением.
Окоп уже позволял стрелять с колена, когда на подступах к Самодуровке начался сильный бой. Семён почувствовал огромное желание оказаться там, чтобы вместе со всем батальоном идти в атаку и выбивать ненавистного врага из села со смешным названием. Но как бы оно не называлось, его всё равно требовалось освободить, потому что это было своё, русское село, которое уже слишком настрадалось и сейчас беззвучно умоляло о скорейшем избавлении от невыносимых мук оккупации.
Семён быстро продолжал углубляться в мягкую курскую землю, временами бросая взоры окрест себя. Он, конечно, сильно сомневался в том, что немцы могут предпринять обходной манёвр, но, на всякий случай, старался не терять бдительности. Мало ли… А вдруг-таки фрицы решат устроить подлянку? Ведь если с этой высотки неожиданно атаковать батальон с фланга и с тыла, то можно нанести ему весомые потери.
Пока он копал, опять накатили воспоминания. Но теперь в памяти возникали картины из его службы на Памире: старая мургабская крепость, в которой находилась комендатура, мрачные, лысые горные вершины, пасущиеся на склонах яки, извилистые тропы ущелий, кибитки пастухов-киргизов, товарищи по службе… Вспомнились погибшие: политрук Нарожный, Лёха Скворцов, другие пограничники… Всё это бередило душу, ввергало её в уныние…
Природа тоже явно хандрила. Небо уже почти полностью затянули облака, которые того и гляди могли обернуться тучами. Впрочем, это даже было хорошо, потому что жара уже осточертела даже тем, кто был родом из южных республик или прожил там многие годы.
Семён воткнул лопатку в бруствер окопа и сделал несколько глотков из фляги. Пару минут посидел, отдыхая и глядя, как копают его товарищи.
— Золотарёв, не расслабляйся! — крикнул ему лейтенант. — Копай, пока есть время. Глубже выкопаешь, целее будешь.
— Да не полезут они сюда! — опять подал голос Потапов. — Им бы хоть село удержать подольше. Тут уж не до контратаки.
— Даже если они и не думают соваться, позиция должна быть оборудована по всем требованиям! — раздражённо ответил Романцов. — Что тебе, Вася, неясно?
— Да ясно мне, ясно, товарищ лейтенант. — Потапов придал голосу нотки обиды. — Мне-то что? Я копаю. Надо так надо.
— Вот и копай!..
Усмехнувшись, Семён поплевал на ладони и вновь взялся за лопатку.
— Кончица вайна, Сэня, я тэбя приглашу к сэбэ в сэло, — заговорил Ильяс. — Тэбэ у нас панравица. Будым кушать барашка…
— Ну а ты ко мне приезжай, Ильюха. Мама щи сварит или уху. Она у меня мастерица в готовке.
А пироги знаешь какие печёт? Пальчики оближешь! С рыбой или курятиной… Особенно вкусная у неё получается кулебяка.
— Эта што такое? — Ильяс перестал копать и посмотрел подозрительно.
— Кулебяка! — Семён засмеялся. — Пирог такой. У него внутри несколько видов фарша, которые разделены между собой слоями теста.
— А, панымаю. — Ильяс улыбнулся и, крякнув, ускорил работу. — У нас тожэ ест такой пырог. Чуда называэца. Тока эта дагистанский блудо… Туда ложут бараныну или гавядыну… Можна и курыцу… Ышо ложут арэхи, фасол, сыр, твораг, зелэн разную… Вкусна!.. А мы, чеченцы, дэлаем лэпёшку с сыром внутры… Тожи вкусна…
— А ещё мама хорошо готовит расстегай, — послушав, продолжил Семён.
— Каво растэгай? — опять не понял чеченец.
— Это тоже пирог, только небольшой. С мясом или рыбой. А можно и с грибами.
— Э, вы, русские, как напридумаэтэ…
Договорить они не успели. Впереди заговорили автоматы. Сначала — наш ППШ, а вслед за ним и немецкие.
— Полезли-таки, мать их! — сразу сообразил Потапов. — Вот суки!
— Взвод, к бою! — Мгновенно среагировал лейтенант. — Стрелять по моей команде!
Семён отбросил лопатку и, схватив винтовку, присел в окопе на колено, вытащил из поясной сумки гранату и положил её рядом с собой на краю бруствера. Его охватило странное состояние, в котором время будто бы замедлило своё течение, а зрение и слух резко обострились. В этом состоянии Семён вдруг отчётливо услышал, как похрустывают и шелестят стебли ржи, раздвигаемые и сминаемые чьими-то руками и телами. Этот хруст и шелест делались всё отчётливей и отчётливей, определённо приближаясь с правой стороны.
— Кажись, ползут, — произнёс чей-то знакомый голос, и с запозданием Семёну стало ясно, что голос этот принадлежал ему самому.
Краем глаза он увидел, как лейтенант привстал и с размаху что-то метнул в ту сторону, откуда чудилось движение. А через пару секунд над рожью взметнулся клуб чёрного дыма. Этот взрыв показался Семёну каким-то мистическим, поскольку сразу вслед за ним, словно из-под земли, появились зловещие, тёмные силуэты врагов. Их было много — по крайней мере, не меньше полусотни.
— Огонь! — раздался как будто с неба неестественно зычный голос лейтенанта.
Взвод тут же отреагировал на крик командира дружной пальбой. Семён тоже вскинул СВТ, быстро прицелился в одного из этих «тёмных» и выстрелил. Силуэт тут же канул обратно в рожь, но было неясно, сражён он или просто залёг, затаился. Семён повторил свои действия, и ещё один силуэт пропал из поля зрения.
Другие пограничники также усердно и успешно трудились над уменьшением числа «тёмных». И всё же те неотвратимо приближались, продолжали наступать, несмотря на то, что многие из них уже не поднимались из ржи.
Семён бросил во врагов «лимонку», а следом за ним — ещё кто-то. «Тёмные» в ответ швырнули несколько гранат с длинными деревянными ручками. Где-то рядом рвануло, потом опять и опять. Раздался чей-то истошный вопль, от которого Семёна бросило в дрожь, потому что это был вопль искалеченного и предчувствующего смерть человека.
«Тёмные» маячили уже рядом, в каких-нибудь двух десятках метров, когда их начал косить длинными очередями из пулемёта Иван Какорин, и только тогда они остановились и залегли, огрызаясь огнём.
Несколько минут шла яростная перестрелка, а потом Ильяс передал, что сейчас по команде командира все должны броситься в атаку.
Семён напрягся, ожидая этого момента и крепко сжимая в руках винтовку. От напряжения он даже явственно ощутил, как где-то внутри организма тикают секунды, отсчитывая время жизни — одна, вторая, третья…
— Взвод… в атаку! — наконец донеслось до него словно из какой-то другой реальности.
И взвод поднялся и бешено ринулся на врага, ощетинившись штыками, сверкающими в солнечных лучах. На головах пограничников были надеты сине-зелёные фуражки, обозначающие, что битва будет смертельной и беспощадной.
Всё произошло настолько быстро, что немцы даже не успели оказать организованного сопротивления. Пограничники мгновенно сблизились с противником и стали колоть штыками и бить прикладами. Это больше походило на жуткую, кровавую бойню.
Семён своим штыком тоже сеял смерть во вражеских рядах. Проткнул одного фрица, за ним — второго. Не задерживаясь, бросился на третьего. Тот поднял руки и что-то заорал, дико выпучив глаза, но удар прикладом по голове оборвал его крик.
Буквально через считанные секунды немцы в панике обратились в бегство и бесследно растворились в ржаных зарослях. Возникло даже ощущение, будто их не было и вовсе, и весь этот кошмар Семёну лишь померещился. И только разбросанные по полю вражеские трупы свидетельствовали о том, что бой произошёл на самом деле…
Едва гитлеровцы отступили, Александр пробежал по позиции взвода, чтобы узнать потери. В душе он надеялся, что обошлось без убитых, но, конечно, это была призрачная надежда, поскольку бой был хоть и скоротечным, но жарким.
Так оно и оказалось, недосчитался троих: Григория Амельченкова, орловчанина Миши Дятлова и Николая Новосельцева. Смерть каждого из них отозвалась ноющей болью в сердце, ведь каждый был ему хорошо знаком и дорог. Но всё же больше всех пожалел Дятлова, который из этих троих был самым молодым — не дожил даже до своего двадцать первого года.
Оставалась пока неясной судьба Патрикеева и Сайфулина, и её срочно требовалось выяснить.
— Потапов, Винокуров, Давлетгиреев! За мной! Остальным продолжать окапываться! Гончаренко — за старшего!..
Он бежал в полный рост, не думая о возможной опасности и засаде, но в то же время был готов в любую секунду встретиться лицом к лицу с врагом, вцепиться в этого врага и люто его убивать.
Наконец, достигли края оврага и практически сразу наткнулись на своих. Патрикеев был мёртв — он лежал на спине с закрытыми глазами, и его тело буквально изрешетили пули. Досталось и его ППШ — приклад в двух местах расщепило.
Сайфулин оказался жив, но был без сознания. Его сильно посекло осколками гранаты, и Рахман потерял много крови.
Потапов тут же достал откуда-то бинт и стал перевязывать раненого. Сайфулин открыл глаза и мутным взором посмотрел на Александра, что-то пробормотал по-татарски и опять отключился.
— Ильяс и Миша, вы тащите Рахмана. Я понесу убитого, а ты, Вася, бери автомат и прикрывай нас. Всё, по коням!..
Александр опустился на колени перед Патрикеевым, бережно взвалил его себе на правое плечо, рывком поднялся на ноги и понёс свою страшную ношу.
Таким образом они почти добрались до окопов взвода, когда сзади по ним начали стрелять, и вокруг зловеще засвистели пули.
— Бегом! — скомандовал Александр и сам побежал.
Потапов открыл ответный огонь, пятясь и закрывая собой товарищей.
Окоп был уже в паре метров, когда в левое плечо что-то сильно ударило, едва не сбив Александра с ног. Он преодолел эти два метра двумя прыжками и, скатившись вместе с ношей на дно окопа, положил убитого рядом с собой. Только после этого ощутил в плече дикую тупую боль, от которой аж затошнило и потемнело в глазах.
— Товарищ лейтенант, у вас кровь. Вы ранены?
Александру потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что перед ним сидит на корточках сержант Воронин и обеспокоено вглядывается в его лицо.
— Кажется, зацепило, Ваня, — с трудом произнёс Александр. — Перевяжи плечо…
Сержант куда-то исчез, но быстро вернулся и, отрезав чёрным ножом окровавленный рукав гимнастёрки командира, стал туго пеленать бинтом простреленную руку.
Тем временем вокруг опять закипел бой.
— Снова полезли? — спросил Александр, скрипя зубами от боли.
— Полезли, товарищ лейтенант. Полезли. — Воронин сделал узел. — Подвязать?
— Не надо. — Александр попробовал пошевелить рукой и застонал, но зато с радостью отметил, что конечность худо-бедно работает. — Вроде, кость цела. Ничего, сейчас боль немного утихнет, и порядок.
— Может, спирту? — предложил сержант.
— Спирту? — Александр несколько секунд поразмышлял и решил, что пара глотков не помешает. — Давай.
Воронин опять исчез и на этот раз вернулся с фляжкой.
— От боли само то, — с улыбкой сказал он, отвинчивая крышку.
— Само то, — передразнил его Александр и дважды приложился к фляжке.
«Огненная жидкость» немедля оказала «лекарственное» действие — боль отодвинулась на второй план, и мысли в голове немного прояснились.
Отдав Воронину фляжку, он приподнялся и выглянул из-за бруствера, оценивая обстановку. Сразу понял, что ситуация сложилась серьезная — противник насел на взвод с двух сторон и уже опасно приблизился. Судя по всему, гитлеровцы были решительно настроены на захват высоты и пёрли вперёд, не считаясь с потерями.
«Не меньше роты, — прикинул Александр. — Да, тяжко нам придётся… А может, отдать им, к едрене фене, эту высотку? Отойти к батальону, а потом, с подкреплением, отбить её? В конце концов, силы слишком неравны. Мы и так вон уже сколько немчуры положили… Десятка три-четыре… Никто нам не ставил задачу стоять здесь насмерть… На исход всей битвы эта высота всё равно не повлияет, зато людей сохраню…»
Он представил, как появляется перед ротным и докладывает ему о том, что оставил занимаемую высоту… «под натиском превосходящих сил противника», представил лицо Васильева, слушающего такой «доклад»… Как после этого ротный будет относиться к нему? А политрук Утенин, обещавший принять его в партию? А комбат и командир полка? Да и другие офицеры?.. Да и сможет ли он сам потом нормально чувствовать себя рядом с ними?..
«Нет, Санёк, отступить отсюда мы не имеем никакого морального права!.. Никакого!.. Сейчас здесь, по сути, проходит наша граница, и мы должны охранять её, чтобы через неё не прошла ни одна фашистская сволочь! И никак по-другому…»
Он стал стрелять из ТТ практически не целясь, как учили в Высшей пограничной школе. И каждый раз попадал! Один выстрел — один уничтоженный враг!..
Одним движением пальца сбросив опустевший магазин, быстро вставил второй и выпустил его сразу весь, патрон за патроном. Затем Александр спрятал пистолет в кобуру и, схватив трофейную лопатку поднялся из окопа навстречу врагу.
— За Родину! За Сталина!..
Страха он совсем не ощущал, потому что бояться этих сволочей было стыдно. Да, они могли сейчас легко убить его, но он их всё равно ничуть не боялся, потому что они были недостойны его страха. Он чувствовал к ним только презрение и ненависть!
В этот момент Александр вдруг представил себя былинным русским богатырём, одним из тех, о которых слышал в малолетстве от своего деда Игната. И теперь он уже стал не просто командиром взвода, а защитником всей Руси, над которой глумится, куражась, проклятая нечисть. И ему нужно эту нечисть одолеть, расчистить от неё родную землю-матушку. И не смеет он дрогнуть перед этой нечистью, хоть и много её тут собралось, иначе некому тогда вообще будет защитить родные русские поля и леса, города и сёла.
И тут словно некая высшая, небесная сила вошла в него, и Александр действительно почувствовал себя могучим богатырём, способным сокрушить бессчётные орды врагов, и начал крушить их своей лопаткой, как мечом-кладенцом. Его руками и ногами управляли инстинкты и рефлексы, заложенные в тренировках и предыдущих рукопашных схватках. Тело словно зажило самостоятельной жизнью, совершая нужные ему движения.
Рубанул по горлу одного немца, потом всадил лезвие лопатки глубоко в лицо второму, и тот заверещал не по-человечески, будто какое-то животное перед смертью.
В то же время он каким-то невероятным образом успевал обозревать всё поле боя. Хорошо видел, как упал, простреленный автоматной очередью, Ордал-бай Джанабаев, и как схватился за распоротый немецким штыком живот Гриша Гончаренко, который успел перед этим уложить «чёрным» ножом пару фашистов.
Вообще каждый из пограничников дрался неистово и бесстрашно, будто все они, как и Александр, обрели великую силу
Сержант Воронин тоже сражался с ножом в руках. Он напал сразу на двух немцев и тут же уложил одного из них ударом в печень. Второй в ужасе выпучил глаза и, забыв про автомат, попятился, закричав:
— Das ist Magie! Schwarz Messer![47]
Воронин не дал ему убежать, всадив нож прямо в сердце.
Но тут третий немец нанёс сержанту предательский удар в спину, и Иван сам упал на поверженного врага, и кровь их смешалась на земле, и оба они так и остались лежать, похожие на обнявшихся друзей.
Александр прыгнул на немца, который только что убил хорошего орловского парня Ваню Воронина, и перебил ему лопаткой шею, отомстив за сержанта.
А в следующую секунду он увидел метрах в десяти перед собой огненные вспышки автоматной очереди и бросился прямо на них, чтобы защитить от этих смертельных вспышек своих бойцов. Он вспомнил те движения, которые совершал младший лейтенант милиции Пужай-Череда, когда бежал к избе, где засели дезертиры, и стал повторять их.
Пули засвистели справа и слева, и этот свист говорил о том, что смерть витает где-то рядом. И одна из этих подлых пуль попала в него, сильно ударив в грудь. Но Александр всё же сделал последние шаги и, выбив из рук немца автомат, рубанул по сытой, холёной роже ненавистного врага. Брызнула кровь, и гитлеровец с воплем схватился за своё разрубленное наискось лицо, и Александр опять ударил его — в горло, и вопль перерос в хрип и бульканье, означавшие близкую гибель…
После этого невыносимая, давящая боль разлилась по его груди, мешая двигаться и даже дышать, и сознание стало куда-то проваливаться. А потом он почувствовал, как несколько крепких рук подняли его непослушное тело и понесли.
— Товарищ командир, атака отбита, — доложил ему на ходу чей-то знакомый голос, но Александр никак не мог вспомнить, чей именно.
Его аккуратно положили на землю. Сознание немного прояснилось, и он увидел над собой лица своих пограничников: Потапова, Золотарёва, Давлетгиреева, Сегалова… Ему захотелось сказать им что-то ободряющее, что-то такое, что укрепило бы их дух и силы.
Он вспомнил ту мысль, что пришла ему в голову перед этой немецкой атакой.
— Мужики… сейчас здесь наша граница… и мы… должны её охранять…
Он хотел ещё что-нибудь добавить, но не смог, потому что боль вновь разлилась по всему телу обжигающей, душной волной, и эта волна накрыла его с головой, и из неё уже невозможно было вынырнуть…
Стало темно, тихо и пусто — весь мир исчез вместе со всеми его красками и звуками. И не было ничего! Но затем откуда-то сверху на Александра полился ослепительно яркий, тёплый и ласковый свет, и он каким-то неведомым чувством уловил, что за этим светом находится кто-то бесконечно большой, неизмеримо сильный и безмерно любящий. И этот КТО-ТО ждёт его, Александра Романцова, чтобы принять как самого любимого сына.
Он ощутил необыкновенную лёгкость, как будто на него перестало действовать земное тяготение, а вместе с этой лёгкостью — неимоверное желание взлететь, подняться высоко-высоко увидеть сверху все бесчисленные красоты планеты.
И он действительно стал подниматься над землёй, и чем выше взлетал, тем больше пространства охватывал его взгляд. Сначала он увидел высотку, которую оборонял взвод, и подбирающихся к ней немцев, увидел себя, неподвижно лежащего на земле, и своих бойцов — тех, что уже полегли на этом взгорке, и тех, кто был ещё жив и продолжал держать оборону. А потом его взору открылось всё поле, по которому батальон наступал на Самодуровку, и Александру вдруг непонятно каким образом стало известно, что сегодня село будет освобождено. А ещё он уже точно знал, что дивизия продолжит наступление и погонит немцев на запад, освобождая советскую землю, а примерно через два года закончится эта страшная война, и закончится она победой Красной армии…
Он поднялся уже так высоко, что видел весь Советский Союз, распростёршийся на тысячи километров до самого Тихого Океана — все его равнины и горы, реки и озёра, леса и поля. Многие города страны сейчас лежали в руинах, изувеченные войной и почти что безжизненные, но Александр теперь знал, что пройдёт время, и они возродятся и станут ещё краше, чем были прежде, и в них опять забурлит жизнь — мирная и счастливая…
А незримый воздушный поток возносил его всё выше и выше, прямо туда, откуда исходил свет, и Александр уже знал, что за этим светом его с нетерпением ждут отец и братья…
Потапов закрыл лейтенанту глаза и заскрежетал зубами от злости и бессилия. Лицо Романцова было умиротворённым, как у человека, выполнившего до конца какое-то очень важное, необычайно трудное дело и довольного результатом своей работы.
— Суки, они ответят за него! — хрипло произнёс Потапов.
— Атамстым за камандыра! — добавил Ильяс Давлетгиреев. — Всэх их будым убыват… всэх… — Он покачал головой и что-то забубнил на чеченском языке.
Семён тоже мысленно пообещал мстить фашистам за своего командира и за всех погибших товарищей.
— Как старший по званию, принимаю на себя командование взводом, — строго сказал Потапов. — Все слышали последние слова лейтенанта? Сейчас здесь наша граница, и мы должны её охранять… чтобы ни одна сволочь её не пересекла. Ни одна! Так что будем держать этот рубеж до подхода подкрепления… или до последней капли крови. Или у кого-то есть другие предложения?
— Других предложений нет, — раздался из-за спины Семёна голос Петрова. — Да и не может быть.
Романцова опустили на дно окопа и накрыли его лицо пограничной фуражкой. Затем все оставшиеся в живых заняли на взгорке круговую оборону и продолжили окапываться.
Семён опять вспомнил строки из стихотворения Симонова «Убей его», от которых в его душе всё переворачивалось, наполняясь гневом и ненавистью.
«Чтобы немцы её живьём
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли её втроём
Обнажённую на полу,
Чтоб досталось трём этим псам,
В стонах, в ненависти, в крови,
Всё, что свято берёг ты сам,
Всею силой мужской любви…»
Вот и сейчас он ощутил неистовое желание уничтожать проклятых «псов»,
«И пока его не убил,
То молчи о своей любви —
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей Родиной не зови…»
— Убивать их, гадов! Убивать нещадно! Убивать как бешеных зверей… — бормотал Семён, копая как можно быстрей…
Передышка оказалась короткой. В воздухе засвистели мины, и Семён опять вжался в дно окопа, уже не веря, что уцелеет. Но он и в этот раз остался жив! Его почти полностью засыпало землёй, но зато ни одна мина не попала в него, и ни один осколок не зацепил.
Вокруг было тихо. Семён встал, сбрасывая с себя земляные комья, и, пригибаясь, пошёл по пригорку, осматривая окопы и выискивая живых. Сначала обнаружил мёртвого Михаила Винокурова, которому кусок металла пробил голову затем наткнулся на тело Василия Емелина — у него в области живота было сплошное месиво. Рядом с Емелиным лежал бездыханный Рахман Сайфулин.
А потом он увидел Потапова. Тот сидел в окопе и со стороны казался живым, но когда обрадованный Семён бросился к нему, то понял, что ошибся, — застывший взгляд Василия выражал большую детскую обиду, как у ребёнка, которого бессовестно обманули плохие взрослые.
Никто из его товарищей не подавал признаков жизни, и Семёну стало не по себе. В голове завихрились тяжёлые, мрачные мысли.
«Неужто все погибли? Не может быть!.. Как же это?.. Что я могу один?..»
Им овладело чёрное отчаяние, но тут за спиной зашуршала земля. Он вздрогнул от неожиданности и, обернувшись, увидел Ильяса Давлетгиреева, державшего в руке немецкий автомат.
— Сэня, как ты? — спросил чеченец.
— Да вроде нормально. — Семён облегчённо вздохнул. — Ещё живые есть?
— Есть живые, есть, — раздался сзади усталый голос дядьки Степана.
Младший сержант подошёл, прихрамывая на правую ногу и используя вместо костыля пулемёт Какорина.
— Нет больше Вани, — пояснит он, заметив вопросительные взгляды товарищей. — Прямое попадание.
Затем с разных сторон одновременно подошли Сегалов и Епихин. Теперь их было пятеро, а значит, они по-прежнему представляли собой взвод, способный вести боевые действия.
В этот момент из ржи снова появились немцы. Двигались они осторожно густой цепью и походили на стаю перепуганных хищных зверьков, вздрагивающих от каждого шороха и готовых в любой момент броситься врассыпную или скопом навалиться на того, кто явно слабее их.
Пограничники стали готовиться к отражению этой новой атаки, хотя силы были катастрофически неравны.
— Ну что, дадим этим паскудам последний и решительный? — сурово молвил Петров, устанавливая «Дегтярёва» на сошки.
— Дадим, дядька Степан. — Епихин расположился между ним и Семёном, положив на бруствер ППШ. — Ещё как дадим.
— Здэс наша граныца, — повторил Ильяс слова лейтенанта Романцова. — И мы отсуда ныкуда нэ уйдём.
Сегалов забубнил молитву и стал креститься.
— Ты, Тимофей, вслух давай, — неожиданно сказал Петров. — Чего уж там.
Сегалов на секунду замолчал, покосившись на младшего сержанта, затем продолжил молитву вслух:
— Господи Боже наш Всемогущий и Всесильный, к тебе взываем!
Будь милостив к нам, не помяни грехов наших и укрепи нас свыше силою Твоею!
Дай нам воли и мужества бороться до последнего и остаться верными воинской клятве нашей до конца!
Да пребудет ныне воля Твоя, Господи, на всё!
Аминь…
Семён слушал эти слова и испытывал от них какое-то новое, незнакомое ему ранее чувство. Потому что звучали они очень торжественно и грандиозно, и в них заключалось нечто неподвластное простому человеческому пониманию. От этих слов действительно душа наполнилась некой необъяснимой силой и бесстрашием.
И когда Сегалов закончил молиться и перекрестился, Семён тоже осенил себя крестным знамением и почувствовал, что теперь готов биться хоть с целым батальоном немцев.
— Огонь! — скомандовал дядька Степан и сам начал стрелять из пулемёта короткими очередями.
Семён открыл огонь из СВТ, жалея, что не подобрал немецкий автомат, как это сделал Ильяс. Чеченец же умудрился ещё и запастись двумя дополнительными рожками, засунув их за голенища сапог, и поэтому не жалел патронов, что-то выкрикивая на родном языке.
Сегалов, как и Семён, стрелял из винтовки. Выглядел он абсолютно спокойным и каждый раз тщательно прицеливался. А Епихин вёл огонь из ППШ, при этом ещё поливая гитлеровцев отборным матом.
Повсюду валялись мёртвые тела врагов. Ими уже был усеян весь взгорок.
Немцы залегли и открыли ответную стрельбу. Но длилась перестрелка недолго, потому что вскоре пулемёт замолчал.
— Эх, немецкий бы сюда, — с сожалением сказал дядька Степан, выбрасывая пустой диск. — Всё, братцы-кролики, баста. — Он взял «Дегтярёва» за ствол, как дубину. — Покажем им напоследок наш русский рукопашный бой, как сказал товарищ Лермонтов. — Говорил Петров с наигранной бравадой, но в глазах его была бездонная грусть.
— Помирать, так с музыкой, — вздохнув, сказал Епихин и, отложив ППШ, взял в руки лопатку и потрогал пальцем лезвие. — Пусть подойдёт поближе. Главное, атаковать их неожиданно. Тогда успеем побольше с собой прихватить… — Он не сказал, куда именно прихватить, но это было понятно и без слов.
Семён проверил, хорошо ли закреплён штык, и с волнением ждал приближения немцев. Думать о смерти не хотелось, но мысли о ней сами собой возникали в его голове.
«И почему ж это в природе так устроено, что все существа, включая людей, смертны? Зачем тогда вообще нужна жизнь? Для чего? Должен же в ней быть какой-то смысл? Ну ладно, там, животные… С ними всё более-менее понятно, хотя тоже… Но люди-то!.. Ведь нам природой дан разум, и мы понимаем, что смертны, и боимся этой смерти. Но бойся её, не бойся, а она, пакость такая, всё равно придёт… Так что же теперь? Трястись всем от страха? Конечно, хочется пожить подольше, чтобы увидеть, к примеру, какая прекрасная наступит жизнь после победы. Но если сейчас струсить и уйти с этой высоты, то мы не будем достойны эту жизнь увидеть, не будет нам в ней места. Вот такая получается петрушка… Нет, уж если суждено мне сегодня погибнуть здесь, то я должен принять эту участь мужественно и достойно, как и многие тысячи других, тех, кто не струсил и отдал свою жизнь за победу…»
Немцы были уже близко. Они немного осмелели, очевидно, решив, что никого из живых советских солдат здесь уже не осталось.
— Ну что, мужики, айда? — Петров посмотрел на каждого из них, и каждый кивнул ему, подтверждая свою готовность к этому последнему бою.
Все пятеро разом поднялись и с криком «Ура!» бросились в атаку. Немцы опешили, не ожидав от горстки красноармейцев такой отчаянной вылазки, и не успели среагировать — пограничники были уже среди них и начали разить врагов направо и налево. Каждый из пятерых превратился в живой смерч — яростный и убийственный. Прикосновение этого смерча несло врагу гибель или увечья.
Семён пребывал в странном сумеречном состоянии. С одной стороны, его сознание словно отключилось от тела, но, в то же время, он чётко фиксировал слухом и зрением всё происходящее вокруг него, подмечая малейшие детали. Он сейчас как будто находился одновременно с каждым из четырёх своих товарищей, разделившись на пять человек, одним из которых был он сам.
Этот первый Семён Золотарёв проткнул штыком СВТ одного немца и разбил вдрызг прикладом лицо другому.
А второй Семён был сейчас возле дядьки Степана и видел, как тот молотит «дубиной» по головам врагов, сминая чужие каски и проламывая черепа. Но вот в спину младшего сержанта вошёл штык немецкой винтовки, и Петров содрогнулся от боли и выронил из рук пулемёт. Он повернулся и хотел вцепиться в горло гитлеровца, но получил две пули в грудь и повалился на землю, хрипя и кашляя кровью, а потом его добили штыком…
А третий Семён дрался вместе с Тимофеем Сегаловым, который тоже ловко орудовал винтовкой и уже уложил двух фашистов. Но сразу два вражеских автоматчика изрешетили пулями тело Тимофея, и он упал, шепча имя Господа, а душа его унеслась в небо сгустком яркого света…
Четвёртый Семён, став частью красноармейца Епихина, рубил врагов пехотной лопаткой. Он двигался подобно вихрю, вертясь и нанося удары во все стороны. Сбил с ног одного, рубанул второго, подсёк третьего… Но и сам он пал на поле брани, сражённый из «вальтера» немецким офицером.
Пятый Семён присутствовал рядом с Ильясом Давлетгиреевым, а тот, расстреляв последний рожок, отбросил автомат и продолжил схватку уже со своим самодельным ножом в руке, и не было врагам спасения от этого разящего металла.
— Schwarz Messer! — закричал кто-то из немецких солдат, с животным ужасом глядя на мелькающее перед ним лезвие ножа.
В этот момент первый Семён, лишившись винтовки (она застряла в теле ещё одного гитлеровца), тоже выхватил своего «Сеньку». Немцы окружили его, но стояли метрах в трёх, боясь подходить ближе.
— Что, обделались?! — Он водил ножом из стороны в сторону и торжествовал, видя страх на лицах врагов. — Ну, кто рискнёт?
Немецкий офицер что-то коротко рявкнул подчинённым, и те открыли по Семёну огонь из винтовок и автоматов. Пули впивались в него, жаля нестерпимо больно. Семён взревел от этой боли и от ярости и пошёл прямо на офицера.
— Сэня, я здэс! — воскликнул Ильяс, оказавшись рядом с ним и закрывая собой Семёна от этих безжалостных пуль, принимая часть их на себя.
Чеченец попытался дотянуться ножом до кого-нибудь из стрелявших, но не смог и упал лицом вниз, а один из гитлеровцев стал остервенело втыкать в спину Ильяса штык, боясь, что советский солдат поднимется и продолжит сражаться.
Семён ещё видел это, хотя сознание его уже начало меркнуть, и в глаза полез туман. Превозмогая боль, он прыгнул из последних сил на немецкого офицера и всадил ему в грудь верного «Сёмку», прежде чем фашист нажал на спусковой крючок пистолета. Эта последняя пуля пронзила сердце рядового Семёна Золотарёва, и оно навсегда перестало биться.
Но, умирая, он успел увидеть бегущих сюда красноармейцев и ощутить в душе радость, оттого что взвод всё-таки выполнил поставленную перед ним задачу. А ещё в душе Семёна в этот последний миг его земной жизни появилась твёрдая уверенность в том, что победа обязательно наступит…
На какое-то время он канул в кромешную тьму, в которой не было никаких звуков, но потом вдруг оказался в цветущем и благоухающем фруктовом саду, под кронами деревьев которого стоял длинный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью. За этим столом сидел весь взвод Семёна, вместе с командиром, и на каждом была новая, с иголочки форма и пограничная фуражка.
— Садись, Золотарёв, — с усмешкой сказал ему лейтенант Романцов, кивнув на пустое место. — Сейчас обед подвезут.
— Давай сюда, Сэня! — Ильяс Давлетгиреев махнул ему рукой, приглашая за стол.
Семён с удивлением смотрел на своих товарищей, радуясь тому, что все они находятся здесь — живые и весёлые.
— Ну что, Семён, границу охранять будем? — хитро подмигнув, спросил его Василий Потапов.
— Будем… Конечно, будем! — Семён смахнул со щеки скупую мужскую слезу. — А что, разве нас всех не убили?
— Убили, — кивнул Романцов. — Ну и что с того? Службу-то нашу, брат, всё равно никто не отменял. Понятно?
— Понятно, товарищ лейтенант! Ещё как понятно!
Семён занял место за столом, по-настоящему счастливый от предчувствия, что впереди его ждёт много нового, неизведанного и хорошего…
Немцы не успели закрепиться на высоте, которую оборонял взвод Романцова, и были отброшены подоспевшей ротой Памирского полка. Картина, открывшаяся взорам советских воинов, потрясала. Повсюду валялись мёртвые, окровавленные тела — ими был усеян весь взгорок. Помимо восемнадцати погибших пограничников, здесь насчитали более восьмидесяти уничтоженных вражеских солдат и офицеров.
В это время полк уже смял немецкую оборону на окраине Самодуровки и вступил в село. Советское наступление стремительно развивалось…
2016–2018 гг.
Список литературы
1. В. Ф. Королёв, книга «Пограничники на Курской дуге» (Курск, ОАО «ИПП «Курск», 2006).
2. «Пограничная служба моя» (воспоминания бывшего красноармейца Памирского пограничного отряда, подполковника в отставке Свавильного А. Д.).
3. В. В. Терещенко, статья «Краснознамённый Восточный пограничный округ (история создания и развития)».
4. К. К. Рокоссовский, книга мемуаров «Солдатский долг» (главы: «Курский выступ» и «Крах «Цитадели»»).
3. Статьи «Герои 70-й армии» и «Семь суток отваги и мужества» (воспоминания бывшего начальника штаба 70-й армии, генерал-лейтенанта в отставке Шарапова В. М.).
6. В. Ю. Летов, статья «Среднеазиатский фронт Великой Отечественной войны».
7. Павел Лукницкий, книга «Путешествия по Памиру» (изд. ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1933 г.)
8. Книга «60 лет Курской битвы в Великой Отечественной войне» (Москва, «МЕГАПИР», 2005) — статья В. Я. Воробьёвой «Оборонительное сражение на Соборовском поле 5-10 июля 1943 г.».
9. Е. Щекотихин, статья «Соборовское поле — поле славы».
10. Перелыгин А. И., статья «Злодеяния нацистов на Орловской земле в годы Великой Отечественной войны».