В таком наряде и с тяжёлыми тупоносыми бульдожками на ногах – разве это можно!..

Она побежала из ванной к маме в комнату. Вбежала и замерла!.. Мама повернулась к ней, сделала шаг навстречу и тоже замерла:

– Ой, доча! Какая же ты у меня ровненькая вся!

– Как ровненькая? – удивилась Ольга. – Красивая, да?..

– Ну красивая – это когда взрослая станешь, – сказала мама серьёзно. – Сейчас ещё говорить рано.

– А что, разве дети красивые не бывают? – не согласилась Ольга.

Мама усмехнулась:

– Ну ладно, пусть красивая… Я просто не хотела, чтоб ты задавалась.

– Ты сама красивая! – сказала Ольга. – И я первей заметила, чем ты.

– Хвальбушки мы с тобой! – Мама засмеялась. И волнение их стало теперь весёлым…

* * *

– Вон там он должен ждать! – сказала мама. Они ехали вверх по эскалатору. – Ну-ка, посмотри на меня. (Ольга увидела близко её серьёзные синие глаза.) – Потом мама улыбнулась: – Всё в порядке, молодец. Лучше, чем ты, дочек не бывает.

«Вот что, – догадалась Ольга, – она хочет, чтоб я ему тоже понравилась».

Только они сошли с эскалатора, Ольга сразу увидела его. Тёмно-синяя форма, и золотые знаки на фуражке, и золотые пуговицы – всё это сверкало сквозь обычную метровскую пестроту прямо Ольге в глаза.

Он их ещё не видел. Стоял у никелированных перил и, сдерживая улыбку, искал, искал глазами. А субботний народ валом валил!

Прямо над лётчиком висели большие часы с нервной электрической стрелкой – было уже без двадцати семь. А договаривались, между прочим, в половине! Но мама ни капельки не была этим смущена.

– Эй, Слава! Слава! Вот же мы! – крикнула она. Лётчик тотчас увидел их, тотчас посмотрел на Ольгу. Ольга тоже всё время смотрела на него. И всё время улыбалась, будто эту улыбку ей кто нарисовал.

Лётчик Вячеслав Петрович в это время шёл им навстречу сквозь толпу. Сильное течение не пускало его. Но всё-таки он пробивался к ним изо всех сил. Да, изо всех сил, но никого не толкая – вот что Ольга успела заметить.

– Ну здравствуйте! – сказал лётчик и улыбнулся маме. Потом наклонился к Ольге и легко, словно она ничего не весила, приподнял до своего лица. – Вот ты, значит, какая! Ольга!

И вдруг его лицо оказалось совсем близко от Ольгиного. Будто лётчик хотел получше её рассмотреть. Ольга на какое-то мгновение даже ткнулась носом в его щёку.

Щека у него была гладкая-гладкая и колючая одновременно. От крепкой красноватой кожи веяло чем-то очень свежим – то ли одеколоном, то ли облаками, мимо которых он пролетал каждый день.

Дальше она помнила всё кое-как, отрывками, словно это было во сне или очень давно. Она шла между лётчиком и мамой, держа их обоих за руки. Она сто раз видела, что так ходят ребята – маленькие и повзрослев. Но сама она никогда раньше так не ходила. Отца ведь у неё не было и бабушки не было. Одна мама.

Потом сквозь этот свой сон она увидела цирк. Он сиял среди всех уличных субботних огней, словно огромная серебряная шапка! Они остановились все трое и все, наверное, сказали про себя: «Вот это да!»

Они пошагали дальше, а слева и справа к ним подходили люди: «Нет лишнего билетика? Нет лишнего билетика?..» Ольга шла гордая и молчаливая, а мама и лётчик отвечали всем: «Нет, нет». Иногда они там, на высоте своего взрослого роста, перекидывались какими-то неразборчивыми словечками. Ольга не слушала их и не обижалась на то, что они разговаривают вдвоём. Они всё равно были вместе с нею…

Однажды она уже ходила в цирк. Но не в этот, а в старый. И давно. Всё позабылось. Только выплывали в памяти какие-то островки музыки и света.

И вот они сели, и простой свет погас, а загорелся волшебный, и в сто пушек загремел оркестр, и полетели, как резиновые, акробаты, поскакали кони, заметались в темноте, взмахивая ослепительными крыльями, факелы в руках жонглёра.

Здесь было всё! И учёные собаки и гимнастка, летящая под куполом, и знаменитый клоун – тот самый, что играл в кино.

В третьем отделении сцена вдруг провалилась, и потом из глубины откуда-то выплыла сказка про Хозяйку Медной горы. У неё в услужении, оказывается, были медведи (между прочим, в книжке про это ничего не говорится).

Медведи были светло-шоколадные, мягкие-мягкие на вид и такие чистенькие, словно синтетические. И уж чего только они не выделывали по приказу Данилы-мастера и Хозяйки!..

Но вот всё кончилось. Последний раз пропели серебряные трубы, потом волшебный свет погас и загорелся простой, обычный. Люди торопились поскорей пробраться к выходу, служители старательно и деловито подметали арену.

Праздник уплывал, уплывал в прошлое. А Ольга стояла на берегу и глядела ему вслед.

– Ну, пошли потихоньку, – сказала мама.

В зале было уже почти пусто. И билетёрши ходили между рядами, говоря тем, кто остался: «Собирайтесь, товарищи, собирайтесь. В раздевалке свободно».

– Да… – сказал лётчик медленно. – Да… Вот, значит, как… – Он тоже будто смотрел вслед уходящему празднику. – А я, знаете, всё-таки цирк больше всего люблю – больше кино и больше театра. Жалко, я циркачом не стал! Ей-богу, Настя!

Мама улыбнулась, пожала плечами. А Ольга удивлённо посмотрела на него. Лётчик заметил это и кивнул:

– Нет, правда, я клоуном хотел стать!

Ольга ещё больше удивилась. У него было лицо совсем не клоунское: глаза светло-карие, лоб с проведёнными на нём глубокими морщинами, волосы чёрные с кустиками седины. Нет, у него совсем не смешное было лицо, а серьёзное.

– А как же лётчиком? – спросила Ольга.

– Вот в том-то и дело! – отозвался он серьёзно.

Из цирка они пошли не вслед за всей толпой, не к метро, а в другую улицу. Было пусто и не холодно. Улица абсолютно прямо уносилась далеко вперёд. Ольга видела, как за много кварталов отсюда дружно перемигиваются светофоры.

– Мы куда? – спросила мама.

– Да просто гуляем, – откликнулся лётчик. – А потом таксишку возьмём и домой поедем. Согласны?..

Они с мамой никогда так вдвоём не гуляли – по вечерним улицам. А вот сейчас…

Ольга чуть сильнее сжала руку лётчика, совсем почти незаметно. А он заметил! И тоже сжал её пальцы в ответ. Мама ничего про это не знала. Ольге так странно было. И спроси её, она бы ни за что не смогла сказать, почему ещё вчера боялась этого человека…

Уже в такси он сказал:

– Учёных зверей посмотрели. А что, если на диких завтра взглянуть, а?

Ольга, сидевшая рядом с шофёром, обернулась к нему:

– Как это?

– А в зоопарк.

– Я не уверена, – сказала мама.

Ох, как она начнёт своё «я не уверена» говорить – пиши пропало!

– А почему? Почему? – спросила Ольга. – Уже сто лет туда не ходим!

– А потому, что у меня дела завтра есть: уборка, потом постирать ещё надо…

Ольга громко вздохнула – пусть слышит!

– Ну, в конце концов, – продолжала мама, – сходите вдвоём. Вернётесь – я вас обедом угощу…

Вдвоём с лётчиком?! Ольга сильно сжала пальцами свои коленки… И сама не знала, что больше: хочется или страшно. Но вдруг он сказал:

– Нет, Настя, это не то будет. Двое гуляют, третий за них вкалывает? Неудобно!

Ольга, честно сказать, так сперва не подумала. Ей в зоопарк хотелось. Но теперь она тоже так думала. Конечно, маму жалко одну оставлять!

* * *

Дома, едва они порог переступили, сразу ясно стало, какая уже позднотень на дворе, какая огромная усталость. Спать хотелось неимоверно!

Ольга ходила будто лунатик. Шла в ванную, забрела на кухню. Как это могло получиться – неизвестно… С пути сбилась в однокомнатной квартире!

Мама сидела за кухонным столиком – чайник ждала. Она любит чайку попить. Ольга тоже любит. Но сейчас уж ничего не хотелось: только бы в ванную да спать!

Однако после душа глаза всегда чуть-чуть расклеиваются. У неё ещё сил хватило повесить в шкаф платье с шариками. Когда совсем уже ложиться шла, на пути телефон встретился. Ольга погладила его взглядом, словно Борису Платонычу привет передала.

Но главные мысли были сейчас о другом…

С кухни из водопроводной трубы прилетел протяжный медленный звук, будто слон протрубил. Это мама открыла кран – ополаскивала свою чашку. Ольга позвала тихим голосом:

– Ма-ма…

Она почти тотчас вошла, села на краешек Ольгиной кровати:

– Ты что, доча?

Ольга молчала. Мамина ладонь лежала у неё под щекою.

Ей хотелось, чтоб мама про лётчика спросила. И Ольга ответила бы, что да, понравился… Пожалуй, она не так уж прямо ответила бы. Но вообще всё равно про это: понравился! И тогда мама спросила бы: а почему? А Ольга бы ответила. Она бы сказала, что он… потому что… Ольга совершенно не знала, как ответить на этот вопрос. Тогда она спросила тихо:

– Мама, ну а вот почему он тебе понравился?

Так спросила, будто они уже полчаса до этого разговаривали. Но мама поняла её. Она ответила спокойно, как давно решённое.

– А я не знаю, доча… Понравился, да и всё.

– Да разве так бывает, мам? – спросила Ольга, удивляясь, что мама говорит точно её слова. – Разве можно – за просто так?

– Только так и можно! А за что-нибудь полюбить – это уж всё получится неправда. На полгода, самое большее…

– Полюбить?!

Мама кивнула тихо, потом вдруг встала и выключила свет.

Ольга лежала не шевелясь и смотрела, как она в темноте раскладывает себе постель. Сердце билось громко, словно стучало в какую-то дверь. Ольге казалось, что теперь она всю ночь не сомкнёт глаза. И, подумав это, она вдруг уснула.

* * *

Наутро к ним пришёл лётчик. О зоопарке речи уже не было. И, может быть, так даже к лучшему получилось! Всё воскресенье они были вместе.

Обычно на людях устаёшь. В школе устаёшь, поэтому и неохота на продлёнку оставаться. И от Галинки устаёшь немного, и от Огонькова даже – как начнёт хвастаться!.. Только от мамы она не уставала. И от лётчика, оказывается, тоже.

Едва Ольга и мама позавтракали, в дверь раздался звонок. Они быстро посмотрели друг на друга.

– Ну пойди, пойди ты, – сказала мама и улыбнулась, как бы уступая ей приятное.

Это действительно был лётчик. Он стоял на пороге, держа в руках лётную свою фуражку, и сверху вниз серьёзно смотрел на Ольгу.

– Здравствуй, Оля.

– Здравствуйте… – Это слово она еле выдавила из себя.

– Можно?

– Можно.

Лётчик всё ещё стоял на пороге…

Вчера они разговаривали совершенно спокойно, как простые знакомые. А сегодня это как бы забылось. Будто и не было ничего. Всё надо было начинать заново!..

Мама увидела их, таких странных, и засмеялась:

– Да вы что?

Она заставила лётчика выпить стакан чаю и съесть парочку сложных бутербродов. Потом сказала:

– Ну ладно. Теперь вы двое – до свидания. У меня уборка и стирка!

Обычно Ольга ей помогала. Но теперь, может, всё как-то по-другому должно быть?

А лётчик головой покачал, потом глянул на Ольгу:

– Да нет, Настя. Мы вроде вчера решили. Мы тоже на трудовой фронт!

Ольга кивнула. В голове у неё звенели необычные – торжественные и шутливые одновременно – слова: «трудовой фронт».

Мама, конечно, отнекивалась. Но лётчик нисколько её не слушался; спрятался от них на минутку в комнате и вышел уже не в парадном своём лётном костюме, а в синих тренировочных штанах, в простой ковбойке и в белых кожаных тапочках на толстой подошве. Спросил, засучивая рукава:

– Ну, где работа? Ты готова, Оль?

Работа была простая: мебель и стены пропылесосить, потом пол помыть, мастикой намазать и натереть. А мама в это время уже начала в ванной стирку. Урчала машина, плескалась вода, сугробом лежало бельё… На них мама будто совсем внимания не обращала.

Лётчик и Ольга в комнате запустили пылесос. Уже после первой стены лётчик сказал, улыбаясь:

– Нет, слушай, эту машину надо в клетке держать!

– Как это? – засмеялась Ольга.

– Очень сил у неё много. Какой-то зверь, а не машина!

Пылесос, правда, гудел, рычал от напряжения, ходил ходуном, где-то внутри него сверкали синие молнии. Скоро в комнате стало жарко от работы. Вещи постепенно сдвинулись со своих мест, будто решили уйти куда-то отсюда, как в «Федорином горе». Ольга и лётчик уже не переговаривались теперь, а перекрикивались.

– Ну что? Законно у нас идут дела?

– Да, законно! – Ольга с удовольствием выкрикнула мальчишеское это, огоньковское слово.

Ей было весело. Она чувствовала, что раскраснелась. Волосы выбились из-под заколок и длинными пушинками щекотно падали на лоб. Ольге то и дело приходилось сдувать их.

Они почти не разговаривали – в общей простой работе и так всё было понятно. Да и грохот стоял зверский.

– По-моему, уже всю пыль выпили до последнего микроба! – крикнул лётчик и выключил пылесос.

– По-моему, тоже! – закричала Ольга в наступившей вдруг тишине.

И они засмеялись оба, но теперь уже без смущения – просто как старые знакомые. Чего же не посмеяться, если смешно вышло!

И не заметили они, как глянула на них мама радостно, недоверчиво улыбнулась и тотчас опять спряталась у себя в ванной.

Они стали мыть пол в две тряпки. Мебель бегала от них по всей квартире.

– Слушай, я упарился! – говорил лётчик.

Они сидели на островке сухого ещё пола. Лётчик держал в руках Ольгину тряпку. Он тряпки выжимал просто удивительно! Он её с одного раза перекручивал, будто змею. И тряпка была как сухая.

Ольге, конечно, нравилось, что он устал. Она тоже устала. Но не так уж сильно. И потом она про это ни словечка не проронила!..

– Настя! – крикнул лётчик. – Сигарету здесь покурить можно?

– Конечно, кури, – сказала мама. Она глядела на них, стоя в дверях, тоже слегка усталая.

Ольга пошла пока позвонить, поговорила с невиданной ещё, но уже знакомой Лелей Познанской: старик ботаники чувствовал себя хорошо. Правда, голос у Лёли опять очень уж бодрый был!

Когда Ольга вернулась в комнату, лётчик уже возил тряпкой по полу. Она спросила: