– А как же отдыхать?

– Надо, Оль, поднажать! Времени в обрез.

– А чего?

– Рейс у меня сегодня в пять.

– Ну успеем же!

– А пообедать ещё охота, рубануть как следует! И ящик посмотреть.

– Чего?

– Ну телик! Ты любишь телевизор смотреть?

Ольга задумалась.

– Я не знаю… – она тоже взялась за тряпку, – когда как.

– Я тоже когда как. Один не люблю, а с компанией люблю.

– А когда обратно прилетишь?.. – Здесь она споткнулась: заметила, что назвала его на «ты».

– Точно не знаю, Оль. – Он, как видно, ничего не заметил. Ему было сейчас совсем не до того. – Это зависит, как ждать меня будете. – Он принуждённо улыбнулся. Он будто шутил, а на самом деле совсем не шутил.

– А как ждать?

– Если очень хорошо, то тогда быстро!

– Я буду хорошо.

Лётчик вдруг запел:

Дальше Ольга не успела запомнить. Но это была очень хорошая песня. Хотя и совсем не детская – там про взрослых говорилось. Но всё равно она задевала – трогала сердце грустными пальцами.

А лётчик запел новую песню. Было видно, что ему весело, но пел он почему-то не очень весёлое:

– «Смотри, пилот, какое небо хмурое! Огнём сверкает тёмной тучи край, суровый день грозит дождём и бурею… Не улетай, родной, не улетай!»

Ольга стояла на коленях с тряпкой в руках и слушала… Вот какой он оказался! Не то что не страшный, а даже совсем наоборот… Погоди! А как же иначе могло быть? Ведь это мамин друг старый. А мама же у неё такая, ну такая… Разве она могла Ольгу заставлять с плохим человеком знакомиться? Разве мама сама захотела бы с ним дружить, если б он был плохой?!

Нет, погоди! Мама не дружить с ним хочет. Мама собирается… Здесь Ольга остановилась резко. Она, конечно, была уже вполне взрослая. Но это, это оставалось всегда каким-то особенно взрослым. И поэтому запретным для неё.

Лётчик домыл последний кусочек пола, накинул тряпку на швабру – хотел, видно, ещё раз протереть, уже насухо.

Мама у себя в ванной выключила машину. Было необычно тихо, было слышно, как она полощет и поёт: «Не улетай, родной, не улетай!..» Ольга спросила:

– Ты будешь жениться… на ней?

– Буду! – твёрдо ответил лётчик. Лицо у него стало серьёзное. Руки в закатанной по локоть ковбойке крепко сжимали ручку швабры. Казалось, вот-вот – и палка эта треснет.

– Когда?

– Хочу скоро… поскорей… Пока вопрос упирается в одну девочку… звать Ольга. – Он улыбнулся с трудом.

Он всё это по-взрослому сказал, но Ольга, конечно, поняла.

– Не упирается! – она сказала.

– Ну тогда давай лапу!.. Навсегда?

Ольга ответила:

– Навсегда!

И заплакала.

* * *

А в понедельник снег полетел – снег, снег, снег!..

От снега всегда как-то страшно бывает в первую минуту. Сердце тайно обрывается: «Вот и зима!» И тотчас поймёшь, как далеко до будущего лета. И таким оно заманчивым покажется: таким милым, зелёным, ягодным.

И озеро сразу увидишь – утреннее, солнечное… На острове – до него плыть на лодке да плыть! – нахмурился большой старый лес, ели темны, строги. Берёзкам сквозь них и не прошелестеться!

А от деревни до озера зелёный-зелёный луг, и всё под горку. Росная трава холодна, щекочет подошвы. Бежишь себе и знаешь: ничего тут нет – ни стекляшек, ни змей, никаких колючек!

Это всё вспыхнуло враз перед Ольгой и пропало. Только осталось окно серое, в которое она глядела, чуть отведя штору.

Ещё толком и не рассвело. Серый лёгкий песок падал и падал, чуть кружась и всё время отбегая вправо, вправо: видно, поддувал ветерок.

– Ну что? – тихо спросила мама. – Зима?

– Зима! – ответила Ольга и улыбнулась.

Нет, не тому она улыбалась, что зима, а тому, как мама спросила. В голосе её слышался вчерашний день. Удачный, счастливый, весёлый вчерашний день. Честное слово, такие дни редки! Даже и в самых-самых хороших семьях!

И сразу о зиме стало думаться по-иному – вспомнилось про Новый год. Да, теперь уж Новый год не за горами. Самый лучший праздник на свете!..

Ольга шла по улице в своей прекрасной козловой шубке – в прошлом году она была великовата и называлась «шуба». А теперь стала в самую пору. И Ольга сразу назвала её «шубкой». Ольга обновляла в ней первый снежок!

Козёл был светло-серый, даже ещё светлей – почти белый, и мех немного вился. Шубка сейчас даже легче казалась, чем в прошлом году – прямо совсем лёгкая! Ольга шла и при каждом шаге чувствовала, как её козлик дышит чудесной травкой-лавандой, которая стерегла вещи от моли в их семейном шкафу.

Зима, зима! Уже все сомнения утренние забыты. Больно снежок кругом хорош. Мягкая нехоженая светлая дорога. Двор перед их домом – огромный лист бумаги. Даже ступать страшно!

И улица полна снегу. Прохожие появляются из белого живого тумана и уходят в него. А снег всё порхает, порхает. Грузовики вылетают и с весёлым рёвом уносятся невесть куда. А за ними струится от красного огня на заднем борту красноватый снежный ветерок.

Большое и высокое здание школы стало сейчас ещё больше и выше за развевающейся тюлевой занавеской летящего снега. Отовсюду к школе сходились тёмные ручейки ребят. Ольгу тоже несло в одном из таких ручейков. Школа была всё ближе. Теперь, казалось, она стоит по пояс в снежных деревьях школьного сада. Белые в белом снегу деревья сделались вдруг будто заметней. Сколько раз Ольга здесь пробегала за последнее время и не замечала их. А сегодня заметила.

Белые деревья на белом снегу. Или они только для неё, для Ольги, стали заметней?.. Она даже приостановилась, и кто-то сзади толкнул её. Она подумала о старике ботаники, которого не видела уже два дня. «Двое суток, – подумала Ольга. – Так всегда говорят о больных». И вздохнула.

* * *

Пока она была в школе, зима всё разгуливалась и разгуливалась. Снег шёл не переставая. На переменках все толпились около окон. Мальчишки лихо кричали:

– Во даёт!

И Ольге тоже хотелось так крикнуть, но только это ведь не девчоночье слово.

Она вышла наконец на вольный воздух – после уроков и после обеда в продлённой группе, – когда день уже потихоньку начал переламываться к вечеру. И снегопад тоже будто устал. Пушинки летели редко, плавно, чуть вздрагивая в прозрачном воздухе. Тучи поднялись выше, словно избавились от лишнего груза. Стало заметно холоднее.

А на улицах шла война со снежным морем. Дворничихи и дворники свозили снег огромными лопатами с тротуара на край мостовой. А здесь уже, медленно и страшновато немного, двигалась снежная машина. Она молотила загребущими стальными лапами и жевала, жевала, жевала целые километры снежного пирога.

Но хоть и очень старались дворники и снежные машины, со всей зимой справиться им было невозможно. Потому что по улицам проносились «Волги» в белых кепках, и на карнизах, вдоль серых окон, бежали ослепительные канты, и крыши дальних домов были белым-белы. Всё-таки хорошо, когда зима наступает. Как-то веселей становится жить!..

Это, наверное, и старик ботаники почувствовал, хоть и был закупорен в своей старинной квартире. Он полулежал на высоких подушках – побритый, причёсанный, в белой рубашке и чёрной бархатной куртке, от которой слышался лёгкий ветерок духов и нафталина.

– Вот и девочка наша пришла! – сказал старик ботаники тихо и приветливо. – Леокадия Яковлевна, слышишь?

Дверь огоньковской комнаты раскрылась. На Ольгу коротко пахнуло папиросным дымом. Вышла женщина и знакомым – Лёли Познанской – голосом сказала:

– А, вот ты какая, – и протянула Ольге руку.

Была она черноглазая, черноволосая. По волосам, будто паук пробежал, мелькала то и дело проседь. И взгляд у неё был необычный: она смотрела будто и на тебя, а всё равно немного в сторону. Ольга потом поняла, в чём дело, – у неё глаза косили.

Со взрослыми сначала всегда почему-то смущаешься (да и потом чаще всего тоже), а с Лелей у них как-то сразу хорошо получилось. Может, потому, что они тут же начали делом заниматься. Когда делом вместе занимаешься – смущаться некогда. Стали Борису Платонычу обед готовить. Ольга почистила три картошины, решила: хватит. Больной разве больше съест. Но Лёля решительно сказала:

– Не-не-не! Ещё давай! Сейчас толпа набежит!

– Толпа? – удивилась Ольга. Лёля улыбнулась:

– Ну не толпа, конечно. Так просто говорится… говорилось по-нашему, по-студенческому… А Борис Платоныч был у нас преподавателем. Мы все биологи! Знаешь, кто такие биологи? Это самые, брат, главные люди. Мы жизнь изучаем, понятно?

Ольга ничего не поняла, но головой всё-таки кивнула – неудобно.

– Мы, брат, растения изучаем, животных… – Лёля задумалась, как бы это Ольге растолковать. – Ну, понимаешь: траву, деревья, зверей там разных, птиц… Ну, в общем, что растёт, дышит – живёт!

– А старик ботаники?

– Кто-кто?

– Ну, Борис Платоныч. – Ольга покраснела.

– Он про это знает больше всех на свете! Таких, как он, учёных… – Она остановилась, посмотрела на Ольгу. – Слушай, а это ты придумала его стариком ботаники звать?

– Вроде я, – сказала Ольга. – А может, и не я. У меня подруга одна была, Светлана.

– Ну и что эта Светлана?

Лёля возилась у плиты, а Ольга чистила картошку. На кухне, за делами, самое подходящее время для разговоров. Ольга и начала рассказывать. А Лёля редко-редко лишь какой-нибудь вопросик задавала, словно рукою подправляла ручеёк… Ольга про всё говорила: про Светлану, про их общие секреты, про Огонькова, про старика ботаники. Почему-то в её рассказе Огоньков лучше и добрей получился. На самом-то деле он был совсем не такой хороший. Кто-кто, а уж Ольга об этом знала!

Но оказалось, Лёля правильно всё поняла. Когда Ольга замолчала на минутку, чтобы картошку промыть, Лёля сказала вдруг:

– Вот он, значит, какой! Ну, папа номер два… Я училась с отцом его, понимаешь. Тоже характерец был – не приведи господь. А так вроде добрый. Многим даже нравился.

«И мне Огоньков тоже нравится!» – вдруг подумала Ольга и даже испугалась.

– Теперь уж чего вспоминать, – тяжело произнесла Лёля, – нет человека. И, как говорится, царство ему небесное… Ты знаешь ведь, он в экспедиции погиб. И жена его тоже – дочка Бориса Платоныча. Знаешь об этом?

– Знаю, – тихо сказала Ольга. – Мне об этом говорили.

– А Геня, я думала, в мать пойдёт… Да я его видела, знаешь, вот таким клопёнышем. Лет восьми.

Ольга густо покраснела. Лёля поняла, в чём дело, покачала головой:

– Ох, ты извини! Ты меня извини! Я, честно, даже забыла, что тебе… Видишь как: восемь на восемь не приходится! Он, я помню, такой телёнок был! Ну, а ты, а с тобой…

Так она это от души произнесла, что Ольга сразу успокоилась. Она вспомнила свой класс и поняла, что Лёля сейчас чистую правду говорит, а не чтоб её успокоить. У них вот, например, и по звёздочке, и санитары, и в газете – везде девчонки. А мальчишки правда что телята! Она улыбнулась.

И как-то вдруг весело ей стало. Картошка была вся вычищена от чёрных глазков – такая ровненькая лежала, желтоватая! Ольге очень захотелось, чтобы Лёля ещё что-нибудь ей хорошее сказала. Она спросила:

– А Борис Платоныч, он… как вы думаете?.. – и тотчас поняла, что совсем не то спросила.

Лицо у Лёли спокойным осталось, только окаменело. Она пожала плечами, губы сжала. Подняла перед собой две ладони, сложила в нищенские горсточки, покачала ими – вверх-вниз, вверх-вниз, как весы:

– Понимаешь, вот так у него: всё на волоске держится. Кто-нибудь чихнёт не как надо – и готово!..

– Правда?!

Лёля не ответила.

* * *

Потом Ольга стала поливать цветы, а Лёля Познанская кормила старика ботаники и разговаривала с ним спокойным-спокойным голосом, каким только с больными разговаривают.

А Ольга поливала. У старика ботаники цветы полить – это не простое дело. Воды уходит, наверное, не меньше ведра. Горшки и на окнах стояли, и на специальных деревянных полках, и подвешенные к потолку, спускаются оттуда зелёными щупальцами, и наоборот – снизу, из большого дощатого ящика, ползут кверху по тонким верёвочкам.

Ольга то нагнётся ниже земли, то влезет на лесенку (такие бывают в библиотеках). Она поливает, конечно, без всякой минеральной подкормки: не до того. Поливает, а сама незаметно для себя прислушивается к тому, о чем Борис Платоныч с Лелей говорят.

– …нет-нет, спасибо, девочка! Будь любезна, не неволь! Я совершенно сыт.

– Ну, пожалуйста, не хандрите, профессор! Я вас оставлю без компота!

– Нет, Лёля!

Так у них разговор и топчется на одном и том же месте. Всё время они толкуют про «покушайте – не хочу». Да ещё про Потапова (это милиционер, который Огонькова разыскивает).

Ольга на минутку перестала поливать и, незаметно загибая пальцы, стала считать, сколько времени нет Огонькова. Выходило: сегодня пятый день! Ольга прямо за голову схватилась. А старик ботаники… как он только терпит?!

– Ну хотите, я ещё раз Потапову звякну?

Старик ботаники молчит, ничего не отвечает Лёле. Конечно, он хочет – чего тут спрашивать! Но ведь ясно же: никаких новостей нет. Потапов, если бы узнал, – сразу же им! А потом они звонили всего час назад.

Эх, Генка, Генка! Если б он хоть одним глазком мог глянуть на то, что творилось тут по его милости. Но Огоньков ничегошеньки не знал и гулял себе по белу свету.

Прошло ещё немного времени. Зажгли в комнатах свет. Ольга успела малость отдохнуть после цветов, и тут звонок у двери начал дзинькать и телебомкать – это стали приходить ученики старика ботаники.

Первой пришла синеглазая женщина с тёмным усталым лицом. Её звали Елена Григорьевна – Ольга сразу запомнила: так же звали учительницу из второго «Б». Лёля тихо спросила в прихожей:

– Ну как?

– Не клеится ни черта! – Елена Григорьевна сердито махнула рукой. – А-а, ладно об этом! Он-то как там?