– Так каков он на самом деле, Ро? Если отбросить внешний лоск? – спросила Джоанна Финч старшую сестру, когда все разошлись по комнатам.

У них была общая спальня до той поры, когда Ровена вышла замуж, так что она привыкла к вечерним разговорам, когда сестры обменивались секретами перед тем, как лечь спать. В свои двадцать лет Джоанна была ангельски чиста, стройна и привлекала немало восхищенных взглядов лиц противоположного пола. Ее скорая – всего через несколько недель – свадьба заставляла Ровену чувствовать себя тетушкой средних лет, а не сестрой, которая старше всего на четыре года.

– Ты о ком? – спросила Ровена, отворачиваясь, чтобы не встретиться взглядом с Джоанной, и проводя гребнем по волосам.

– О твоем мистере Уинтерли, разумеется. Ты наконец расскажешь мне, что на самом деле произошло в лесу?

– Он не мой мистер Уинтерли, – отмахнулась Ровена, усердно работая гребнем.

– Не будь занудой, Ровена, – произнесла сестра тоном их матери.

– Кажется, он вообще ничей, этот мистер Уинтерли.

– Ах, вот почему тебя так к нему влечет, – с пониманием протянула Джоанна. – Вы родственные души.

– Я действительно не понимаю, о чем ты, – отмахнулась Ровена и склонила голову, чтобы спрятать лицо за волосами.

Конечно, ей необходимо тщательно расчесать спутанные после трудного дня пряди, но основной целью было скрыть эмоции от сестры. Да, она ощущала необъяснимый интерес к мистеру Уинтерли, но это лишь еще раз подтверждает, что, пока это чувство ее не покинет, стоит тщательно его прятать.

– Скрытный джентльмен, любитель уединения – то, что тебе нужно.

– Ерунда. Ты всегда называешь меня скрытной, когда не удается вытянуть то, что тебе хочется узнать.

– Не понимаю, о чем ты, дорогая сестра. Но знаю, что Натаниэль Уэстхоуп оказался не тем человеком, каким мы его представляли, и мы не позволим ему испортить тебе жизнь уже из могилы. И прошу, не пытайся защитить его, очевидно, ваш брак не был заключен на небесах и смерть не сделает Нейта святым. Папа сейчас сказал бы: «Не судите, да не судимы будете», но я не изменю свое мнение о нем. Из-за него ты столько вытерпела!

– Я сожалею, что он умер. Мы четыре года пытались создать семью, но у нас не получилось, мы не подходили друг другу, – с горечью призналась Ровена. Нет смысла делать вид, что ее брак был счастливым, ведь и Джоанна, и родители знают, что это неправда. – После возвращения домой я была еще и плохой сестрой…

– Что за глупости, ты самая лучшая на свете, но ты такая замкнутая, что моменты откровения вызывают недоумение. Ты одновременно здесь и где-то очень далеко.

– Возможно, ты права, Джоанна, но годы, проведенные вдали друг от друга, изменили нас обеих. Ты стала красивой молодой женщиной, невестой мистера Гринвуда; я уже пережила пору расцвета и теперь вдова. Кроме того, некоторыми вещами, происходящими между мужем и женой, нельзя делиться даже с сестрой.

Ровена не могла открыть невесте все подробности ее брака.

– Сохраненные в тайне, они становятся более важными для тебя? – не унималась Джоанна. – Ро, ты должна кому-то все рассказать. Если ты не хочешь волновать меня или маму, поделись с Калли. Она добра и сострадательна, ее собственная жизнь была нелегкой до недавнего времени. Твое желание защитить ее от опасностей большого мира напрасно, она уже достаточно об этом знает.

– Ты права, но Калли беременна, – сказала Ровена и невольно задумалась, смогла ли поделиться с давней подругой такими подробностями.

– И потому занесена тобой в список людей, которых стоит держать на расстоянии вытянутой руки для их собственного блага, верно? Не думаю, что ее это устроит, как и меня, если только она не стала совершенно другим человеком, а я пока не заметила ни одного признака.

Ровена считала, что Калли все же изменилась. Она серьезнее относилась к тому, над чем десять лет назад посмеялась бы. Подруги очень сблизились за те годы, что обменивались письмами, до тех пор пока тетя Калли не положила этому конец. Старая ведьма вскрывала печать горячим ножом и читала все послания, прежде чем их отдать. Калли отлично известно, что значит жить вдали от того, кого любишь. Даже сейчас, когда ребенок вот-вот родится, она не могла избавиться от беспокойства. И ей, и Гидеону надо побороть страхи хотя бы ради ребенка.

– Не думаю, что она на меня обижена, иначе не просила бы работать на нее, – произнесла Ровена, чтобы отвлечь внимание сестры от ее любимого занятия – пытаться сделать счастливыми всех, кто ей дорог.

– Сомневаюсь, что ей понадобится няня. Никто из них глаз не спустит с ребенка.

– Ты права, но это связано с ребенком если только косвенно.

– Прошу тебя, Po, перестань говорить загадками.

– Надеюсь, скоро ты будешь так увлечена новой ролью супруги мистера Гринвуда, что обо всем другом забудешь.

– Извини, сестрица, но есть вещи, о которых меня никто не заставит забыть, даже Энтони. Хорошо, если ты немедленно расскажешь мне о предложении Калли и Гидеона, о котором говоришь с такой таинственностью. Обещаю не пытаться вытянуть из тебя остальные секреты.

– Ты настырная, будто овод, Джоанна Финч, – нахмурилась Ровена.

– Признавайся, что они тебе предложили?

– Место секретаря Калли. У нее появилось немало новых дел, а она хочет больше времени проводить с семьей. Обещай молчать, и тогда я открою тебе еще один секрет.

– Обещаю. Но только до тех пор, пока Энтони не попытается у меня все выведать.

Ровена вздохнула. Преподобный Гринвуд был человеком порядочным и добрым, поэтому, если и станет пытаться заставить жену открыть тайну, лишь по очень важной и уважительной причине.

– Калли написала роман. Он должен выйти в следующем году, и она надеется, что настоящее имя автора не станет известно всем, отсюда необходимость хранить тайну.

– Какая умница! А что, если все откроется? Как мы знаем, общество осуждает женщин-писателей, а критики – не воспринимают всерьез.

– Гидеон гордится Калли и одобряет ее увлечение, ему не важно, что думают по этому поводу остальные. Издатель ждет от нее следующей книги, а я могу помочь. У Калли пока есть рукопись только в черновом варианте. Гидеон считает, что я смогла бы переписать начисто, к тому же у меня почерк лучше, я могла бы записывать и последующие романы. Калли также понадобится моя помощь с дедушкой, старым лордом Лафреном, и как будущей хозяйке Райн-Хаус и поместья.

– Великолепно! – Джоанна всплеснула руками. – Не думаю, что тебе понравилась бы роль компаньонки после того, как ты исполняла ее два года рядом с миссис Уэстхоуп, причем безо всякой платы. Мы обе желаем нашим братьям и сестрам только добра, и я тоже хочу, чтобы ты была счастлива, Ровена. В доме Калли и Гидеона тебя будут ценить и относиться как к члену семьи, а нам не придется беспокоиться, что ты одна, вдали от тех, кто тебя любит.

– Ты ведь помнишь, что я старшая и вполне способна позаботиться о себе? А ты, Джоанна Финч, должна быть рядом с мистером Гринвудом и подталкивать его вперед, чтобы он добился места епископа до того, как справит сорокалетие. – Ровена намеренно сменила тему, боясь, что проницательная сестра увидит в ее глазах то, что совсем не нужно.

– У Энтони блестящие способности и большое сердце. Если судьбе будет угодно видеть его на этой должности, то его ум и добродетель заиграют еще ярче, а они украшают мужчину больше, чем красивая одежда. – Джоанна говорила так, будто жизнь была простой и понятной, впрочем, возможно, так и было для любящей молодой пары.

Ровена улыбнулась, скрыв лицо золотистыми прядями, и начала заплетать их в косы.

– А еще рядом с ним будет красивая жена, которая непременно станет во всем поддерживать, верно?

Джоанна зарделась от удовольствия.

– Разумеется, об этом даже не стоит говорить.

– И что прикажешь со всем этим делать? – спросил Джеймс слугу, поставившего на следующее утро перед ним поднос с завтраком.

– Съесть, сэр, – невозмутимо ответил тот.

Джеймс едва не рассмеялся, но тут его желудок издал требовательный звук, давая понять, что тарелки овсяной каши и чашки некрепкого чая будет явно мало. Джеймс покачал головой и вздохнул.

– Я сообщу лорду Фарензе, – добавил слуга с видом человека, мечтавшего скорее сбросить груз с широких плеч, и удалился прежде, чем Джеймс успел произнести слово.

– Джордж сказал, ты отказываешься есть эту великолепную кашу. – Вошедший вскоре в комнату Люк посмотрел на брата вопросительно.

– И ты знаешь, что я посоветую с ней сделать, верно? – был ответ.

– Скормить свиньям? Я видел, как горничная Калли спустилась с таким же подносом. Бедная девочка ни к чему не притронулась.

– Конечно, бедная, ведь ей пришлось увидеть такое.

– Уверен, что Гидеон не позволит ей захандрить, я же не собираюсь спорить с миссис Крибедж еще и из-за тебя.

– Я способен встать и сделать это сам.

– Раз уж ты все равно решил встать, буду признателен. Хлоя отдала приказ Джорджу убрать из спальни всю твою одежду и не возвращать до ее распоряжения.

– Как ты можешь жить под пятой у этой женщины? – с улыбкой возмутился Джеймс. – Лично я не собираюсь ей потакать.

– Я полностью с ней согласен. И не думай, что тебе удастся убедить меня в обратном, а потом вскочить на лошадь и умчаться куда глаза глядят, презрев мудрость моей жены.

– С чего вдруг мое общество стало тебе так приятно?

– Знаешь, ты как песок в жемчужной раковине, – с улыбкой ответил брат.

– Тогда, скорее, гусеница в капусте.

– Капуста? Черт возьми, о чем ты?

– Не пытайся сбить меня с толку. Я тоже рос в Даркмере и отлично помню вареную капусту, которую подавали с вареной рыбой или без нее по пятницам. Надеюсь, ты помнишь тот вкус и не заставишь своих детей есть нечто подобное.

– Еве не приходилось так мучиться, надеюсь, и впредь никто не будет, – ответил Люк с широкой улыбкой.

– Когда срок?

– Мы ждем в апреле, но Хлоя хранит все в тайне, пока Калли не станет лучше себя чувствовать.

– Да, уж лучше страдать самому, чем видеть, как страдают близкие.

– Ради жены я готов сразиться и с более серьезным противником, чем миссис Крибедж; надеюсь, придет день, и ты сможешь понять мои чувства.

– Мне отлично живется холостяком, – усмехнулся Джеймс.

– Знаешь, так ужасно, что мы с Хлоей потеряли столько времени, – с горечью признался Люк. – Боюсь, это я себе никогда не прощу.

Джеймс отвел взгляд, чувствуя себя виноватым. Он не хотел вставать между братом и его любимой, грешный нрав юноши сделал все за него. Брату потребовалось десять лет, чтобы научиться вновь доверять женщине после того, как Памела сломала ему жизнь, и он, Джеймс, сыграл в этом не последнюю роль.

– Вот поэтому я и не хочу жениться.

– Тебе просто надо выбрать правильную женщину, Джеймс. Создание семьи пойдет тебе на пользу, ты сам это знаешь, просто не хочешь признать.

Джеймс вспомнил строки письма Вирджинии и удивился, почему же два близких человека так ошибаются на его счет.

– Нет, это не для меня. Ты же знаешь, сколько несчастий я могу принести другим, даже того не желая, – с горечью проговорил Джеймс. – Позаботься, чтобы мне подали приличный завтрак, Люк. Хотя после такого мне подойдет, пожалуй, любой.

– Ты ведь никуда не сбежишь?

– Я должен, брат. Находиться рядом со мной опасно.

– Нам предстоит вспомнить о Фуше, верно?

– Кому?

– Ты знаешь кому. Чего ты хотел все эти годы, Джеймс?

– Мне кажется, ответ очевиден.

– Я был обязан уделять тебе больше внимания, вместо того чтобы слушать сплетни, и второй раз я не повторю свою ошибку. Ты, наконец, должен рассказать мне, чем ты занимался, пока я воспитывал Еву, жалел себя и тосковал по Хлое. Иначе я запру дверь и буду пытать тебя, пока не признаешься.

– Я занимался многим, тем и этим, больше тем, – уклончиво ответил Джеймс.

– А ведь Вирджиния пыталась меня предупредить, – медленно произнес Люк и требовательно посмотрел на брата. – А я не воспринимал ее слова всерьез. Какой болван.

– Разве это важно, Люк? Мы живем так более десятка лет, и я не вижу повода что-то менять.

– Хлоя и Ева заставили меня понять, кто я на самом деле, потом я встретился с тобой, дорогой брат. Я сразу понял, что жизнь у тебя не складывается. Тогда я задумался, могут ли твои враги быть еще менее сообразительными, чем я?

– Нет, Люк, потому ты и должен меня отпустить. Удар головой заставил меня встряхнуться, теперь я точно знаю, что пора уезжать из Райн-Хилл в город, где я причиню людям меньше вреда.

– Но зачем? Еде еще, как не в поместье Лафрена с множеством слуг и в окружении семьи ты будешь в безопасности?

– Жена Еидеона ждет ребенка, о котором они мечтали девять лет. Как ты признался, Хлоя тоже носит мою племянницу или племянника. И ты думаешь, я буду подвергать всех их опасности ради сохранения собственной бесполезной шкуры? Помоги мне уехать, Люк. Моя совесть не выдержит новых потерь.

– Ты уверен, что не преувеличиваешь?

– Ерунда, ты ведь знаешь, как легко я отношусь к жизни.

– Значит, ты решил поиграть с Фуше?

– Нет, тут дело в мести.

Бонапарт вел своих людей к цели железной рукой в бархатной перчатке, но Фуше был его кулаком, исполнителем воли. Смерть Хебе вызвала у Джеймса желание отомстить.

– Очень безрассудно.

– Да, я поступил как дурак.

– Я много думал о тебе нелицеприятного, Джеймс, но дураком никогда не считал.

– Подумай еще раз.

– В тот день я задал неверный вопрос, так ведь? – спросил Люк, и сам себе удивился. Даже сейчас, много лет спустя он отчетливо звучал в его голове.

«Ты спал с моей женой?..»

– Не важно, твоя или моя дочь Ева. Я люблю ее. Какой бы ни была Памела, я благодарен ей за то, что она подарила мне ребенка, как и за то, что ушла достаточно рано, чтобы Ева не выросла похожей на мать.

– Ты намного лучше меня, Люк. Я проклинаю эту женщину всякий раз, как вспоминаю.

– Выходит, Хлоя права. Памела сделала что-то ужасное с милым мальчиком, каким ты был в те годы.

Джеймс поджал губы. Он много лет не касался этой темы, даже старался не думать. Теперь Люк заставил его вспомнить то, что постепенно забывалось.

– Расскажи мне, и покончим с этим навсегда.

– Я живу, как бабочка, Люк. Разве она помнит, сколько причинила вреда, будучи гусеницей?

– Сколько бы ты ни пытался казаться легкомысленным человеком без совести, я знаю, что ты не таков, потому никуда не уйду, пока не услышу правду.

Джеймс покачал головой:

– У тебя есть дочь и жена, скоро появится еще малыш, которого надо оберегать. Подумай о них и дай мне уйти.

– Обойдемся без мелодрам, Джеймс. Ты всегда относился к своим проблемам слишком серьезно.

– Нет, просто ситуация действительно серьезная.

– Значит, чем быстрее ты мне все расскажешь, тем раньше мы найдем решение.

– Полагаешь, это просто? – Джеймс был так удивлен, что даже нервно хохотнул от неожиданности.

– Мы братья, обидеть одного – обидеть обоих. Потом мы можем поставить в известность Гидеона и узнать его мнение. А пока расскажи мне, что на самом деле произошло, пока я жил в браке с этой ведьмой и ничего вокруг не видел и не слышал. Я находился во власти Памелы, что еще раз доказывает, как молод и глуп я был. Откройся мне, брат, чтобы мы могли все преодолеть и идти дальше по жизни.

– Мне очень стыдно за себя, Люк. Ты же знаешь, какими бывают парни в том возрасте.

– Знаю. Но ты никогда не был глупцом, даже в период, когда из мальчика превращался в мужчину. Во всем виноват я один, я не видел, что за демон рядом со мной, прозрел лишь тогда, когда Памела решила, что быть моей женой ей недостаточно, вот тогда иллюзии исчезли.

– И тем не менее она была твоей женой.

– А я – влюбленным идиотом. Ева, моя дочь, помогла мне стать взрослым, но тебе предстоит пройти этот путь одному.

– Надеюсь, ты не собираешься меня жалеть? – спросил Джеймс и нахмурился.

– Ты бы все равно не позволил. Расскажешь мне о ваших отношениях с Памелой?

– Я ничего не помню, Люк! – воскликнул в сердцах Джеймс. – Просто однажды утром я проснулся рядом с ней… – Он замолчал, лицо его скривилось, словно воспоминания причиняли ему боль. По-другому и быть не могло, ведь речь шла о первой жене его брата и о событии, которое разлучило их на долгие годы. – Вечером я так напился, что замертво упал в постель и проспал до утра. Даже не помню, как поднялся наверх и разделся. Однако, что бы я ни пил, когда бы ни лег, я проснулся полный сил, как это бывает в семнадцать лет. Остальное ты можешь додумать сам…

Джеймс замолчал и отвернулся. Не забытый с годами стыд навалился с той же тяжестью, как и в день, который он мечтал забыть навсегда. Ему даже показалось, что в комнате стало так же темно, как тогда в спальне.

– Ты хочешь сказать, она воспользовалась твоим желанием удовлетворить потребность, с которой в семнадцать лет ежедневно борются все парни?

– Да, черт возьми! Я проснулся от того, что она была на мне, и не смог остановиться. Поверь, тогда я бы отдал глаз или руку за возможность оказаться с другой женщиной. Я кричал, чтобы она немедленно уходила, но мой член меня не слушался. Она тогда рассмеялась в ответ, а я оказался слишком слаб, чтобы прогнать ее… – Джеймс судорожно вздохнул. – Теперь тебе все известно. Я понимаю, мы не можем вновь стать друзьями, поэтому, прошу, закончим разговор.

– Когда это случилось?

– За неделю до того, как она ушла от тебя к сестре, где и жила до рождения Евы. Я же, как только пришел в себя, впопыхах оделся и умчался в дом матери, потом оседлал коня и отправился в Кент.

– Получается, Ева не может быть твоей дочерью.

Джеймсу стало невыносимо стыдно за то, что он шестнадцать лет заставлял брата сомневаться в своем отцовстве лишь потому, что не нашел смелости поговорить.

– Я всегда был уверен в этом. И все же многие годы мою душу грызли сомнения, ведь Ева появилась на свет через семь месяцев после того ужасного дня.

– Твоя дочь только твоя, Люк, – проговорил Джеймс и обессиленно откинулся на подушки. Лоб его покрылся испариной. Объяснение с братом далось ему с трудом. – Теперь я могу получить свою одежду?

– Ни за что. Я не позволю тебе сунуть голову в петлю лишь потому, что Памела так изощренно отомстила мне более полутора десятков лет назад. Мы должны разобраться с человеком, который выслеживает тебя, и только потом будем каждый жить своей жизнью. – Люк положил ладонь на руку брата. Лицо его просветлело. – Займешься разведением лошадей, или чем ты там еще собирался?

– Мы ничего не будем предпринимать.

– Кто, если не братья, должны помогать друг другу?

– Как ты можешь говорить такое после всего, что я сделал?

– Послушай, Джеймс, я думаю, Памела постаралась, чтобы ты вечером напился до бессознательного состояния, она давно задумала нас поссорить. Возможно, подсыпала тебе одно из своих дьявольских средств; она как-то добавила и мне что-то, когда я заявил, что больше не хочу ее и не собираюсь потакать ее больной фантазии. Она любила ощущать власть над мужчинами, воспользовалась моим почти бессознательным состоянием, чтобы соблазнить и удовлетворить свои порочные желания. Ты повел себя так, как любой другой юноша в твоем возрасте и в подобном состоянии. Многие вообще не попытались бы вырваться из ее лап, даже потребовали повторения, видимо, подобного она ждала и от тебя. Мне она сказала, что вы давно стали любовниками, что ты перестал приходить лишь после того, как она стала толстой и некрасивой из-за беременности. Вот почему я так отреагировал, когда ты признался, что спал с ней.

– Но ведь отчасти это правда…

– Тебе было семнадцать, Джеймс. Я же прекрасно понимал, что Памела сделает все, чтобы показать мне, какая она неотразимая и желанная и как я ошибаюсь, отвергая ее. Я уже сказал, что задал тебе тогда неверный вопрос, теперь я корю себя за то, что вообще стал о чем-то спрашивать. Эта ведьма просто воспользовалась тем, что ты был пьян, а возможно, и одурманен ее зельем, – сказал Люк с отвращением. – Теперь все в прошлом, забудем об этом, брат.

– И все? – с недоверием спросил Джеймс. – Я могу считать себя прощенным?

– Может, тебе станет легче, если я скажу, что мы оба уже достаточно выстрадали, пора покончить со всем этим и забыть.

– Я был обязан побороть желание и заставить ее уйти, – не сдавался Джеймс.

– Ни одному семнадцатилетнему это не под силу, – с грустной улыбкой проговорил Люк, вероятно вспомнив себя в этом возрасте. – Забудем обо всем, Джеймс, настало время себя простить. Ты не должен чувствовать себя изгоем, испытывать чувство вины. Все в прошлом, – повторил он, сжимая руку брата. – Понимаю, это будет стоить тебе огромных усилий, потому что по натуре ты упрям и склонен к фарсу и театральности. Весь в свою мать.

Джеймс не смог удержаться от смеха, когда услышал любимую фразу мамы, повторявшей ее всякий раз, когда Люк делал что-то не так, а это случалось очень часто. Тяжкое бремя упало с его плеч, а слова брата показались действительно смешными. Как приятно было смеяться вместе впервые за много лет отчуждения и боли.