Ровена с опаской взглянула на огромное окно спальни старого лорда. Щеки горели, пальцы подрагивали. Она не представляла, как ей успокоиться.

Лучше бы она ничего не слышала.

Выйдя из спальни, Ровена открыла тяжелую дубовую дверь и выскользнула в сад, надеясь побыть в одиночестве. Опустевший осенний парк был лучшим местом, чтобы обдумать предложение Калли и Гидеона. Жизнь, которую они вели, была им привычна, но для нее все будет ново. Сможет ли она быстро привыкнуть к этому дому?

Ровена сложила руки перед собой, как трагическая актриса перед главным монологом, размышляя, как поступить. Нельзя поддаваться мыслям о том, что она только сейчас слышала, хотя они и вытесняли все прочие тревоги. В комнате стало тихо. Должно быть, братья молчали, погрузившись каждый в свои думы, или виконт вышел, оставив Уинтерли, чтобы тот мог осмыслить разговор в одиночестве. Ровена сидела, боясь пошевелиться, и размышляла, как поступить. Должна ли она обнаружить свое присутствие и принести извинения за то, что невольно услышала? Но как могла так поступить эта чертовка с бедным мальчиком? Негодуя, Ровена покачала головой и тут же замерла, боясь, что даже такое движение может ее выдать. Как же ей теперь смотреть в глаза мистеру Уинтерли, зная, что ему пришлось пережить в семнадцать лет, и не краснеть до корней волос? Она подумала о своих братьях и ужаснулась тому, что какая-то порочная женщина может и с ними так поступить. Она была достаточно взрослой, к тому же вдовой, потому отлично знала о тайных мыслях и желаниях юношей. И все же получать что-либо силой или хитростью казалось ей унизительным и недостойным любого человека, как женщины, так и мужчины.

Ровена вздрогнула, когда воображение напомнило ей ощущения, испытанные в те моменты, когда Нейт впервые проигнорировал ее отказ исполнить супружескую обязанность. Она чувствовала себя беспомощной, беззащитной, когда муж взял ее, несмотря на протесты. Тогда он наслаждался близостью, кажется, больше обычного. Принуждение позволило ему почувствовать себя сильным и могущественным. Сейчас, оглядываясь назад, она испытывала к мужу лишь жалость и… отвращение, но к покойной Памеле Уинтерли она не могла проникнуться сочувствием.

Эта женщина была виновата в том, что посмела разрушить мечты и надежды юноши, рассорила братьев, сломала их жизни. И если Люк Уинтерли нашел в себе силы простить ее и жить дальше, то Джеймс Уинтерли до сих пор не оправился от невольного предательства.

Сердце Ровены охватило сочувствие к бедному юноше, который, движимый чувством вины, бросился в пучину рискованных приключений.

Так и не познав за годы брака ни истинной любви, ни жаркой взаимной страсти, Ровена нашла бы в себе силы понять эту женщину, если бы та бросилась в объятия брата мужа, движимая плотским желанием. Однако ее вела другая страсть – месть. Но за что она мстила? Видимо, за то, что лорд Фарензе не хотел больше быть ее мужем. Как наследник титула, Люк был завидной партией; когда Памела выходила за него, вряд ли он мог позволить себе отвергнуть женщину, даже разлюбив ее. Ведь они с братом так похожи…

Перед мысленным взором Ровены встал образ Джеймса Уинтерли – пристальный взгляд его серо-зеленых глаз, загадочная полуулыбка «византийского принца», изысканный аромат одеколона… Зажмурившись, Ровена прогнала пленительное видение, поспешив напомнить себе, что ей нет дела до Уинтерли. Она не ищет себе мужа, к тому же она не единственная женщина в окружении Джеймса, едва ли он выберет ее, решив обзавестись семьей.

Что же касается Памелы, несмотря на охлаждение мужа, она не имела права использовать его брата в своих целях и бросить, обрекая на годы стыда и самобичевания. Сердце сжалось от боли. Первой мыслью было броситься к Уинтерли, обнять его, погладить по голове, как маленького мальчика, и объяснить, что он ни в чем не виноват, он очень хороший, лучше, чем считает.

Ровена потерла лоб, досадуя на себя. Господи, что за глупости лезут ей в голову? Уинтерли не был таким, каким, возможно, себя считал, но ему ни к чему ее жалость! Сейчас надо думать о себе и скорее уходить, пока никто не узнал, что она была здесь. В комнате было тихо, мог ли Уинтерли заснуть? Доктора Харбери это порадовало бы. Она едва не задохнулась, вспомнив, какие страшные последствия предрекал врач, если пациент не проведет несколько дней в постели. У этого джентльмена просто железная голова, несомненно, он захочет уйти, как только добрая душа принесет ему одежду.

– Вот и твой завтрак, – раздался за толстыми гардинами голос лорда Фарензе.

– Уже лучше. Поставь сюда, Хаддл, и ступай, если только не решил ослушаться моего брата-лорда и принести мне мои бриджи.

– Э-э-э…

– Я так и думал, что ты не захочешь так поступить. Иди, пока я не разбил эту чашку о твою голову.

– Да, сэр, – произнес Хаддл с усмешкой, которую уловила даже Ровена.

– Картонный тигр, – хохотнул лорд Фарензе.

– Ты ведь никому не расскажешь? – подмигнул ему Джеймс, обозревая поднос с тем, что удалось заполучить от кухарки. – И не воруй у меня тосты! – воскликнул он.

Ровена вздохнула с облегчением, слушая, как братья в шутку пикируются и обсуждают завтрак, если так можно назвать трапезу в это время дня.

– Намного лучше, – произнес Джеймс, уничтожив все до последнего кусочка не без помощи Люка.

– Что будем делать со второй твоей маленькой проблемой? – спросил брат, словно о Памеле больше не было смысла говорить, что, впрочем, возможно, было верным решением.

– Да уж, маленькой.

– Конечно, это не так, но мы ведь знаем твою склонность все драматизировать и преувеличивать?

– Ее не решить театральными жестами и пафосными речами.

Джеймс опять задумался о том, какие неприятности он может принести родным, если немедленно не уедет и позволит помочь.

– Тогда рассказывай. А потом все объяснишь и Гидеону. Тебе пора понять: проблемы одного касаются нас всех.

Джеймс не хотел становиться причиной головной боли родных, но Люк был прав: одному ему не справиться. Он много лет старался, чтобы семья не узнала о другой стороне его жизни. Всякий раз, приезжая на континент, он надевал маску, под которой его невозможно было узнать, при всех передвижениях тщательно запутывал следы. Лишь три человека знали его в обоих обличьях, теперь их станет четверо, включая Люка. Двое других были преданы их делу, хотя любого человека можно купить, если назначить правильную цену. Возможно, он просто устал от идей, вбитых ему в голову Бовудом и его отцом. Сейчас Джеймсу больше всего хотелось забыть обо всем и отдыхать, к чему призывали его врач и Хлоя. Он мечтал провести некоторое время в покое, прежде чем окажется в руках своих врагов.

– Обещай, что ты расскажешь об услышанном только Гидеону и возьмешь с него слово хранить тайну. – Похоже, в нем навсегда укоренилась привычка соблюдать секретность.

– Тебе неизвестно, что такое настоящий брак, Джеймс. Я не могу обещать тебе, что Хлоя и Калли ничего не узнают.

– Я не желал и вас вводить в курс дела.

– Поздно. Я твой брат. Гидеон и Том тоже родственники, благодаря мудрости Вирджинии, так что тебе больше не удастся держать нас на расстоянии.

– Что ж, очень хорошо, только не забудь, что я не желал посвящать тебя в тайну. Полагаю, нет нужды напоминать, сколько раз ты выручал меня в Оксфорде. – Джеймс все еще надеялся избежать неприятного разговора.

– Я оплачивал твои долги и предлагал оплатить последний, но ты поклялся, что лучше будешь просить милостыню, но не примешь от меня ни пенни.

– Зная о наших прохладных отношениях, один человек из Оксфорда пригласил меня провести лето у него. Тогда мне еще не было известно, что его отец возглавляет организацию, которая как кость в горле у правительства.

– И он завербовал тебя в восемнадцать? Как плохо, что я тогда об этом не знал, надо было немедленно все прекратить.

– Я ведь был вторым сыном, что мне оставалось делать? Стать священником или уйти в армию? Меня привлекала мысль стать шпионом; риск, приключения – тогда мне все это нравилось. Этой весной я внезапно понял, что мне все надоело. Впрочем, меня не интересует и наследство, которое можно получить, лишь выполнив условия Вирджинии.

– Почему, черт возьми, ты ничего нам не рассказал? Мы трое старались изо всех сил, чтобы исполнить волю Вирджинии, чтобы и ты получил деньги.

– Я не хотел никого расстраивать, и за вами так весело было наблюдать, – с лукавой улыбкой сказал Джеймс.

– Почему ты не рассказал мне, что у тебя завелись деньги?

– А ты бы мне поверил?

– До того как стал прислушиваться к Хлое, пожалуй, нет. Я был слишком занят своими проблемами и даже не задумывался, почему моя мачеха так волнуется перед каждым днем квартальных выплат.

– Она думала, что я стану забирать у нее и эти небольшие деньги. Конечно, я знал, что она сразу все спустит в игорном доме. Ты никогда не задумывался, почему отец запер ее в Даркмере и запрещал бывать в Лондоне или Бате, несмотря на все ее уговоры? Он также позволял Вирджинии посылать ей только деньги за Довер-Хаус в Кенте, которых ей хватало не более чем на неделю. Она шла играть всякий раз, когда в руки ей попадало хоть пенни, она превратила нашу жизнь в кошмар. Все закончилось лишь с ее смертью.

– Полагаю, именно ее долги я оплачивал тогда в Оксфорде? – спросил Люк и задумался, осмысливая услышанное, а потом скривился, будто от боли. – Ты поэтому выбрал для себя этот опасный путь? Чтобы оплачивать ее долги?

– Сначала да, но потом у меня стало хорошо получаться. Я стал замечать, что отряды, в которые я продавал товары, попадали в засады или уничтожались внезапным налетом. Когда занимаешься торговлей в армии, очень просто получить доступ к информации. Мне стало стыдно за каждый мешок кукурузы или кофе, за каждый ящик оливкового масла и вина, но в то же время доходы день за днем росли.

– Пока не узнали, что ты англичанин.

– Ты обвинял меня в театральности, а эти навыки мне тогда очень пригодились.

– У тебя дар, языки тебе всегда прекрасно давались, помню, как завидовал тебе, когда читал классиков. И все же кто-то узнал о тебе все, если они действительно охотились за тобой в лесу. Не могла ли тебя подвести маскировка?

– Возможно, они выбили один из моих псевдонимов, и Фуше сделал выводы.

– Но ты начал мстить прежде, чем он тебя предал?

– Она. Да, я влез в дом одного человека и выкрал письмо, при виде которого Бонапарт придет в бешенство.

– Это самый страшный и безрассудный поступок в твоей жизни. Разве ты не подумал, прежде чем отважиться на кражу?

– Ты не видел, что они сделали с Хебе ле Курте, – произнес Джеймс и отвернулся. Лицо его стало мрачным.

– Одна из твоих любовниц?

– Да, но потом все закончилось, и мы стали, прежде всего, хорошими друзьями. Когда люди Фуше закончили с Хебе, я перевез ее тело домой, чтобы похоронить, тогда даже мать ее не узнала. Сейчас эта несчастная женщина вынуждена оставаться в своей стране, и от меня зависит, удастся ли ей спастись и выжить.

Взгляд Люка стал таким напряженным, что Джеймс решил, что рассказал слишком многое. Впрочем, брат – единственный человек на свете, с которым он может об этом поговорить.

– Когда я понял, что опасность угрожает ребенку Хебе, я вышел из себя. Я хотел отомстить за смерть ее матери, но боялся, что могу сделать только хуже.

– Ты оставил ее с бабушкой?

– Я убеждал ее уехать, но она сказала, что слишком стара, чтобы покидать страну, в которой тогда царил хаос, и учить незнакомый язык. Но она позволила мне перевезти сюда внучку, хотя ей было больно с ней расставаться.

– Должно быть, ты любил ту женщину, раз ее кончина сделала тебя таким чувствительным.

– Мы поддерживали друг друга, когда земля уходила из-под ног у нас обоих. Я любил ее, но не так, как ты Хлою. Я ругал себя за то, что в руках тех, кто истязал Хебе, оказался не я, а ты знаешь, какой я эгоист по натуре.

– Не надо, Джеймс. Прошу, мы решили все наши проблемы, и не надо пытаться убедить себя и меня, что тебе все безразлично, я знаю, это не так.

– Полагаешь? Решив отомстить за Хебе, я подверг немало людей опасности, а они и так пострадали в той войне. Глупые стремления стерли все мои заслуги.

– Не кори себя, Джеймс. Ты сможешь уберечь дочь Хебе и спасти других детей. Ты ведь этим сейчас занимаешься? Защищаешь тех, кто не в силах защитить себя сам. Мы непременно выясним, кто покушался на тебя, и ты сможешь начать новую жизнь в Брекли. А я-то не мог понять, почему ты вдруг решил забраться в глухой угол. Что ж, это отличное место для бывшего шпиона и сирот, которых ты собрал за все это время.

– Откуда ты о них знаешь?

– Джеймс, я твой брат, мы выросли вместе. Несмотря на старания Памелы, я не испытываю к тебе ненависти и отлично знаю, что ты не способен пройти мимо человека, нуждающегося в помощи.

– Ладно, не будем об этом. Тот дом станет подходящим местом для нас, к тому же рядом нет любопытных соседей, в те места никто не заглядывает без нужды, поэтому никто не нарушит идиллию, если она, конечно, настанет.

– Может ли это послужить причиной покушения? – Люк посмотрел на брата с подозрением.

– Я чуть голову не сломал, размышляя, кому может быть интересно, где я и что собираюсь делать? Для кого могут представлять угрозу дети, оставшиеся без родителей?

– Возможно, для твоих врагов из тех, кто всегда был рядом.

– Здесь только Бовуд и его отец знают, кто я на самом деле, но они дали слово – сказали, что мне не о чем волноваться. Полученная от меня информация очень ценна, но вряд ли они говорили кому-то, что получают ее от меня. Только представь, что будет, если они признаются, что их агент Уинтерли? Да их засмеют!

– И все же кто-то знает.

– Верно, но что ему от меня нужно?

– Непонятно. Но он точно ничего не получил. Ты уверен, что с твоими сиротами все в порядке?

– О да, верь мне. Они с теми, кому я доверяю, и они понятия не имеют, кто я на самом деле.

– И сколько же детей ты взял под опеку?

– Моя работа делала женщин вдовами, а детей сиротами. Некоторые дети живут с родственниками, кто-то с приемными родителями. Но дочь Хебе и еще двое слишком малы, им нужна лишь хорошая няня и крыша над головой.

– Пока их не будет готов принять папа Уинтерли в Брекли?

– Или они будут готовы принять меня.

Сердце сжималось от страха, что он опять потерпит неудачу и не сможет обеспечить безопасное будущее трем малышам, которых война лишила семьи.