В тот день Александр больше не видел свою даму, а ближе к ночи один из ее пажей явился с посланием – полным нежных слов и вместе с тем категоричным: вести, привезенные графом Ферласом, удручили королеву и возникшие в связи с ними срочные дела занимали ее весь день и до сих пор удерживают вдали от любимого. Она умоляет простить ее, но не в силах сказать, когда… и так далее и тому подобное. Моргана сумела представить все это таким образом, словно речь шла всего лишь о головной боли, на которую женщины жалуются в определенные дни, но Александр-то знал – кому и знать, как не ему, – что это неправда. Вспоминая прощальные слова Морганы нынче утром, юноша никак не мог поверить, будто утратил благоволение своей дамы и отлучен от ее ложа. Однако ему ничего не оставалось, как только скрывать свою досаду и, сохраняя остатки достоинства, удалиться в свою комнатушку в западной башне. Там он провел несколько беспокойных часов. Гордость боролась в нем с ревностью; он расхаживал по комнате взад и вперед, гадая, а будут ли ему рады за ужином нынче вечером в зале или на почетное место рядом с королевой усадят Ферласа.
Как выяснилось, в тот вечер ни королева, ни граф Ферлас к ужину не вышли. Александра это, понятное дело, не слишком-то утешило; в кои-то веки ел он мало и был признателен судьбе, что его соседка, леди Лунед, похоже, не в духе, бледнее, чем обычно, и к разговорам не склонна. Она рано поднялась от стола, и Александр получил возможность снова сокрыться в западной башне и там, в одиночестве, дожидаться желанного призыва от своей госпожи.
Но призыва не последовало. Вместо того, как обычно, пришел Питер – с очередными извинениями от королевы и с целебным настоем: Моргана все еще заставляла юношу принимать его перед сном, «чтобы лихорадка не вернулась: случается, что жар держится в течение двух месяцев, а то и трех, если не принять лекарства».
Александр, пылая совсем иным жаром – который, кстати, как раз королевины зелья и вызывали, хотя юноша об этом и не догадывался, – указал на стол и промолвил, заставляя себя держаться с обычной дружелюбной учтивостью:
– Поставь вон туда, ладно? Спасибо. Я попозже выпью. А скажи-ка, паж, королева сама тебя прислала?
– Да, милорд.
– Ей недужится? Сегодня утром она послала сказать мне, что срочные дела помешают ей выехать со мной на верховую прогулку, но неужели они затянулись до сих пор? Я с королевой весь день не виделся, и, как ты сам знаешь, к ужину она не вышла. Как она?
Питер наблюдал подобное не в первый раз, а Александр пришелся ему по душе, так что паж быстро нашелся с ответом:
– С ней все хорошо, сэр, тревожиться вам не о чем! С самого утра королеву и впрямь занимали неотложные заботы, а сейчас она заседает со своим советом. По-видимому, совещаться они будут допоздна, так что она попросила меня вам все объяснить и извиниться за нее.
– Понимаю. Да, конечно. Что, граф привез вести настолько скверные? – Про себя Александр подумал, что вряд ли речь идет о смерти его брата; услышав о ней, королева не выказала ни тени горя и даже слова не проронила.
– Не могу сказать, сэр. Ну, то есть я ж не знаю, что это все значит для королевы, хотя видно, что она здорово обеспокоена. А вот мою госпожу – мою собственную госпожу, то есть леди Лунед, – весть и впрямь опечалила. Она хорошо знала графа и его брата с давних времен. Ее служанка сказала, она плакала.
– Понимаю, – повторил Александр, вспоминая молчание Лунед и ее покрасневшие глаза. Жаль, что он не знал об этом раньше; он мог бы попытаться хоть как-то ее утешить. – Что ж, благодарю тебя, Питер. Передай своей госпоже, что я скорблю вместе с нею о смерти ее друга. Я сам поговорю с ней завтра утром, если она меня примет. А теперь оставь меня, хорошо? Я ложусь спать. Доброй ночи.
Впоследствии Александр сам удивлялся, что за прихотливое сочетание оскорбленной гордости и ревности и растревоженного любопытства сподвигло его на то, что он сделал в ту ночь.
После того как Питер ушел, Александр подождал немного, устроившись в оконной нише и глядя, как в ночном небе одна за другой вспыхивают звезды, и прислушиваясь к разным шумам и звукам, пока в замке все постепенно не стихло и он не погрузился в мирный сон. Тогда, не дав себе труда вооружиться и даже не переодевшись после ужина, он неслышно выскользнул из комнаты.
Факелы в железных скобах на стенах освещали путь достаточно ярко. У двери, выводящей во внутренний двор, Александр замешкался. Там, снаружи, все еще слышалось какое-то движение. На ночь выставили стражу – караул несли и люди Артура, и воины замка; из конюшни доносились какие-то звуки, – верно, конюх обихаживал заболевшую лошадь или кобыла жеребилась. Но ведь есть еще дверь, сквозь которую можно попасть в центральную часть замка, минуя открытый двор. Если на ночь ее не запирают…
Дверь и впрямь оказалась незапертой. Стараясь ступать как можно тише, Александр прокрался внутрь. Мимо открытой двери парадного зала, где спали несколько слуг, – оттуда доносился храп и шуршание соломы, но никто так и не проснулся. Затем юноша торопливо поднялся по главной лестнице – и оказался прямо перед дверью в личные покои королевы: королевские комнаты, которые он уже привык считать своими.
Юноша в замешательстве остановился. Тут дежурила стража: воины Артура, с драконом в гербе. Конечно, этого и следовало ожидать, хотя часовых, по-видимому, выставляли по ночам уже после того, как Александр с королевой удалялись в опочивальню. Юноша замешкался, внезапно почувствовав себя очень глупо. Но стражники не выказали ни удивления, ни (чего он так боялся) насмешливого понимания. Тот, что стоял ближе, отвел копье в сторону, словно ожидая, что принц постучится и войдет, но Александр, поколебавшись еще мгновение, покачал головой, быстро повернул направо и зашагал, стремительно и по-прежнему неслышно, по коридору к восточной башне. Кровь учащенно пульсировала в его жилах.
Юноша не видел, как двое часовых переглянулись – во взглядах их не было ни удивления, ни тем более смешинки – и один из них покинул пост и последовал за Александром.
На верх восточной башни уводила витая каменная лестница, скупо подсвеченная одним-единственным факелом, торчащим из скобы в самом начале подъема. Сквозь узкие окна задувал ночной, по-летнему теплый ветер. Заухала сова. Александр беззвучно поднимался по ступеням. Где-то впереди, за стеной или дверью, слышались приглушенные голоса: порою раздавался только один, а порою, время от времени, вступал целый хор: все говорили одновременно или пытались перекричать друг друга. Звуки доносились сверху, откуда-то совсем близко. Александр задержался на небольшой треугольной площадке, там, где лестница поворачивала, и прислушался. Разобрать слов не удавалось, – похоже, собеседники старались говорить потише. Ненадолго все смолкло, и в тишине зазвенел один-единственный голос – он явно принадлежал королеве. Затем вклинился разгневанный мужской голос, к нему присоединились и другие – нетерпеливые и даже гневливые. Александр стремительно преодолел последний изгиб лестницы.
И снова вышел на площадку, на сей раз широкую; на каменном полу лежал коврик, с одной стороны от двери у стены притулилась табуретка. Крепкая, обитая железом дверь была надежно заперта. А рядом тоже дежурила стража.
На сей раз – не из числа королевских ратников. На табуретке, прислонившись к стене, сидел мальчишка. Он, похоже, задремывал, но при появлении Александра разом встрепенулся и вскочил на ноги. Принц сразу его узнал. Этот самый паж, Грегори, впервые рассказал ему о «советах» и о том, что слуги королевы «сторожат дверь» и не впускают никого, кроме немногих избранных.
Ну что ж, с тех пор много воды утекло, а теперь все в замке, не говоря уже о собственном паже Морганы, наверняка понимают, что в число немногих избранных входит и он. Александр с улыбкой кивнул мальчишке и полушепотом промолвил:
– Твоя госпожа нынче ночью держит совет, так, Грегори? Ты откроешь мне дверь или, может, сперва войдешь и объявишь о моем приходе?
Мальчишка, загородив собою дверь, не стронулся с места:
– Простите, господин, я не могу.
– Что значит – не можешь? – не сдержал раздражения Александр. – Не можешь даже просто войти внутрь и спросить? Уж верно, после всего того, что было…
– Простите, господин, но нам дан приказ. Никого не впускать, кроме как участников совета. Я ж вам уже объяснял, сэр, тогда, раньше. Я не смею.
– Да, но это было «раньше». Ты ведь наверняка знаешь, что ныне королева дарит меня своим доверием!
– Но вы же не допущены в совет. Вы – не из ее собственных людей.
– Не из ее людей? Что это еще за люди?
– Не могу сказать, сэр, но они всегда при ней. Они приехали с королевой из Каэр-Эйдина и, когда придет час, поедут вместе с нею в Кастель-Аур.
– В Кастель-Аур с ней поеду я, – выпалил Александр, которому, вплоть до этой вспышки раздражения, подобная мысль даже в голову не приходила.
По правде сказать, юноша вообще не задумывался о будущем – его занимали только восторги настоящего. Если бы его спросили, он бы, безусловно, признал, что роман с прелестной королевой не может длиться вечно, что в один прекрасный день ему придется сесть на коня и ускакать прочь – и уж всяко не в предполагаемую темницу Кастель-Аур. Но, как намекнула Моргана, возможно, ему сперва придется куда-то съездить по ее поручению, прежде чем он вернется к обычной жизни и продолжит свой прерванный путь в Камелот.
– Не далее как нынче утром королева сказала, что я могу быть ей полезен, – резко бросил Александр. – Если уж и это не означает допуска на советы…
– Простите… – Мальчик, похоже, не на шутку испугался. Он вжался спиною в дверь; молодой принц грозно нависал над ним во весь рост, но Грегори по-прежнему говорил шепотом, и это заставило Александра осознать, что слуг Морганы не так-то просто подтолкнуть к неповиновению. – Простите, – еле слышно повторил мальчик. – Но я не могу, господин, правда не могу. Она ничего не говорила про вас ни мне, ни остальным, а она… милорд, я не смею ослушаться! Может… может, когда вы увидитесь с нею завтра, вы спросите у нее сами?
Александр отступил на шаг:
– Да, так я и поступлю. Успокойся. Я вовсе не сержусь. Ты ведь просто исполняешь свой долг. Королева, верно, просто позабыла распорядиться насчет меня. Я поговорю с ней завтра. Доброй ночи.
И, спасая остатки достоинства, Александр улыбнулся мальчику и зашагал обратно, в свою одинокую комнатушку, не слишком много разузнав в ходе своей вылазки, но, по крайней мере, успокоившись в одном отношении: срочно созванный совет – это чистая правда, а вовсе не предлог изгнать его с ложа любви. И королева, несомненно, вовсе не затворилась наедине с Ферласом.
Столь же несомненно он увидится с королевой завтра и выяснит, что она имела в виду, намекая на то, что он будто бы в силах оказать ей некую услугу. А заодно он попросит… и даже будет настаивать, чтобы Моргана допустила его в свой круг и на совет, которые, по-видимому, для нее куда важнее, нежели даже возлюбленный.
Александр по-быстрому разделся, выпил оставленное Питером целительное снадобье и наконец сделал то, чего Моргана ожидала от него несколько часов назад, – погрузился в глубокий сон без сновидений.
Артуров стражник, вернувшись на свой пост у дверей королевиной опочивальни, зашептал сотоварищу:
– Нет. Он не один из них. Малец Грегори его так и не пустил. Сдается мне, что он ни сном ни духом.
– Так мы и думали. Стыд и срам, на самом-то деле.
– Ничего, переживет, да заодно ума-разума наберется! – Лукавая ухмылка на лице стражника изрядно раздражила бы Александра и немало позабавила бы Моргану. – А она – лакомая штучка, тут не поспоришь.
– Если, конечно, с головой не увязнет, – отозвался стражник постарше. – Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать? Да он не старше моего сына.
– Этот – не увязнет. Ну да, дальше постели он покамест ничего не видит, но у нее хватит ума не пытаться втянуть его в свои интриги. Помяни мое слово.
– Да я-то тебе верю. Ну да все равно приглядеть не помешает.
– Тише. Кажется, это она идет. Причем одна, прямо не верится!
– Ну так тот-то выжат досуха. Он же на ногах не стоял, как прибыл в замок, а они после ужина еще три часа проговорили. Небось завтра увидим их вместе.
И на сей раз речь шла не об Александре.