Вообще-то мама не сказала ничего взрывоопасного и уж конечно не хотела обидеть папу. И тем не менее. Папа даже не помнил, что именно она сказала. Что-то вроде того, что им не нужно столько рыбы.

Она плохо радовалась щуке. Весов у них не было, но по щуке было ясно, что она весит не меньше трёх кило. Ну уж два-то наверняка. Когда в поте лица добываешь для семьи еду и изо дня в день вынужден таскать одних бесконечных окуней, начинаешь понимать, что щука кое-что значит. Щука — это событие. А она вдруг говорит, что им уже хватит рыбы.

Мама, как обычно, сидела у окна и рисовала цветочки. Она изрисовала весь подоконник и вдруг проговорила как будто в воздух, что уже не знает, куда класть ту рыбу, которую он приносит. Или что-то вроде того, что рыбу уже не в чем солить. Или что неплохо было бы поесть для разнообразия овсянки. Что-то в этом духе.

Папа повесил спиннинг на стену и отправился прогуляться. Он обогнул по краю воды весь остров, только на мыс рыбака не пошёл.

Был облачный, неподвижный день. Поверхность воды колыхалась после восточного ветра длинной плавной зыбью, такая же серая, как небо, и казалась шёлковой. Над ней изредка проносилась по своим делам гага, и снова всё замирало. Папа ступал одной лапой по камням, а другой по воде, хвост шлёпал по морю, шляпа смотрителя маяка сползала на нос, и папа думал: «Вот бы сейчас шторм… Настоящий шторм. Пришлось бы бегать вокруг, спасать вещи и следить, чтобы семейство не сдуло в воду. Я поднялся бы на башню измерить силу ветра, а потом спустился бы и сказал: „Тринадцать баллов по Бофорту. Спокойствие, только спокойствие. Нет причин для паники…“»

Мю вылавливала колюшек из ямки с солёной водой.

— Почему ты не рыбачишь? — спросила она.

— С рыбалкой покончено, — ответил папа.

— Небось доволен, — заметила Мю. — Я давно подозревала, что тебе надоело.

— А ведь и правда! — воскликнул папа. — Мне надоела рыбалка! Подумать только, и как я сам этого не заметил?

Папа пошёл к одинокому выступу смотрителя маяка и уселся там. «Надо заняться чем-то другим, чем-нибудь совсем новым. Чем-то невероятным», — подумал он.

Но он понятия не имел, чего ему хочется. Полная растерянность и недоумение, точь-в-точь как когда дочка Гафсы выдернула из-под него коврик или как когда промахнёшься мимо стула. Впрочем, нет, сейчас это другое. Скорее, он чувствовал себя обманутым.

Глядя на серое, шёлковое, не желающее штормить море, папа ощущал обман всё сильнее.

— Ну погоди же, — бормотал он. — Погоди, я с тобой ещё разберусь…

Он сам не понимал, кого имеет в виду: море, остров или чёрное озеро. Может, это даже был маяк или смотритель маяка. В любом случае звучало угрожающе. Папа покачал своей недоумевающей головой и пошёл посидеть у чёрного озера. Там он положил морду на лапы и продолжил размышлять. Время от времени море перехлёстывалось через перемычку и волновало блестящую чёрную гладь.

«Шторм гонял волны вокруг острова много сотен лет, — думал папа. — Пробки, кусочки коры, мелкие палочки перелетали через мыс в озеро, и волны уносили их обратно в море, каждый раз одним и тем же путём. Пока однажды…» Папа приподнял морду, и его озарила потрясающая мысль.

А что, если однажды что-то тяжёлое поднялось с морского дна, его перебросило волнами в озерцо и там оно утонуло на веки вечные?

Папа вскочил на лапы. Что это было, сундук с сокровищами? Ящик контрабандного виски? Пиратский скелет? Да что угодно! Главное, что всё озеро, возможно, набито самыми потрясающими вещами!

Папа возрадовался. Он вдруг ощутил прилив сил, всё, что спало, проснулось, кожу покалывало, внутри него как будто распрямились стальные пружины, призывавшие к действию. Он кинулся домой, взлетел по лестнице, рванул дверь и закричал:

— Слушайте! У меня возникла идея!

— Да что ты? — воскликнула мама от плиты. — Сто́ящая?

— Ещё какая сто́ящая, — ответил папа. — Великая! Присядь, я расскажу.

Мама села на пустой ящик, и папа рассказал ей. Когда он закончил, мама проговорила:

— Невероятно. Никто, кроме тебя, не сумел бы такого придумать. Конечно же, в озере может найтись всё, что угодно!

— Именно так, — подтвердил папа, — всё, что угодно.

Они переглянулись и засмеялись. Потом мама спросила:

— Когда начинаешь поиски?

— Сейчас же, конечно. Только смастерю приличную кошку-цеплялку. Но сначала надо измерить глубину. И как-то перетащить туда лодку. Понимаешь, если тащить её по скале вверх, она может сорваться и упасть в воду. А надо попасть именно на середину озера — всё самое ценное наверняка лежит именно там.

— Тебе нужна помощь? — спросила мама.

— Нет-нет, — ответил папа. — Я должен сделать это сам. Надо раздобыть где-то верёвку, то есть лотлинь…

Папа полез по приставной лестнице наверх, даже не вспомнив про маяк, прошёл через башню и взобрался на низкий тёмный чердак. Спустя мгновение он спустился обратно с верёвкой и спросил:

— У тебя найдётся лот?

Мама бросилась к печи и дала ему утюг.

— Спасибо, — сказал папа и вышел.

Мама слышала, как он сбежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Потом опять стало тихо. Мама присела к столу и засмеялась.

— Вот и чудесно! — проговорила она. — Морра меня побери, как чудесно!

Она торопливо огляделась — но никого, кто мог бы услышать, как она выругалась, поблизости не было.

Муми-тролль лежал на своей полянке и смотрел, как колышутся над головой берёзы. Они стали понемногу желтеть, и так было ещё красивее.

Он обзавёлся тремя входными туннелями: главным входом, чёрным ходом и тайным лазом на случай бегства. Он укрепил зелёные стены, терпеливо сплетая ветки. Обустраивая свою полянку, он подтверждал своё право на неё.

Он больше не думал о муравьях, которые постепенно становились землёй где-то под его круглым туловищем, запах керосина улетел вместе с ветром, и новые цветы пробились из земли на смену отравленным. Он думал о том, что по лесу снуют тысячи довольных муравьёв, наевшихся сахара. Всё стало как надо.

Муми-тролль не забыл про морских лошадок. Что-то произошло с ним, и он стал другим муми-троллем, внутри которого поселились совсем другие мысли. Ему стало нравиться одиночество. Теперь он играл один, у себя в голове, и это оказалось интереснее всего на свете. Он играл с морскими лошадками, с лунным светом, который становился ещё прекраснее на фоне Морровой тьмы. Морра тоже участвовала в игре, её присутствия нельзя было отрицать. Она выла по ночам. Но она не делала ничего плохого. Потому что он, Муми-тролль, так придумал.

Он собирал подарки для лошадки: красивые камушки, обточенные морем стёклышки, похожие на драгоценные камни, несколько блестящих медных грузил для сетей из комода смотрителя маяка. Он представлял, что скажет лошадка, получив подарки, придумывал мудрые поэтические беседы.

Он ждал, когда снова выйдет луна.

Муми-мама давно расставила по местам всё, что они привезли из дома. Она почти не прибиралась: пыли наверху было так мало, что о ней и говорить не стоило, а уборка ради уборки — это лишнее. Готовка тоже занимает не так много времени, если не изобретать ничего сложного. Дни стали какими-то не по-хорошему длинными.

Собирать пазл маме не хотелось, от этого занятия она ещё яснее ощущала своё одиночество.

Но как-то раз мама принялась собирать дрова. Она подбирала каждую палочку, собирала в кучу всё, что приносило на пустые берега море, и постепенно натаскала немаленькую груду брёвнышек и обломков досок. Самое приятное, что от этого на острове воцарялся порядок, и мама постепенно стала ощущать остров безобидным садом, который можно возделывать и украшать.

Мама собрала все дрова в защищённом от ветра месте у подножия маяка и сколотила козлы для распила. Они получились немножко кривые, но вполне годные, если придерживать их лапой.

Погода стояла мягкая и серая, мама пилила и пилила, отпиливала полешки одинаковой длины и аккуратным полукругом укладывала вокруг себя. Деревянная стена росла, и в конце концов внутри получилась уютная комнатка, защищённая от чужих глаз. Сухие ветки мама унесла внутрь для растопки, а расколоть аккуратные чурбачки и толстые доски у неё лапа не поднялась. По правде сказать, она и топор держать не очень-то умела.

Рядом с местом для пилки дров росла рябинка — маме она нравилась. Ягоды уже покраснели, и их оказалось неожиданно много для такого маленького деревца. Самые лучшие доски и чурбачки мама отнесла к рябине. Мама неплохо разбиралась в древесине, знала, как выглядят дуб и жакаранда, различала бальсу, дугласову пихту и красное дерево. Все они по-разному пахли, были разными на ощупь, все прибыли к ней после долгого пути.

— Жакаранда и палисандр, — приговаривала, пиля, довольная мама.

Постепенно все привыкли к пилящей маме, всё реже появлявшейся из-за поленницы. Папа поначалу переживал и пытался взять лесопилку в свои руки. Но тогда мама рассердилась:

— Это моё. Мне тоже нужна какая-то игра.

В конце концов поленница выросла настолько, что из-за неё виднелись только мамины уши. Но мама продолжала пилить и каждое утро обходила остров, собирая всё новые деревяшки.

Этим серым неподвижным утром мама нашла на берегу ракушку. Большую витую ракушку, розовую изнутри и бледно-коричневую с тёмными пятнышками снаружи.

Мама очень удивилась и обрадовалась. Ракушка лежала на песке, хотя вода не поднималась уже целую неделю. Чуть подальше мама нашла ещё белую — как раз такую, какими обкладывают клумбы. Да и весь берег вдруг оказался засыпан ракушками — большими, маленькими, а на одной оказалось даже написано мелкими красными буквами: «Привет с западного побережья».

Мама изумлялась всё больше и собирала ракушки в передник. Потом она пошла показать их папе — тот ковырялся кошкой в глубинах чёрного озера.

Папа лежал на животе, глядя в глубину, такой маленький в своей лодке, дрейфующей с опущенными в воду вёслами.

— Посмотри! — крикнула ему мама.

Папа подгрёб ближе к перемычке.

— Настоящие ракушки! — воскликнула мама. — И так высоко на берегу, там никогда ничего не было!

— Чудеса, — проговорил папа, выколачивая трубку о скалу. — Загадки моря. Правду сказать, у меня просто голова идёт кругом, когда я начинаю представлять эти тайные морские тропы. Вот ты говоришь, что ракушки лежали высоко и ещё вчера их не было. Что это значит? Значит, море способно за пару часов подняться и опуститься на несколько метров. Хотя у нас здесь нет таких приливов и отливов, как где-то там на юге. Это невероятно интересно. А что касается этой надписи — она открывает просто немыслимые возможности!

Он серьёзно посмотрел на маму и добавил:

— Именно в эти вопросы мне хотелось бы углубиться и, возможно, написать исследование. Обо всём, что имеет отношение к морю, к настоящему большому морю. Мне надо разобраться в нём. Причалы, тропинки, рыба — всё это мелочи, предназначенные для тех, кто не задумывается о глобальных связях между вещами. Глобальных связях! — повторил папа торжественно, до того красиво это звучало. — И повод для таких мыслей мне дало озеро.

— Оно такое глубокое? — мама округлила глаза.

— Очень глубокое, — подтвердил папа. — Лот едва достал до дна. Сегодня я уже выловил жестяной бидон. Это подтверждает мои догадки.

Мама кивнула. Чуть помолчав, она сказала:

— Пойду обложу ракушками свой садик.

Папа не ответил: мысли его были уже далеко.

Примерно в это же время Муми-тролль жёг в маминой печке коробочку, некогда оклеенную ракушками. Какой смысл её хранить, если ракушки он уже ободрал? Коробочку он нашёл в нижнем ящике комода; мама туда не заглядывала, потому что там, очевидно, хранились вещи смотрителя маяка.

Жестяной бидон был старый и ржавый, и в нём явно никогда не держали ничего ценнее, чем керосин или скипидар. Но это было доказательство. Чёрное озеро — тайная морская сокровищница. Папа горячо верил: в глубинах озера его ждут клады. Всевозможные. Он надеялся, что, подняв их со дна, поймёт море и всё встанет на свои места. В том числе он сам. Так ему казалось.

Поэтому папа упрямо водил по дну кошкой и мерил лотом середину озера, называя её бездной. «Бездна», — шептал он, чувствуя, как от этого слова по спине пробегает холодок.

Лот обычно останавливался то на одной, то на другой глубине. Но случалось и так, что верёвка уходила в бесконечность, сколько её ни надставляй. В лодке уже валялось множество всевозможных верёвок: бельевая, носовой швартов, якорный канат — всё, что папа успел прибрать к лапам (и что, конечно, изначально предназначалось для чего-то другого — так всегда и бывает с верёвками).

Папа разрабатывал теорию об углублении, которое доходит до центра Земли, и грезил о погасшем кратере вулкана. В конце концов он начал записывать свои мысли в старую тетрадь с коленкоровой обложкой, которую нашёл на чердаке. Несколько страниц были исписаны смотрителем маяка — короткие слова с длинными промежутками, точно сорока напрыгала.

«Весы в одиночестве, Луна в седьмом доме, — прочёл папа. — Сатурн встречается с Марсом». Видимо, у смотрителя маяка бывали гости. И, может быть, ему от этого становилось веселее. Но дальше шли сплошные цифры, их папа не понимал. Он перевернул тетрадь и начал писать с другой стороны.

В основном он рисовал карты чёрного озера, вид сверху и вид в разрезе, и терялся в длинных расчётах и разъяснениях перспектив.

О своём исследовании папа не распространялся. Постепенно он перестал водить кошкой по дну и всё больше сидел в раздумьях на одиноком выступе смотрителя. Иногда он заносил в тетрадь заметки о море или озере.

Он писал: «Морские течения — примечательное и удивительное явление, которому ранее не уделялось достаточного внимания…» или «Движение волн есть нечто такое, что неизменно вызывает у нас любопытство», потом тетрадь падала, а он погружался в раздумья.

Над озером украдкой протянулся туман. Он пришёл с моря, никем не замеченный. Всё вдруг оказалось окутано бледно-серым, а вы-ступ смотрителя маяка плыл, одинокий и всеми забытый, по мягкой, как шерсть, пустоте.

Папа с удовольствием спрятался в тумане. Он задремал — но тут закричала чайка, и папа вздрогнул, и проснулся, и отправился снова бродить вокруг озера, так же беспомощно думая о ветрах и течениях, о штормах и зарождении дождей и о глубоких морских пещерах, дна которых никому не достичь.

Мама смотрела, как папа то выныривает из тумана, то заныривает обратно, задумчиво опустив морду на живот. Она думала: «Он собирает материал. Он сам так сказал. Наверное, у него уже целая тетрадь материала. Вот здорово будет, когда он наконец всё соберёт!»

Она положила на блюдечко пять полосатых карамелек и отнесла их папе, чтобы подбодрить его в трудах.

Муми-тролль лежал в зарослях вороники, нависая мордой над маминой ямкой с питьевой водой. Он опустил подкову в коричневую блестящую воду, и серебряное стало золотым. Вороника и верхушки трав отражались в воде — маленький перевёрнутый пейзаж. Ветки-травинки на фоне тумана вырисовывались красиво и чётко, можно было разглядеть, как самая крошечная букашка тащится по стеблю.

Ему всё нестерпимее хотелось поговорить о морской лошадке. Хотя бы рассказать, как она выглядит. Хотя бы иметь возможность говорить о ней в открытую.

По стеблю проползли две козявки. Муми-тролль всколыхнул воду в ямке, пейзажик исчез. Он поднялся и направился в чащу. На самом её краю была протоптана во мху узкая тропинка, которая, очевидно, вела к логову Мю. Изнутри слышался шорох — Мю была дома.

Муми-тролль сделал шаг, опасное желание доверить кому-то свою тайну жгло язык. Он наклонился и прополз под ёлкой. Там сидела Мю — маленькая, свернувшись клубочком.

— Значит, ты дома, — неловко проговорил Муми-тролль.

Он уселся на мох и посмотрел на Мю.

— Что это у тебя в лапах? — спросила она.

— Ничего, — ответил Муми-тролль (испортив хорошее начало для разговора). — Я просто мимо проходил.

— Ха! — сказала Мю.

Чтобы не встречаться с ясным и неумолимым взглядом Мю, Муми-тролль огляделся по сторонам. Дождевик Мю на ветке. Мисочка с изюмом и черносливом. Бутылка сока.

Муми-тролль вздрогнул и нагнулся. Шелковистая, покрытая блестящими коричневыми иголками земля чуть подальше, под ползучими ёлками, была, насколько хватало глаз в тумане, утыкана рядами крошечных крестов. Кресты были сделаны из сломанных палочек и связаны шпагатом.

— Что ты сделала? — воскликнул Муми-тролль.

— Думаешь, я хороню там своих врагов? — ухмыльнулась Мю. — Это птичьи могилы. Кто-то устроил здесь большое птичье кладбище.

— Откуда ты знаешь? — спросил Муми-тролль.

— Проверила, — ответила Мю. — Белые птичьи кости, такие же, как мы нашли в первый день под маяком. «Месть Забытых Костей», помнишь?

— Это смотритель маяка, — проговорил Муми-тролль после долгого молчания.

Мю закивала так, что закачался пучок на затылке.

— Они летели на свет маяка, — медленно продолжал Муми-тролль. — Птицы часто так делают. И разбивались насмерть.

— А смотритель небось собирал их каждое утро. И расстраивался всё сильнее. И в один прекрасный день выключил маяк и ушёл…

— Кошмар, — сказал Муми-тролль.

— Это было давно, — Мю зевнула. — С тех пор маяк и не горит.

Муми-тролль скорбно сморщил морду.

— Да хватит уже так сильно всех жалеть, — сказала Мю. — Давай проваливай. Я собираюсь поспать.

Выйдя, Муми-тролль разжал лапу и посмотрел на подкову. Он так и не открыл свою тайну. Морская лошадка осталась с ним.

Ночи стояли безлунные, фонарь не зажигался. Но Муми-тролль всё так же приходил в темноте на берег — просто не мог не прийти. У него всегда были с собой подкова и подарки.

Глаза стали привычными к темноте, и на этот раз он издалека разглядел, как лошадка вынырнула из тумана, точно сказочное существо. Он опустил подкову на песок и затаил дыхание.

Тёмная тень приближалась мелкими танцующими шажками, выгнув шею. Она рассеянно-грациозно, по-дамски, наступила на подкову и теперь, откинув голову, ждала, пока подкова прирастёт к копытцу.

— По-моему, чёлка — это очень красиво, — тихонько проговорил Муми-тролль. — У меня есть одна подруга с чёлкой. Может, она когда-нибудь приедет сюда… У меня много друзей, которые тебе бы понравились.

Лошадка равнодушно молчала.

Муми-тролль попробовал по-другому:

— Острова по ночам такие красивые. Это папин остров, но не знаю, останемся ли мы здесь насовсем. Иногда мне кажется, что острову мы не нравимся, но это, наверное, пройдёт. Главное, чтобы ему понравился папа…

Лошадка не слушала. Её не интересовала его семья.

Муми-тролль положил на песок свой подарок. Лошадка подошла поближе и обнюхала его, но снова ничего не сказала.

Наконец Муми-тролль нащупал правильную нить.

— Ты так красиво танцуешь.

— Правда? — переспросила лошадка. — Ты ждал меня? Ждал?

— Ждал ли я? — воскликнул Муми-тролль. — Да я чуть с ума не сошёл, пока ждал, и я так волновался за тебя, потому что шторм… Я хотел спасти тебя от всех опасностей! У меня есть полянка, моя собственная полянка, и там я повесил твой портрет. Только твой портрет, и ничего больше…

Лошадка внимательно слушала.

— Ты самое красивое существо на свете, — продолжал Муми-тролль…

И тут взвыла Морра.

Она сидела в тумане у берега и требовала свой фонарь.

Лошадка отпрыгнула и исчезла. Осталась только длинная жемчужная нитка её смеха, смех перекатывался, как бусины, когда она ускакала в своё море.

Морра решительно поползла из тумана прямо на Муми-тролля. Он повернулся и бросился бежать. Но на этот раз Морра не осталась на берегу, а пустилась следом за Муми-троллем через весь остров, по вереску, до самого маяка. Муми-тролль видел, как она переваливается, точно большое серое пятно, видел, как она свернулась в комок у подножия скалы и осталась ждать.

Муми-тролль захлопнул за собой дверь. Он рванулся вверх по ступенькам, чувствуя обжигающую пустоту в животе — вот оно и случилось, Морра выбралась на остров!

Мама с папой не проснулись, в комнате было тихо. Но сквозь открытое окно внутрь вплыли тревога и возбуждение, остров заворочался во сне и перевернулся на другой бок. Муми-тролль слышал, как затрепетали от страха осины, закричали чайки.

— Не спится? — спросила вдруг мама.

Муми-тролль закрыл окно.

— Отчего-то проснулся, — сказал он и с занемевшей мордой заполз обратно в кровать.

— Холодает, — проговорила мама. — Хорошо, что я успела напилить дров… Ты замёрз?

— Нет, — сказал Муми-тролль.

А она сидит там под маяком и мёрзнет. Так мёрзнет, что земля покрывается льдом… Это чувство пришло снова, и Муми-тролль ничего не мог с ним поделать. Он снова представил себя на месте существа, которое никак не может согреться, которого никто не любит, которое уничтожает всё, к чему прикасается. Это нечестно, почему именно ему приходится всё время таскать Морру с собой, почему этого никто больше не делает? И ведь её всё равно невозможно согреть!

— Ты грустишь? — спросила мама.

— Нет, — ответил Муми-тролль.

— Завтра будет новый длинный день, — сказала мама. — У каждого свой с начала до конца. Приятно подумать об этом, верно?

Мгновение спустя Муми-тролль почувствовал, что мама заснула. Он прогнал все лишние мысли и принялся за свою вечернюю игру. Немного повыбирал, во что ему больше хочется поиграть, в приключение или в спасение, и в конце концов выбрал спасение: это казалось правильнее. Закрыл глаза и опустошил голову. И вызвал шторм.

На заброшенном скалистом берегу, очень похожем на остров, задул Ужасный Ветер. По берегу забе́гали туда-сюда, замахали лапами — в волнах кто-то терпел Бедствие… Но никто не осмеливался броситься на помощь, да никто и не смог бы: все лодки в мгновение ока разбивались в Щепки.

На этот раз Муми-тролль спасал не маму, а лошадку.

Лошадка с Серебряной Подковой сражалась на море… Может, с морским драконом? Ладно, хватит и просто шторма.

Небо жёлтое, Штормовое. И он, Муми-тролль, бежит по берегу, Решительно бежит к лодке… Все кричат: «Нет, нет, остановите его, он не сможет, его поглотит Морская Пучина!» Но он отталкивает их, спускает на воду лодку и гребёт, гребёт, а кругом торчат из моря рифы, как Чёрные Зубы… Но он Бесстрашен. Малышка Мю кричит позади него на берегу: «Теперь я понимаю, какой он Отважный! О, как Жаль, что теперь уже слишком поздно…» Снусмумрик кусает свою трубку и бормочет: «Прощай, Прощай, Старый Друг…» А он Сражается с морем дальше и наконец видит маленькую Морскую Лошадку, которая вот-вот утонет — он сажает её в лодку, и она лежит там Жалкой Кучкой, с мокрой Жёлтой Гривой. Он довозит её до берега в полной безопасности и высаживает на далёком одиноком острове. Она шепчет: «Какой ты Смелый. Ты Рисковал Жизнью ради меня…» А он рассеянно улыбается и говорит: «Я оставляю тебя здесь. Мой удел — Одиночество. Прощай…» Лошадка посмотрит ему вслед с удивлением и восхищением. «Но как же…» — скажет она. А он махнёт ей, и уйдёт Один в Шторм, и будет всё уменьшаться и уменьшаться… А все, кто на берегу, удивятся, и кто-нибудь скажет…

Но на этом месте Муми-тролль заснул. Со счастливым вздохом погрузился в сон, свернувшись под тёплым красным пледом.

— А где календарь? — спросил папа. — Мне надо поставить отметку, это важно.

— Почему? — спросила Мю, залезая внутрь через окно.

— Надо же знать, когда какой день, — объяснил папа. — Настенные часы мы с собой не взяли, и это весьма прискорбно. Но жить и не знать, среда сегодня или воскресенье, просто невозможно! Нет, нет, ни за что.

Мю втянула воздух носом и с силой выдохнула его сквозь зубы, что могло означать только одно: «В жизни не слышала подобной чепухи!»

Папа, конечно, это понял и к тому моменту, как Муми-тролль сказал: «Я одолжил его ненадолго», успел уже разозлиться.

— Есть вещи, которые крайне важны на одиноких островах, — проговорил папа. — Например, наблюдения. Необходимо всё заносить в вахтенный журнал, ничего не оставлять без внимания, за всем следить. Время, направление ветра, уровень воды — всё. Пойди и немедленно принеси календарь.

— Хорошо-хорошо, — пробурчал Муми-тролль. Он допил кофе, протопал по лестнице и вышел в прохладное осеннее утро. Маяк гигантской колонной высился посреди серого тумана, вершины не было видно. Лишь волны тумана клубились наверху, и где-то в самом сердце тумана сидело семейство Муми-тролля, и ничего-то оно не понимало. Муми-тролль негодовал, ему хотелось спать и было совершенно не до Морры, не до лошадок и не до родителей. Вот именно в этот момент.

У подножия скалы он на секунду проснулся. Ну разумеется, как же иначе. Морра уселась вчера не куда-нибудь, а прямо на мамин садик. Интересно, успела она просидеть там дольше часа? Хотелось бы верить, что нет. Но роза совсем пожелтела. Совесть кольнула Муми-тролля где-то в районе хвоста, но он тут же снова рассердился и захотел спать. Папы! Календари! Отметки в календарях! Где уж этим стариканам понять, что картинка с морской лошадкой — это изображение Красоты, открывшейся одному только Муми-троллю.

Муми-тролль заполз в чащу и снял с ветки календарь, уже покоробившийся от влаги. Сдёрнул с него рамку из увядших цветов и посидел немного, глядя перед собой. Недодуманные мысли роились в голове.

И вдруг его осенило. «Я переселюсь сюда. Пусть сами живут в своём дряхлом маяке, лазят по этим ужасным ступенькам и считают дни».

Эта мысль будоражила — новая, опасная, соблазнительная. Она всё меняла, она окружала его широким кольцом одиночества, очерчивала территорию печали и неизведанных возможностей.

С негнущимися лапами, слегка озябший, он принёс календарь домой и положил на комод. Папа тут же пришёл и нарисовал крестик на верхнем поле.

Муми-тролль собрался с духом и проговорил как бы в воздух:

— Я решил пожить где-нибудь один.

— Где-нибудь не дома? Понятно, — рассеянно проговорила мама. Она сидела у северного окна и рисовала цветочные завитки. — Ну поживи. Не забудь взять спальный мешок, как всегда.

Мама рисовала жимолость, такую красивую и непростую, со всеми её листьями, — мама надеялась, что правильно их помнит. Жимолость не растёт у моря, ей нужно тёплое и защищённое место.

— Мама, — сказал Муми-тролль, чувствуя, как заскребло в горле, — это не как всегда.

Но мама не услышала — она только пробормотала что-то ободрительное, продолжая рисовать.

Папа сосчитал крестики. Он не был уверен насчёт одной пятницы. Похоже, он отметил её дважды, а четверг не отметил вовсе. Что-то беспокоило его и заставляло сомневаться. Что он делал в тот день? Дни в его сознании сливались, были похожи на непрерывную прогулку вокруг острова: идёшь и идёшь вдоль берега и никогда никуда не приходишь.

— Хорошо, — сказал Муми-тролль. — Я возьму спальный мешок и фонарь.

За окном плыл туман, и казалось, что комната плывёт вместе с ним.

— Надо немного синего, — сказала себе мама. Она дала жимолости прорасти сквозь окно на белую стену комнаты, где та раскрылась большим, старательно прорисованным цветком.