Следующей ночью мама проснулась перед рассветом от тишины вокруг маяка. Ветер вдруг перестал дуть — он часто делает так перед тем, как перемениться.

Она долго лежала и прислушивалась.

Издалека, из морской тьмы начал понемногу подниматься новый ветер. Мама слышала, как он приближается, он как будто ступал по воде, шума волн не было слышно — только ветер, и всё. Он равномерно усиливался и наконец достиг острова. Хлопнуло открытое окно.

Лёжа в кровати, мама почувствовала себя совсем маленькой. Она зарылась мордой в подушку и попробовала думать, например, о яблоне. Но вместо этого ей виделось одно лишь море с его ветрами, море, которое наступало на остров, едва гас свет, которое было повсюду, завладело и берегом, и островом, и домом. Ей казалось, что весь мир превратился в блестящую текучую воду, а комната медленно, сама по себе плывёт по этой воде.

Что, если остров оторвётся от своего корня и в один прекрасный день его прибьёт к берегу в родной долине? А вдруг он уплывёт ещё дальше и будет плавать много дней, пока не соскользнёт за край земли, как кофейная чашка с подноса…

«Мю бы это понравилось, — усмехнулась мама про себя. — Интересно, где она ночует? А Муми-тролль?.. Когда ты мама, нельзя всё бросить и уйти в ночь — а жаль! Мамам это так нужно». Она, как обычно, послала Муми-троллю нежный рассеянный привет. Муми-тролль — он тоже не спал на своей полянке — ощутил его и в ответ помахал ушами.

Ночь была безлунная и очень тёмная.

Никто не придал особого значения уходу Муми-тролля, и он сам не знал, рад он этому или разочарован.

Каждый вечер после чая мама зажигала на столе две свечи и отдавала Муми-троллю фонарь. И папа всегда напоминал:

— Только не разводи в лесу костёр и не забудь погасить фонарь, когда будешь ложиться спать.

Каждый раз одно и то же. Ничего-то они не понимают.

Муми-тролль прислушивался к новому ветру и думал: «Луна убывает. Теперь лошадки долго не будет».

Но и это ощущалось скорее как облегчение. Теперь все задушевные разговоры можно вести внутри своей головы. Можно вспоминать, какая лошадка красивая, и больше не злиться на Морру. Пусть смотрит на фонарь сколько влезет. Муми-тролль объявил себе, что ходит на берег с фонарём из чисто практических соображений. Иначе Морра притащится к маяку и заморозит мамины розы, и в конце концов её заметит вся семья, и всем придётся слушать её вой. Вот поэтому он и приходит, и ни для чего больше.

Муми-тролль каждую ночь ставил фонарь на песок и стоял рядом, зевая, давая Морре наглядеться.

Морра завела вокруг фонаря целый ритуал. Полюбовавшись им какое-то время, она начинала петь. То есть это, судя по всему, была песня. Какое-то гудение, высокий, пронзительный звук; казалось, он отдаётся в голове, внутри глаз, в животе. Одновременно Морра колыхалась вперёд-назад, медленно и тяжело, и взмахивала юбками, похожими на сухие сморщенные крылья летучей мыши. Морра танцевала!

Морра была ужасно довольна. Муми-троллю и самому стали почему-то важны эти нелепые ритуалы. И он намеревался их продолжать — а остров пусть себе делает что хочет.

Остров меж тем становился всё беспокойнее. Деревья перешёптывались и трепетали, по воронике длинными волнами пробегала дрожь. Песколюбка осыпа́лась и стелилась по земле, пытаясь вырваться с корнем и убежать. И как раз в эту ночь Муми-тролль увидел страшное.

Песок. Песок начал двигаться. Муми-тролль видел это совершенно ясно: песок убегал из-под Морры, испуганно посверкивая, струился из-под её танцующих лап, утаптывающих землю в лёд.

Муми-тролль схватил фонарь и бросился по тайному лазу в чащу. Он залез в спальник, застегнул молнию и попытался заснуть. Но как Муми-тролль ни зажмуривал глаза, перед ними всё так же стоял песок, осыпающийся, убегающий к воде.

На следующий день мама выкопала из твёрдой песчаной почвы четыре куста шиповника. Они с почти пугающим упорством протискивали свои корни сквозь камень, послушным ковром стелились по скале.

Мама решила, что яркие цветы шиповника отлично смотрятся на сером камне, но, видимо, не очень хорошо подумала, прежде чем высадить их в свой коричневый сад. В садике аккуратные ряды шиповника выглядели тревожно. Мама насыпала каждому по щепотке привезённой из дома земли, полила их и посидела рядышком.

И тут прибежал папа с потемневшими от волнения глазами:

— Чёрное озеро! Оно дышит! Пойдём скорее, я покажу!

Он повернулся и побежал обратно, мама вскочила и последовала за ним, ничего не понимая. Но папа сказал чистую правду.

Тёмная поверхность озера медленно вздымалась и опускалась, точно делая глубокий вдох. Озеро дышало.

Со скалы сбежала Мю:

— Ага, — сказала она. — Вот теперь начнётся. Остров оживает! Я давно это подозревала.

— Детские выдумки, — сказал папа. — Острова не оживают. Вот море — живое… Он замолчал и вдруг хлопнул себя по морде обеими лапами.

— Что такое? — спросила мама с тревогой.

— Не знаю, — ответил папа. — Я ещё не понял… У меня просто мелькнула мысль — и вот, вот, снова!

Он схватил тетрадь в коленкоровой обложке и отправился бродить по скале, сморщив лоб.

Мама с явным осуждением посмотрела на чёрное озеро.

— Мне кажется, — сказала она, — мне кажется, нам пора устроить хорошую большую прогулку. И обязательно захватить с собой корзину для пикника!

Она тут же отправилась к маяку собираться.

Сложив в корзинку всё необходимое для пикника, мама открыла окно и ударила в колокол. Она смотрела сверху, как все бегут к маяку, и не испытывала ни малейших угрызений совести, хотя и знала, что колокол — только для сигнала тревоги.

Папа и Муми-тролль стояли у подножия маяка, подняв морды, и похожи были, если смотреть сверху, на большие груши. Мама упёрлась лапами в подоконник и высунулась наружу.

— Без паники! — весело крикнула она. — Ничего не горит. Мы просто отправляемся на пикник, сейчас же.

— На пикник? — воскликнул папа. — Но как ты можешь…

— Над нами нависла страшная опасность! — закричала мама. — И если мы немедленно не отправимся в путь, она на нас обрушится!

И они отправились в путь. «Приключение» выволокли из чёрного озера, погода стояла мрачная, ветер встречный, они гребли к самому большому рифу с северо-западной стороны. Все, дрожа, уселись на белой скале, а мама соорудила из камней печку и сварила кофе. Она всё делала так, как делалось в былые времена. Скатерть, прижатая камнями с четырёх углов, масло в маслёнке, кружки, купальные халаты, похожие на яркие, распустившиеся на камне цветы, зонтик от солнца. К тому моменту, как сварился кофе, заморосил дождь.

Мама была в прекрасном настроении, она всё время говорила о каких-то повседневных мелочах, распаковывала корзинку, готовила бутерброды. Впервые за долгое время в лапах у неё снова оказалась сумка.

Риф, к которому они пристали, был маленький и голый. Там не росло ни травинки, в щели не набилось ни водорослей, ни щепок — просто серое нечто, торчащее из воды.

Пока они сидели и пили кофе, между ними как будто что-то произошло. Они болтали обо всём, что взбредёт в голову, — только не о море, не об острове и не о Муми-долине.

Остров с громадным маяком казался отсюда чужим, серым, как дождь, и далёким, как тень.

После кофе мама сполоснула кружки в море и сложила всё обратно в корзинку. Папа подошёл к кромке воды, понюхал ветер и сказал:

— Давайте-ка домой, пока ветер не усилился, — точь-в-точь как он всегда говорил в конце прогулок.

Они погрузились в лодку, Мю влезла на нос, и всю дорогу до дома дул попутный ветер.

«Приключение» вытащили на песок.

Когда они вернулись, остров стал другим, они все почувствовали это, хотя никто не сказал ни слова и не смог бы даже объяснить, что изменилось. А дело было в том, что они ненадолго уехали и потом вернулись. Все направились прямиком к маяку и вечером собирали пазл, а папа приколотил полочку над плитой.

Остальным домочадцам поход, может, и пошёл на пользу, но вот мама загрустила. Ночью ей приснилось, что они отправились в поход на остров хаттифнатов неподалёку от родного берега — на тот поросший густым лесом ласковый летний остров, — а утром она проснулась уже в печали.

После кофе, оставшись в одиночестве, она тихо присела к столу, глядя на вьющуюся ветку жимолости, проросшую сквозь оконную раму. От химического карандаша остался только огрызок, и он нужен был папе: делать отметки в календаре и писать в тетради с коленкоровой обложкой.

Мама вдруг поднялась и пошла на чердак. Вернулась она с тремя пакетиками краски для сетей — коричневой, синей и зелёной, банкой сурика, щепоткой газовой сажи и двумя старыми кистями.

И начала рисовать цветы на стенах маяка. Крупные решительные цветы — кисти были слишком большими. Краска для сетей ложилась на извёстку глубоко и прозрачно, и как же получалось красиво! Это было в сто раз веселее, чем пилить. Цветок за цветком распускались на стене — розы, календулы, фиалки, пионы… Мама почти что испугалась, увидев, как здорово она умеет рисовать. На границе с полом колыхалась высокая зелёная трава, а на самом верху мама хотела нарисовать солнце, но пришлось обойтись без — жёлтой краски не было.

Когда семейство собралось к завтраку, мама ещё даже не развела огонь. Она сидела на ящике и рисовала коричневую зеленоглазую пчёлку.

— Мама! — воскликнул Муми-тролль.

— Нравится? — спросила довольная мама, аккуратно дорисовывая пчёлке глаз. Кисточка слишком большая, надо бы придумать, как сделать новую, поменьше. В крайнем случае пчёлку можно будет закрасить и нарисовать вместо неё птичку.

— Похоже, — сказал папа. — Узнаю́ все эти цветы. Вот это роза.

— И вовсе нет, — обиженно сказала мама, — это пион. Тот красный, который растёт перед крыльцом.

— Можно я нарисую ёжика? — крикнула Мю.

Но мама покачала головой.

— Нет, рисую здесь только я. Но если ты будешь хорошо себя вести, я сама нарисую тебе ёжика.

Завтрак прошёл весело.

— Одолжи-ка мне немножко этого красного сурика, — сказал папа. — Я сделаю отметку на скале, пока вода снова не начала подниматься, тогда можно будет серьёзно заняться наблюдениями за уровнем воды. Видите ли, я хочу разобраться, есть ли в приливах и отливах какая-то система или море делает это когда придётся… Это очень важно.

— Много ты уже насобирал материала? — спросила мама.

— Массу. Но для того чтобы начать исследование, надо как минимум ещё столько же. — Папа в приступе откровенности перегнулся через стол. — Я хочу узнать, действительно море такое зловредное или просто вынуждено подчиняться.

— Кому подчиняться? — Муми-тролль округлил глаза.

Но папа немедленно выпрямился и углубился в суп.

— Некоторым… скажем так, некоторым правилам, — проговорил он.

Мама плеснула ему в банку красного сурика, и он сразу же после завтрака пошёл рисовать отметку на скале.

Осинник стал совсем красным, а берёзовые листья устелили полянку жёлтым ковром, красное и жёлтое носилось над морем вместе с зюйд-вестом.

Муми-тролль с трёх сторон замазал фонарное стекло сажей — как разбойник, который ходит опасными тропами. Он обогнул маяк, и тот долго смотрел ему вслед пустыми глазами. Снова был вечер, и остров проснулся. Чувствовалось, как он шевелится. На мысу кричали морские птицы.

«Ничего не поделаешь, — подумал Муми-тролль. — Папа понял бы, если б узнал. Но я не хочу сегодня смотреть, как убегает песок, пойду лучше на восточный мыс».

Муми-тролль сел на скалу и стал ждать, повернув незакрашенную сторону фонаря к морю. Темнота опустилась на остров, но Морра не пришла.

Муми-тролля видела только малышка Мю. Видела она и Морру. Но Морра ждала на песчаном берегу.

Мю пожала плечами и закопалась в свой мох. Она не раз наблюдала, как те, кто должен встретиться, глупо и безнадёжно ждут друг друга в разных местах. Ничего не поделаешь, видно, так и должно быть.

Ночь была облачной. Муми-тролль слышал, как мимо пролетают невидимые птицы, за спиной со стороны озера донёсся плеск, и он оглянулся. Глаз фонаря высветил полоску чёрной воды с морскими лошадками. Они плавали под скалой; может, приходили сюда каждую ночь, а он даже и не догадывался.

Лошадки смеялись, плескали друг на друга водой, кокетливо поглядывали на Муми-тролля из-под чёлок. Муми-тролль переводил взгляд с одной на другую: у них были одинаковые глаза, одинаковые цветы на шее, и горделивые головки были одинаковыми, не отличить. Муми-тролль не знал, какая из них — его лошадка.

— Это ты? — спросил он.

Лошадки подплыли поближе и ступили на берег, вода доходила им до колен.

— Это я! Это я! — ответили обе и расхохотались.

— Ты не спасёшь меня? — спросила одна. — Маленький толстенький морской огурец, ты ведь смотришь на мой портрет каждый день? Смотришь?

— Он не морской огурец, — укоризненно поправила вторая. — Он маленький гриб-дождевик, он обещал спасти меня, если поднимется ветер. Маленький гриб-дождевик, который ищет для мамы ракушки! Разве это не восхитительно? Восхитительно!

Жар подкатил к глазам.

Мама начищала подковку порошком. Муми-тролль помнил, что одна подкова блестит намного ярче остальных.

Но он понимал, что лошадки не выйдут из воды и он никогда не узнает, какая из них — его.

Лошадки плескались теперь в море. Муми-тролль слышал, как они смеются, смех звучал всё дальше, и вот уже только свист ветра разносился над берегом.

Муми-тролль прислонился к скале и посмотрел наверх. Он больше не мог думать о лошадке. Отныне он всякий раз видел двух лошадок сразу, двух смеющихся морских лошадок, совершенно одинаковых. Они только выбегали из моря и убегали обратно, от этого быстро устали глаза. Их становилось всё больше, больше, он уже не мог их сосчитать. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое, хотелось спать.

Мамина настенная живопись становилась всё красивее. Мама добралась уже до двери. Она нарисовала большие зелёные яблони, усыпанные цветами и плодами, наронявшие яблок на лужайку. Розы росли повсюду — в основном садовые, с крупными красными цветами. Каждый куст обрамляли белые ракушки. Колодец был зелёным, дровяной сарай коричневым.

И однажды вечером, когда стену залил свет заходящего солнца, мама нарисовала угол веранды.

Папа зашёл внутрь и увидел его.

— А скалы ты не нарисуешь? — спросил он.

— Там нет скал, — рассеянно сказала мама. Она тщательно вырисовывала перила, их очень трудно было сделать ровными.

— А это горизонт? — продолжал папа.

Мама подняла глаза:

— Нет, это будет синяя веранда, — сказала она. — Там нет моря.

Папа долго смотрел, но ничего не сказал. Потом пошёл поставить чайник.

Когда он вернулся, мама нарисовала большое синее пятно, а на нём что-то невнятное, что, очевидно, должно было изображать лодку. Выглядело неубедительно.

— Знаешь, — сказал папа, — получилось не очень-то.

— Да, я представляла совсем по-другому, — печально согласилась мама.

— Представляла ты наверняка замечательно, — утешил папа. — Но мне кажется, лучше пусть это всё-таки будет веранда. Рисовать надо только то, что любишь.

С этого вечера мамина картина всё больше и больше напоминала Муми-долину. С перспективой были сложности, и иногда приходилось рисовать что-то не там, где оно было, а в другом месте. Например, печь и кусочки гостиной. Невозможно изобразить комнаты целиком — как нарисуешь больше одной стены за раз? А по-другому всё выглядит неестественно.

Лучше всего маме рисовалось перед заходом солнца — в комнате никого не было, и родная долина представала перед ней всё яснее.

В один из вечеров небо с западной стороны запылало самым красивым и мощным закатом, какой только маме доводилось видеть. Оно горело красным и оранжевым, розовым и неаполитански-жёлтым, облака разносили огненные краски над тёмным ветреным морем. Дул зюйд-вест, дул с угольно-чёрного, чётко очерченного горизонта прямо на остров.

Мама стояла на обеденном столе и рисовала суриком красные яблоки на ветках. Вот бы ей такие краски, как у заката, — подумать только, какие яблоки получились бы у неё, какие розы!

Пока она смотрела на небо, вечерняя заря прокралась по стене вверх, и вдруг ожили и засветились цветы в мамином саду. Сад распахнулся, вычищенная граблями дорожка, с её странной перспективой, выправилась и повела прямо к крыльцу. Мама положила лапу на ствол дерева — он был тёплым от солнца, и мама почувствовала, как на сирени распускаются цветы.

Вдруг над стеной с быстротой молнии пронеслась тень — что-то тёмное пролетело снаружи мимо окна. Большая чёрная птица кружила вокруг маяка, возникала по очереди во всех окнах: западном, южном, восточном, северном… Она кружила и кружила как сумасшедшая, протяжно, со свистом взмахивая крыльями.

«Мы окружены, — растерянно подумала мама. — Это магический круг, мне страшно. Я хочу домой… Хочу наконец домой с этого ужасного пустого острова, от этого злого моря…» Она обняла ствол яблони и закрыла глаза. Кора была шершавой и теплой. Морской гул стих. Мама ушла в свой сад.

Комната опустела. Банки с красками остались на столе, за окном продолжала свой танец одинокая качурка. Когда небо на западе погасло, она улетела в открытое море.

Настало время чая, и семейство собралось в доме.

— А где мама? — спросил Муми-тролль.

— Наверное, пошла за водой, — сказал папа. — Смотри, она нарисовала новое дерево.

Мама стояла за яблоней и смотрела, как они кипятят чай. Видно было не совсем чётко, будто сквозь воду. Мама не удивлялась случившемуся — она наконец-то вернулась в свой сад, где всё было на своём месте и росло как надо. Пару мест она нарисовала чуть-чуть неправильно, но это ничего. Она села в высокую траву и стала слушать кукушку, которая куковала где-то за рекой.

К тому времени, как закипел чайник, мама уже сладко спала, прильнув головой к яблоне.