Перед восходом солнца задул ветер с востока, колючий и своенравный. Семейство проснулось около восьми, к тому времени ветер успел нагнать дождя, и тот рывками налетал на маяк.

— Теперь у нас будет вода, — сказала мама. — Какая удача, что я успела найти в скале ямку и вычистить.

Она положила в печку дров и разожгла огонь.

Муми-тролль ещё лежал в кровати, разговаривать не хотелось. По потолку расплывалось тёмное пятнышко с каплей посередине. Капля становилась всё тяжелее и наконец приземлилась на стол, оставив на потолке зачин для следующей капли.

В комнату ворвалась Мю.

— Сегодня нелифтовая погода, — сказала она, выжимая волосы. — Корзину сдувает.

Ветер снова взвыл над башней, дверь громко хлопнула.

— А кофе будет? — спросила малышка Мю. — В бурю у меня всегда просыпается аппетит. В чёрном озере поднялась вода, а мыс этого психа превратился в остров! А из него самого ветром выдуло последние мозги — лежит под своей лодкой и считает капли.

— Сети! — воскликнул папа, выскакивая из кровати. — У нас же раскинуты сети!

Он подбежал к окну, но поплавка не увидел. Восточный ветер — целый шторм! — шёл через мыс. Поднимать сети в такой ветер, да ещё и в дождь — занятие не из приятных.

— Пусть лежат, — решил папа. — Нагонит побольше рыбы. А после кофе я поднимусь в башню и попытаюсь выяснить природу этого ветра. Сдаётся мне, к вечеру он стихнет.

Из башни ветер выглядел примерно так же, как и из комнаты. Папа постоял и посмотрел на светильник, потом открутил одну гайку и прикрутил снова, поднял и опустил стеклянный колпак. Это были совершенно напрасные действия, но что сделать ещё, он не знал. Немыслимая небрежность — не оставить инструкций к маяку! Просто непростительная.

Папа уселся на газовый баллон, прислонившись спиной к стене. Дождь хлестал по окнам над головой, вихри налетали на башню, то шепча, то шипя. Зелёное окошко было треснуто, и под ним набежало уже небольшое озерцо. Папа рассеянно смотрел на озерцо, потом превратил его в дельту с длинными извилистыми реками и позволил взгляду скользить по стене. Кто-то написал на ней карандашом что-то похожее на стихи. Папа нагнулся поближе и прочёл:

«Это писал смотритель маяка, — понял папа. — Наверное, он сочинил это в один из тех дней, когда ему было особенно тоскливо. Оно и понятно — светишь-светишь кораблям, а они никогда не проходят мимо… А вот тут он, похоже, повеселел и написал: „Восточный ветер уходит всегда, как только подступит вода“».

Папа принялся ползать вдоль стены, разыскивая надписи смотрителя. Он нашёл много отметок о силе ветра — самым сильным был зюйд-вест в десять баллов по шкале Бофорта. Ещё в одном месте, видимо, снова было стихотворение, но потом смотритель густо зачеркнул его. Папе удалось разобрать только, что речь шла о птицах.

«Надо узнать о нём побольше, — подумал папа. — Как только погода наладится, расспрошу рыбака. Раз они жили на одном острове, значит наверняка были знакомы. А пока закрою дверь на замок и не буду больше сюда ходить — от этого только настроение портится».

Папа спустился по приставной лестнице и объявил:

— Ветер повернул на норд-норд-ост и, похоже, начнёт стихать. И кстати, я подумал, что надо как-нибудь пригласить к нам рыбака на кофе.

— Вряд ли он пьёт кофе, — сказала Мю. — Небось питается одними водорослями да сырой рыбой. Или цедит через зубы планктон.

— Что ты говоришь? — изумилась мама. — Ну надо же, какие бывают вкусы.

— Точно, водоросли, — повторила Мю. — Вид у него именно такой, так что я ничуть не удивлюсь. Но он самостоятельный и никогда ничего не спрашивает, — с уважением добавила она.

— И ничего не рассказывает? — уточнил Муми-папа.

— Ни полслова, — подтвердила Мю. Она прыгнула на край печки и свернулась клубочком в тепле, намереваясь проспать весь дождь.

— И всё-таки он наш сосед, — неуверенно проговорила мама. — Соседи — это хорошо, вот что я хочу сказать. Кажется, крыша протекает, — добавила она со вздохом.

— Я это улажу, — пообещал папа. — Постепенно. Когда у меня будет время.

А про себя подумал: «Может, погода ещё наладится. Не хочу больше идти наверх. Там даже стены пропитались смотрителем маяка».

Длинный дождливый день понемногу проходил, и к вечеру ветер стих настолько, что папа решил поднять сети.

— Видите, как полезно немножко разбираться в море, — проговорил он с довольным видом. — Мы вернёмся к вечернему чаю и самых больших рыб принесём с собой. А тех, которые поменьше, запустим пока в ямку в скале.

Под дождём остров сделался мокрым, скучным и совсем бесцветным. Вода поднялась так высоко, что от песчаного берега мало что осталось, и лодка покачивалась, уйдя кормой в море.

— Надо оттащить её к кустам, — сказал папа. — Видишь, что море вытворяет по осени! Если бы мы оставили сети до завтра, остались бы без лодки! С этим морем держи ухо востро. Не понимаю, — серьёзно добавил папа, — не понимаю, почему море то приходит, то уходит. Должно же этому быть какое-то объяснение…

Муми-тролль огляделся — берег стал совсем другим. Море словно разбухло, оно вздымалось тяжело и раздражённо и наметало на берег целую груду водорослей. Морским лошадкам совсем не осталось места. А вдруг они хотят танцевать именно на песке? Наверное, они больше не придут. Или их напугала Морра… Муми-тролль опасливо взглянул на рифы, но они терялись в тумане.

— Смотри, куда гребёшь! — крикнул папа. — Не своди глаз с поплавка и следи за волной, не то нас вышвырнет обратно на берег!

Муми-тролль вцепился в левое весло и принялся грести что было сил. «Приключение» всё время поворачивалось вместе с ветром и подпрыгивало на волнах.

— Налегай крепче, крепче налегай! — кричал папа с кормы. — А теперь поворачивай! Да нет, в другую сторону! И сдай назад. Назад! — Он лежал животом на банке и пытался схватить поплавок. — Нет-нет-нет, сюда! То есть туда! Да, вот так. Я его достал. Теперь давай к берегу, к берегу давай!

Папа ухватился за верхний край сети и потянул. Дождь хлестал в глаза, сеть оказалась страшно тяжёлой.

«Нам никогда не съесть столько рыбы, — озадаченно подумал папа. — Ну и жизнь! Но семья есть семья…»

Муми-тролль грёб как сумасшедший, но он видел, как вместе с сетью из воды поднимается что-то тёмное… Водоросли! Сеть стала похожа на толстое одеяло — она была вся, метр за метром, забита водорослями и жёлтой морской травой.

Папа утратил дар речи. Он даже не пытался вытягивать сеть по правилам; свесившись над краем, он принялся затаскивать её в лодку как попало, обеими лапами. Охапка за охапкой толстый жёлто-коричневый ковёр укладывался на дно лодки. В нём не было ни единой рыбины. Все три сети — один в один, даже к колышку прилип пучок травы. Подняв из воды правое весло, работая одним левым, Муми-тролль развернул лодку и направил её к берегу. Через некоторое время нос «Приключения» коснулся земли, но новая волна захлестнула лодку и развернула её боком к берегу. Папа встрепенулся.

— Прыгай в воду и тащи нос к берегу! — крикнул он. — Тащи к берегу! И держи крепче!

Муми-тролль стоял в воде по пояс и тащил «Приключение» за носовой швартов, лодка скакала, как мустанг, и каждая следующая волна окатывала его с головой. От ледяной воды ныло всё тело. Папа толкал корму, налегая в поте лица, надвинув на глаза шляпу, вёсла волочились по песку, били по лапам и путались в сетях, и всё было так плохо, что хуже не придумаешь. Когда они наконец оттащили «Приключение» от воды, с неба обрушился новый дождевой поток, пейзаж стал тёмным и расплывчатым, наступал вечер.

— Это ведь было здорово? — Муми-тролль осторожно взглянул на папу.

— Скажешь тоже, — неуверенно ответил папа. Он покосился на огромную кучу сетей вперемешку с морской травой и решил, что Муми-тролль прав. — Пожалуй что, так. Битва с морем. Вот так живётся на далёких островах!

Выслушав захватывающий рассказ до конца, Мю выпустила из лапы бутерброд и сообщила:

— Поздравляю. Теперь будете развлекаться — дня три-четыре выщипывать водоросли. Эта жёлтая трава цеплючая, как росомаха. Если сеть пролежит так целый день, я хочу сказать.

— Ну вот! Ну вот! — начал папа.

— У нас полно времени, — торопливо сказала мама. — А повыщипывать траву в хорошую погоду даже приятно.

— Пусть рыбак её объедает, — предложила Мю. — Он же любит морскую траву. Ха!

Папа продолжал отчаиваться. Неудача с сетью сразу после неудачи с маяком — это просто несправедливо! И всё здесь так: стараешься-стараешься, а оно ускользает из рук. Видоизменяется… Мысли у папы начали блуждать, и он всё крутил ложкой в чашке, хотя сахар растаял давным-давно. Посреди стола стояла кастрюлька. Капли задумчиво падали в неё с потолка, и каждая говорила «плимп». Муми-тролль смотрел на календарь и рассеянно завязывал хвост узлом.

— А давайте зажжём лампу! — весело сказала мама. — Можно повесить её на окно, раз поднялся такой ветер.

— Нет, только не на окно! — закричал Муми-тролль, вскакивая. — Мама, пожалуйста, не на окно!

Мама вздохнула. Именно этого она и боялась. В дождь они становились такими странными, как будто у них были какие-то планы, а дождь всё испортил. А дождей, похоже, будет много… Раньше, дома, всегда можно было заняться чем-нибудь и не выходя на улицу, но здесь… Мама подошла к комоду и выдвинула верхний ящик.

— Я заглянула сюда сегодня утром, — сказала она, — и тут обнаружилась одна-единственная вещь, и угадайте какая? Пазл! Минимум на тысячу кусочков, и никто понятия не имеет, что там за картинка. Замечательная игра!

Она высыпала пазлинки на стол между чашками, получилась внушительная кучка. Семейство смотрело на кучку без энтузиазма.

Муми-тролль перевернул один кусочек — он оказался чёрным. Как Морра. Или как тени в заснеженном лесу. Или как зрачок морской лошадки. Как миллион разных других вещей. Это могло быть что угодно. И никто не узнает, куда этот кусочек подойдёт, пока вся картинка не будет готова.

Этой ночью Морра запела. Никто не пришёл на берег с лампой. Она ждала и ждала, но никто не приходил.

Сначала Морра выла тихонько, но понемногу её песнь одиночества набрала силу. В ней звучал теперь ещё и протест: нет другой Морры, кроме меня, я — единственная, самая холодная во всём мире и никогда не согреюсь.

— Тюлени, — пробормотал папа в подушку.

Муми-тролль натянул на голову одеяло. Он знал, что Морра ждёт фонарь. Но его не мучили угрызения совести по этому поводу. Пусть орёт сколько влезет, его это совершенно не волнует, ни капельки. К тому же мама сказала, что керосина ушло уже очень много. Несколько литров. Так что теперь всё.

Дни шли, вода прибывала вместе со своенравным восточным ветром, волны обволакивали остров непрерывным баюкающим рокотом. Мыс рыбака был отделён водой, но Мю считала, что рыбак этому даже рад: его наконец оставили в покое. Дождь перестал, и семейство пришло посмотреть, что творится на берегу.

— Сколько водорослей! — обрадовалась мама. — Можно будет расширить сад!

Она бросилась к скале и вдруг остановилась. Сада больше не было. Совсем не было. Море унесло его с собой.

«Ну да, он ведь был слишком близко к воде, — сконфуженно подумала мама. — Надо натаскать водорослей повыше и разбить новый…»

Она с тревогой оглядела залитый водой берег. Волны шипящими белыми полукружьями докатывались до лодки в кустах ольхи и бились о корму, и она сердито подпрыгивала. Папа стоял в море по пояс в воде и что-то кричал. Он искал свой волнорез.

— Что он говорит? — переспросила мама.

— Волнорез пропал, — ответил Муми-тролль с берега. — Все камни унесло.

Это уже не шутка. Мама бросилась по мокрому песку в воду, сочувственно постоять рядом — одних слов в этом случае явно было недостаточно.

Мама с папой мёрзли в волнах, и мама подумала: «Злое оно, его море…»

— Пойдём, — рассеянно проговорил папа. — Наверно, эти камни были не настолько крупные, как мне показалось.

Они повернулись спиной ко всем безобразиям и пошли мимо лодки к осиновой роще. Там папа остановился и проговорил:

— Здесь не проложить нормальной тропы. Я уже пробовал. Эти чёртовы камни слишком большие. Будь это возможно, смотритель маяка давно бы сделал дорогу, да и причал тоже.

— Похоже, этот остров не изменишь, — сказала мама. — Он такой, какой есть. Дома было как-то полегче… Но я в любом случае собираюсь разбить сад… Только повыше.

Папа ничего не сказал.

— И на маяке хватает работы, — продолжала мама. — Можно смастерить полочки! И красивую мебель, а? И починить эту ужасную лестницу… И крышу…

«Я не хочу ничего чинить, — подумал папа. — Я не хочу выщипывать водоросли… Я хочу строить большое и прочное, хочу делать много всего, что хочется, — но я сам не знаю… Как же трудно быть отцом семейства!»

Муми-тролль видел, как мама с папой скрылись за холмом, печально волоча хвосты.

Над скалой с маяком всё ещё мерцала всеми своими прозрачными цветами короткая радуга. Пока Муми-тролль смотрел на неё, цвета медленно начали бледнеть, и он вдруг почувствовал, что ему позарез нужно добежать до полянки, пока радуга совсем не погасла. Он метнулся в чащу, упал на живот и пополз под деревьями.

И оказался на полянке. Она была прекрасна даже таким серым вечером. Между ветвями серебрились от воды паутинки. Было тихо, несмотря на ветер. И на этот раз — ни одного муравья. Просто ни единого.

Может, они попрятались из-за дождя? Муми-тролль начал нетерпеливо раскапывать землю обеими лапами. И вдруг снова ощутил запах керосина. И муравьи… Они были на прежнем месте, их было много — но все до одного мёртвые, скорченные, боже, да здесь произошла настоящая бойня, и ни один муравей не избежал гибели… Они все захлебнулись в керосине.

Муми-тролль вскочил, на него волной обрушилась мысль: «Это я виноват. Я должен был догадаться. Мю никогда не станет никого уговаривать, она или действует, или вообще не связывается. Что же мне делать? Что мне делать?!»

Муми-тролль сидел на полянке, которая теперь принадлежала ему, ему одному до скончания века, и раскачивался взад-вперёд, и запах керосина пропитывал его с головы до ног. Он не выветрился и по дороге домой, и казалось, что не выветрится никогда.

— Добрый ты наш, — сказала малышка Мю. — Муравьи всё равно что комары, это же хорошо — от них избавиться! К тому же ты прекрасно знал, что я собираюсь сделать. Знал, но надеялся, что я не стану об этом говорить. Хотел обмануть сам себя.

Возразить было нечего.

Вечером Мю заметила, что Муми-тролль углубился в вереск, явно желая побыть один. Она пошла следом и увидела, как он рассыпает сахар под ёлками, а потом вместе с банкой исчезает в чаще.

«Ха, — подумала Мю. — Пытается успокоить свою совесть. Можно было бы сказать ему, что муравьи не едят сладкого. Этот сахар просто растает на мокрой земле. И что тех муравьёв, до которых я не дотянулась, совершенно не волнует вся эта история и они не нуждаются в утешении. Но мне лень. Пусть делает что хочет».

Следующие два дня мама с Муми-троллем занимались исключительно выщипыванием водорослей.

Дождь припустил с новой силой. Пятно на потолке росло, теперь с него капало — плимп-плимп-плимп — в маленькую кастрюлю и — клонк-клонк-клонк — в большую. Папа сидел наверху и с глубокой неприязнью смотрел на треснутое окно. Все папино воображение сворачивалось и усыхало, как только он начинал думать про окно. Надо просто заколотить его снаружи. Или приклеить изнутри кусок мешковины. Про мешковину подсказал Муми-тролль.

В конце концов папа так утомился, что лёг на пол и попытался увидеть вместо стекла только цвет — красивый изумрудный цвет. Стало получше, и спустя мгновение папе пришла в голову новая мысль. Если вырезать из мешковины широкую ленту, намазать её клеем, разбить зелёное стекло на множество изумрудных осколков и приклеить их… Папа заинтересованно присел.

А пока клей не застыл, можно посыпать изумруды мелким белым песочком. Или рисом. Белые рисинки — как жемчужины, много-много. Будет пояс из жемчуга и изумрудов.

Папа поднялся и стукнул молотком по стеклу. Потом осторожно потянул. Большой кусок выпал на пол и разбился. Папа набрал пригоршню осколков и принялся с величайшим терпением дробить их на красивые и ровные кусочки помельче.

К вечеру папа вылез из люка. Поясок был готов.

— Я примерял его на себя, — сказал он, — а потом укоротил. Тебе должен быть как раз.

Мама надела поясок через голову, он скользнул по её круглому животику и остановился ровно там, где и должен был.

— Просто невозможная красота, — проговорила мама. — В жизни ничего подобного не видела!

От радости она даже посерьёзнела.

— А мы и не поняли, для чего тебе рис! — воскликнул Муми-тролль. — Но он ведь разбухает от воды… И мы подумали, что ты хочешь как-то заткнуть им окно…

— Фантастика, — заметила Мю с уважением. — И не поверишь, что настоящий.

Она передвинула тазик в новое место, туда, где капли говорили не «плимп» и не «клонк», а тоненькое «клипп», и добавила:

— Значит, рисовой каши больше не будет!

— Это потому что я такая толстая, — извиняющимся тоном проговорила мама. — Но у нас ещё есть овсянка!

При упоминании овсянки воцарилась неодобрительная тишина, и в этой тишине папа вдруг услышал песню, исполняемую каплями на три голоса исключительно для него. Песня ему не понравилась.

— Дорогой, если выбирать между кашей и украшением… — начала было мама, но папа прервал её:

— Сколько припасов мы уже съели?

— Прилично, — с беспокойством ответила мама. — Видишь ли, на свежем воздухе…

— А сколько осталось? — продолжал папа.

Мама неопределённо махнула рукой — жест, означавший, по всей видимости, и овсянку, и что всё это не важно.

И тогда папа поступил единственно возможным образом. Он снял со стены спиннинг и надел шляпу смотрителя маяка. Гордое молчание идеально подходило для того благородного шага, который он собирался сделать.

Семейство уважительно выжидало. С потолка сорвалась очередная капля.

— Пойду позабрасываю блесну, — невозмутимо проговорил папа. — Погода как раз для большой щуки.

Норд-ост разрывал себе лёгкие, но вода не отступала. Накрапывал дождь, скала была того же цвета, что и вода, — серый безымянный мир, исполненный одиночества.

Папа с час забрасывал удочку на чёрном озере. Никто не клевал. Не говори «щука», пока не поймаешь.

В принципе папе, как и большинству пап, нравилась рыбалка, не нравился в ней только один момент: возвращаться домой без рыбы. Удочку ему подарили на день рождения год назад — это был шикарный спиннинг, но иногда он висел на гвозде с таким видом, будто призывал к чему-то, и это было не очень приятно.

Папа смотрел на чёрную воду, и озерцо в ответ пристально вглядывалось в него серьёзным чёрным глазом. Папа вытянул леску и сунул погасшую трубку под ленту шляпы. И отправился на подветренную сторону острова.

Может быть, там есть щуки. Пусть не такие большие. Но хоть с чем-то прийти домой.

Рыбак рыбачил у самого берега.

— Хорошее тут место? — спросил папа.

— Нет, — ответил рыбак.

Папа присел на камень, придумывая, как завязать беседу. Такие неразговорчивые ему никогда ещё не встречались. Прямо неловко и странно.

— Здесь, должно быть, одиноко зимой, — предпринял он новую попытку, разумеется, без результата. Ладно, попробуем ещё раз. — Но ведь когда-то вас было двое, верно? Какой он был, этот смотритель маяка?

Рыбак что-то пробормотал и беспокойно поёрзал на банке.

— Он любил поговорить? Рассказывал что-нибудь о себе?

— Все рассказывают, — сказал вдруг рыбак. — Все говорят о себе. И он только о себе да о себе. Но я не особо слушал. Ничего не помню.

— Но как так вышло, что он уехал? И когда погас маяк — ещё при нём или после?

Рыбак дёрнул плечом и вытянул из воды удочку с пустым крючком:

— Не помню.

Папа без особой надежды попробовал снова:

— А что он делал днём? Строил что-нибудь? Забрасывал сети?

Рыбак красивым неторопливым движением забросил удочку в воду. На воде возник идеально ровный круг, он плавно расширялся и растворялся в пустоте. Рыбак отвернулся и стал смотреть в море.

Папа встал и перешёл в другое место. Внутри у него всё кипело и требовало разрядки. Он далеко забросил блесну, не заботясь уже о джентльменской дистанции, которую должны соблюдать между собой два рыбака. Рыба немедленно клюнула.

Папа вытащил полукилограммового окунька и устроил вокруг него целое представление: брызгался, пыхтел, хлопал окунем по скале, чтобы посильнее раздразнить рыбака. Потом глянул в сторону лодки: серая фигурка сидела неподвижно, уставившись на море.

— Щука килограммов на восемь! — громко приговаривал папа, пряча окунька за спиной. — О-хо-хо! Это сколько же её придётся коптить?!

Рыбак не двигался.

— Это ж надо, — бормотал папа. — Смотритель, бедняга, говорил и говорил о себе, а этот… любитель водорослей его даже не слушал! Хорошенькое дельце!

Крепко сжимая в лапе окуня, он отправился к маяку.

Мю сидела на ступеньках и напевала одну из своих монотонных дождевых песен.

— Привет, — сказал папа. — Ух, как я зол!

— Это хорошо, — одобрила Мю. — Похоже, ты нашёл себе достойного врага, от этого всегда становится легче.

Папа положил окуня на ступеньки.

— А где мама?

— Копается в новом саду, — ответила Мю. — Я отнесу ей рыбу.

Кивнув, папа пошёл к западному мысу.

— Посмотрим, — приговаривал он. — Буду рыбачить прямо перед его цементным ящиком, прямо у него под носом. Выловлю всех рыб до единой. Я им покажу…

Порванные сети развесили под лестницей и забыли про них. От этого всем как-то полегчало. Мама не заводила больше разговор о полочках и мебели, пятно на потолке росло с каждым дождем. Потолочный люк не открывали.

Папа с головой погрузился в рыбалку. Он целыми днями сидел со спиннингом на берегу и приходил только поесть. Он уходил рано утром и никого не брал с собой. Рыбака он больше не задевал — глупо дразнить того, кто меньше тебя да ещё и не злится. Теперь папой владела только одна мысль: раздобыть побольше еды для семьи. Свою добычу он приносил к маяку.

Рыб получше папа коптил на берегу возле лодки. Сидел на ветру рядом с коптильной печкой и медленно подсовывал в печь одну ветку за другой, чтобы огонь горел ровно. Он укреплял печку песком и мелкими камнями, собирал можжевельник и колол щепки, чтобы рыба прокоптилась как положено. Дома его почти не видели.

Ближе к вечеру он трижды забрасывал спиннинг в чёрное озеро, но там никогда не клевало.

За чаем папа не говорил ни о чём, кроме рыбы. Он не хвастался, как обычно, дружески и по-домашнему — нет, он читал длинные лекции, мама слушала их с тревогой и, как ни странно, черпала из них крайне мало сведений о повадках рыбы и рыбаков.

Она думала: «Нет, это уже не игра. Во всех горшках и плошках, какие были, у нас теперь солёная рыба, а он всё рыбачит… Хорошо, конечно, что у нас теперь так много еды, но когда её было мало, мы как будто жили повеселее… Наверное, море на него сердится».

Мама каждый день надевала изумрудный поясок, чтобы показать папе, как ей нравится подарок. Хотя это, конечно, было украшение не на каждый день, стёклышки за всё цеплялись, а рисинки осыпались, если неосторожно повернуться.

Мамин сад был готов — выложенный водорослями блестящий круг у подножия маяка. Ракушек море так и не выбросило, и она обрамила его круглыми камушками. Посредине красовалась в привезённой из дома земле роза. Она готова была зацвести, хотя слегка сомневалась — и неудивительно, ведь шла уже вторая половина сентября.

Мама часто мечтала о цветах, которые посадит весной. Она рисовала их на подоконнике с северной стороны. Каждый раз, сидя у окна и глядя на море, она рассеянно рисовала новый цветочек, и мысли её при этом были далеко. Иногда она даже удивлялась при виде этих цветов — они вырастали как будто сами по себе и становились всё красивее.

За окном, казалось, чего-то не хватает — это ласточки улетели на юг. Улетели в ветреный и дождливый день, так, что никто не заметил. На острове стало вдруг непривычно тихо — мама уже привыкла к ласточьему щебету и тихой болтовне под крышей. Теперь мимо окна, тараща жёлтые глаза, пролетали только чайки. Иногда ещё слышались приглушённые крики журавлей, улетавших вдаль, далеко-далеко.

Неудивительно, что ни мама, ни папа не заметили, что происходит с их Муми-троллем, — они были слишком заняты другими делами. Они ничего не знали про лес и полянку и понятия не имели, что каждую ночь Муми-тролль уходит на берег с фонарём.

О чём знала или догадывалась Мю, никому не было известно. Чаще всего она ходила по пятам за рыбаком, но они почти не разговаривали. Оба они были сами по себе и относились друг к другу с какой-то спокойной приязнью. Они не пытались понять друг друга или произвести впечатление — оказывается, и от такого общения можно получать удовольствие.

Таково примерно и было положение дел в ту великую осеннюю ночь, когда вернулись морские лошадки.

Ходить на берег с фонарём слегка наскучило. Муми-тролль привык к Морре, и она теперь не столько пугала, сколько раздражала. Он уже не понимал, почему сюда приходит — из-за Морры или из-за лошадок. Просто просыпался каждую ночь, когда выходила луна, и знал, что надо идти.

Морра приходила всегда. Она стояла в воде близко к берегу и следила за движениями фонаря. Как только Муми-тролль гасил фонарь, она без всякого воя скрывалась во тьме, а Муми-тролль отправлялся домой.

Но каждую ночь Морра подходила всё ближе. В эту ночь она ждала на песке.

Муми-тролль остановился в зарослях ольхи и поставил фонарь на землю. Выйдя из воды, Морра нарушила молчаливый уговор, и это было неправильно. Нечего ей делать на острове. Она опасна для всего, что живёт и растёт.

Они молча стояли друг напротив друга, как обычно. Но вот Морра медленно отвела глаза от света и посмотрела прямо на Муми-тролля. Так она никогда не делала. Холодные пугающие глаза. Луна меж облаков то появлялась, то гасла, по всему берегу разбегались тени.

И тут из-за мыса на полной скорости прискакали лошадки. Они ничуть не боялись Морры, они носились друг за другом в лунном свете, выбивали в воздухе радуги и пробегали сквозь них на маленьких твёрдых копытцах. Муми-тролль заметил, что у одной лошадки только три подковы. Лошадка и правда была вся в цветочках, в бархатной шёрстке виднелись какие-то ромашки — на шее и ногах помельче, чем в других местах. А может, это были кувшинки — так поэтичнее. Лошадка проскакала прямо к фонарю и опрокинула его на песок.

— Ты портишь мне всю луну! — воскликнула маленькая лошадка.

— Ой, извини. — Муми-тролль торопливо погасил фонарь. — Я нашёл твою подкову…

Лошадка остановилась, наклонив голову.

— Но я подарил её маме, — признался Муми-тролль.

Лунный свет померк, копытца снова застучали, Муми-тролль услышал смех.

— Слышишь? Слышишь? — переговаривались лошадки. — Он подарил её маме! Маме!

Они пронеслись мимо, почти вплотную к нему, мягкие, как пушица, гривы коснулись его морды, мешая дышать.

— Я могу попросить её назад! Я схожу за ней! — крикнул Муми-тролль в темноту.

Луна вышла снова, и Муми-тролль увидел, как лошадки бок о бок убегают в море, гривы развеваются, как белые юбки. Они были совершенно одинаковые. Одна повернулась и крикнула издалека:

— Может быть, в другой раз…

Муми-тролль присел на песок. Лошадка говорила с ним, обещала вернуться! Луну будет видно ещё много долгих ночей, если только не набегут облака. И он больше не станет зажигать фонарь.

Муми-тролль вдруг ощутил, что хвост у него замёрз, и увидел, что сидит на заледеневшем песке. Именно здесь сидела Морра.

На следующую ночь Муми-тролль пошёл на берег без фонаря. Луна уже немного уменьшилась. Когда она совсем пропадёт, лошадки убегут играть в другое место. Он знал это, чувствовал.

Муми-тролль принёс с собой подкову. Попросить её обратно было нелегко, он краснел и ужасно смущался. Но мама, ничего не спрашивая, сняла подкову с гвоздя.

— Я начистила её стиральным порошком, — сказала она. — Смотри, как блестит.

Больше она ничего не сказала, и голос был самый обычный.

Муми-тролль пробормотал, что подарит ей взамен что-нибудь другое, и ушёл, путаясь хвостом в лапах. Почему-то он не смог рассказать маме про лошадок — просто не смог, и всё. Вот если бы найти ракушек… Конечно же, ракушки нравятся мамам больше, чем подковы. Лошадке, наверное, нетрудно было бы достать для мамы несколько больших и красивых ракушек. Но какое лошадке дело до мамы? Наверное, лучше даже не просить…

Лошадка не пришла.

Уже и луна села, а они не пришли. Правда, она и сказала «в другой раз», а не «завтра». Другой раз может быть когда угодно. Муми-тролль сел и стал пересыпать песок между лапами. Очень хотелось спать.

И тут, разумеется, явилась Морра. Приплыла по воде в клубах тумана, как угрызение совести, и выползла на берег.

И Муми-тролль вдруг вышел из себя.

— Уходи отсюда! — заорал он. — Проваливай! Ты нам всем мешаешь! Мне сейчас не до тебя!

Морра подошла ближе.

Муми-тролль отступил к кустам и закричал:

— Я не принёс фонарь! Я не буду больше его зажигать! Не приходи сюда, это папин остров!

Муми-тролль всё пятился, пятился, потом повернулся и бросился бежать. Осины вокруг него трепетали и шелестели, как перед бурей, они чуяли, что Морра на острове.

Укладываясь в постель, Муми-тролль слышал завывания Морры — в этот раз они звучали намного ближе. «Только бы не явилась сюда, — подумал он. — Только бы остальные её не заметили. Орёт, как туманная сирена… А хуже всего, что кое-кто опять начнёт обзываться».

Мю лежала под ползучей низкорослой ёлкой на окраине леса и прислушивалась. Она поплотнее подоткнула вокруг себя мох и задумчиво засвистела.

«Ну натворил дел на свою голову, — подумала она. — Так всегда и бывает, когда якшаешься с моррами и думаешь, что можно подружиться с морскими лошадками. Вот бедолага».

Потом она вспомнила про муравьёв и долго и заливисто смеялась.