и по сей день твёрдо убеждён, что дронт Эдвард хотел на нас сесть. Потом он наверняка бы горько плакал и устроил нам шикарные похороны, тщетно пытаясь примириться со своей совестью. И, вне всяких сомнений, очень быстро позабыл бы об этом печальном случае и точно так же уселся на других своих знакомых, которые умудрились ему чем-то не угодить.

Как бы то ни было, в самый решающий миг меня осенила прекрасная мысль. Как всегда, раздался щелчок: клац! — и мысль готова. Я решительно приблизился к этой разъярённой горе и хладнокровно произнёс:

— Привет, дяденька! Как славно снова с вами встретиться. А что, у вас всё ещё болят пятки?

— И ты смеешь меня об этом спрашивать? — взревел дронт Эдвард. — Ты! Водяная блошка! Да! У меня болят пятки! Да, у меня болит зад! И это вы во всём виноваты!

— В таком случае, — не теряя самообладания, продолжил я, — вы, дяденька, необычайно обрадуетесь нашему подарку — настоящему спальнику из гагачьего пуха! Специально созданному для дронтов, которые случайно сели на что-то острое!

— Спальник? Из гагачьего пуха? — переспросил дронт Эдвард и, близоруко сощурившись, посмотрел на наше облако. — Вы, конечно же, снова хотите обмануть меня, морровы посудные щётки! Эта перина небось набита острыми камнями… — Он затащил облако на берег и подозрительно принюхался.

— Садись, Эдвард! — крикнул Фредриксон. — Хорошо, мягко!

— Это я уже слышал, — проворчал дронт. — «Хорошо, мягко!» Так ты тогда и сказал. И чем всё кончилось? Это было самое острое, самое каменистое, чертовски колкое и кочковатое, морра его раздери…

Дронт Эдвард сел на облако и погрузился в задумчивое молчание.

— Ну как? — сгорая от нетерпения, закричали мы.

— Хр-румпф, — угрюмо отозвался дронт. — Местами даже почти мягко. Посижу ещё немного, пока не решу, издеваетесь вы или нет, морровы блошки.

Но когда дронт Эдвард принял решение, мы уже были очень далеко от того злополучного места, где могли потерпеть крах все мои надежды и устремления.

Сойдя на берег чужой страны, мы не увидели почти ничего, кроме круглых, поросших травой горок, по которым вдоль и поперёк тянулись длиннющие каменные изгороди, достойный результат добросовестной работы. Зато редкие домишки были построены из соломы и, на мой взгляд, довольно-таки халтурно.

— Зачем они нагородили эти заборы? — удивился Юксаре. — Они что, кого-то запирают? Или не впускают? И куда, кстати, все подевались?

Вокруг было тихо, ни малейшего намёка на взбудораженную толпу, которая должна была бы наброситься на нас с расспросами, кто мы такие да как пережили шторм, восхищаться нами и сочувствовать. Я был крайне разочарован и думаю, что остальные разделяли мои чувства. Однако, проходя мимо домика, который построен был — если такое только возможно — ещё халтурнее, чем остальные, мы услышали звук, который ни с чем не спутаешь: кто-то играл на гребёнке. Мы постучали четыре раза, но никто не открыл.

— Э-эй! — крикнул Фредриксон. — Кто-нибудь дома?

— Не-а! Вообще никого нет! — ответил тоненький голосок.

— Вот странно, — заметил я. — Кто же это сказал?

— Это дочь Мюмлы, — ответил голосок. — Уходите поскорее, потому что без мамы мне нельзя никому открывать!

— А мама где? — спросил Фредриксон.

— На садовом празднике, — грустно сказал голосок.

— Почему же она не взяла тебя с собой?! — возмутился Шуссель. — Ты, что ли, ещё слишком маленькая?

Тогда дочь Мюмлы расплакалась и воскликнула:

— У меня болит горло! Мама думает, это дифтерия!

— Открой дверь, — ласково сказал Фредриксон. — Мы посмотрим твоё горло. Не бойся.

Дочка Мюмлы отворила дверь. Шея у неё была обвязана шерстяным платком, а глаза совсем покраснели от слёз.

— Так-так, — сказал Фредриксон. — Открой рот. Скажи «а-а-а-а»!

— А может, сыпной тиф или холера, говорит мама, — уныло пробормотала дочь Мюмлы. — А-а-а-а!

— Сыпи нет, — констатировал Фредриксон. — Болит?

— Нестерпимо, — простонала дочь Мюмлы. — Моё горло скоро зарастёт, вот увидите, и я не смогу дышать, и есть, и говорить тоже не смогу.

— Сейчас же ложись в постель, — в ужасе сказал Фредриксон. — Мы немедленно приведём твою маму!

— Нет, не надо! — воскликнула дочь Мюмлы. — Я пошутила. Я вовсе не больна. Меня не взяли на праздник, потому что я такой трудный ребёнок, что даже мама не выдерживает!

— Пошутила? Зачем? — не понял Фредриксон.

— Чтобы хоть немного повеселиться! — сказала маленькая дочка Мюмлы и снова зарыдала. — Мне так скучно!

— А давайте возьмём её с собой и вместе сходим на этот праздник, — предложил Юксаре.

— А вдруг Мюмла рассердится? — возразил я.

— Не рассердится! — в восторге закричала её дочь. — Мама обожает иностранцев. К тому же она наверняка уже забыла о том, какой я трудный ребёнок. Она вечно всё забывает!

Дочка Мюмлы размотала шерстяной платок и выбежала на улицу.

— Скорей! — крикнула она. — Думаю, король давным-давно приступил к Сюрпризам!

— Король?! — воскликнул я, и в животе у меня ухнуло. — Настоящий король?!

— Настоящий? — повторила Мюмлина дочь. — Что за вопрос? Он — Самодержец и самый великий Король из всех королей! А сегодня — день его рождения, ему стукнуло сто лет!

— Он похож на меня? — прошептал я.

— Не-а, ни капельки, — удивлённо ответила Мюмлина дочь. — С какой, интересно, стати он должен быть похож на тебя?!

Я пробормотал в ответ что-то невразумительное и покраснел. Конечно, это была несколько поспешная мысль. Но мало ли. Вдруг он всё-таки… Я чувствовал в себе королевскую кровь. Ну да ладно. Во всяком случае, я смогу воочию увидеть Самодержца и, быть может, даже говорить с ним!

В королях есть нечто особенное, нечто величественное, возвышенное, недостижимое. Как правило, я не склонен восхищаться другими (кроме, пожалуй что, Фредриксона). Но королём можно восхищаться, не чувствуя собственной ничтожности. Это приятно.

Дочь Мюмлы тем временем припустила вперёд, по горкам, перепрыгивая через изгороди.

— Послушай, — сказал Юксаре. — Зачем вам эти заборы? Вы кого-то запираете или куда-то не впускаете?

— Да низачем, — ответила дочь Мюмлы. — Подданным просто нравится всё это строительство — они берут с собой еду и устраивают пикники… Мой дядя по материнской линии нагородил семнадцать километров! Видели бы вы моего дядю — ещё как бы удивились, — весело продолжила она. — Он учит все буквы и слова спереди назад и задом наперёд и ходит вокруг них, пока точно не разберётся, чего от них ждать. Если они слишком длинные и путаные, это может длиться часами!

— Например, гарголозимдонтолог, — предложил Юксаре.

— Или антифилифренконсумент, — сказал я.

— О! — воскликнула дочь Мюмлы. — Когда слова такие длинные, он разбивает возле них лагерь! На ночь он укутывается в свою длинную рыжую бороду. На одной половинке спит, а второй укрывается. Днём в бороде живут две маленькие мышки, и он не берёт с них платы, потому что они ужасно милые!

— Простите, но мне кажется, она опять шутит, — сказал Шуссель.

— Мои братья и сёстры тоже так думают, — ответила дочь Мюмлы. — Их у меня штук четырнадцать-пятнадцать, и все думают одинаково. Я самая старшая и самая умная. Но вот мы и пришли. Теперь скажите маме, что это вы меня сюда заманили.

— Как она выглядит? — спросил Юксаре.

— Она круглая, — ответила дочь Мюмлы. — Вся-вся круглая. И внутри, наверное, тоже.

Мы стояли перед необычно высокой каменной изгородью. На воротах, украшенных гирляндами, висел плакат:

Садовый праздник Самодержца

Вход свободный!

Милости просим, милости просим!

Ежегодный Праздник Сюрпризов,

на этот раз с Большим Размахом,

по случаю Нашего столетнего юбилея.

Не пугайтесь, если

Что-то Произойдёт!

— А что произойдёт? — спросил Клипдасс.

— Всё, что угодно, — сказала дочь Мюмлы. — Это как раз самое увлекательное.

Мы прошли в сад, запущенный и заросший буйной зеленью.

— Простите, а здесь водятся дикие звери? — спросил Шуссель.

— Хуже, — прошептала дочь Мюмлы. — Пятьсот процентов гостей просто пропадают! Это между нами. Ну всё, я побежала. Пока.

Мы осторожно двинулись за ней. Дорога заползла в густые заросли — длинный зелёный туннель из листьев, где царил таинственный полумрак…

— Стойте! — крикнул Фредриксон, и уши его встали торчком.

Дорога внезапно обрывалась над пропастью! А внизу, в расселине (о нет, это слишком ужасно!), караулило что-то, покрытое шерстью и глазеющее прямо на нас, с длинными дрожащими ногами, — огромный паук!

— Ш-ш-ш! Проверим, злобный ли он, — шепнул Юксаре и бросил вниз несколько камушков.

Паук замахал ногами, как ветряная мельница, и глаза его задви́гались (так как сидели на маленьких штырьках).

— Механический, — заинтересовался Фредриксон. — Ноги из стальных пружин. Отличная работа.

— Простите, но мне кажется, что так шутить некрасиво, — сказал Шуссель. — И без того страшно — столько вокруг настоящих опасностей!

— Иностранцы, — пожав плечами, пояснил Фредриксон.

Я был глубоко потрясён, но не столько пауком Самодержца, сколько его собственным совершенно не королевским поведением.

На следующем повороте висел плакат, большими радостными буквами восклицавший:

АГА, ИСПУГАЛИСЬ!

«Как может Король предаваться таким детским шалостям?» — возмущённо подумал я. Это же недостойно правителя — а уж столетнего правителя и подавно! Надо же дорожить уважением подданных. Вызывать восхищение!

Вскоре мы подошли к искусственному озеру и опасливо оглядели его.

У берега стояли маленькие яркие лодочки, украшенные флажками королевских цветов. Деревья дружелюбно склонялись к воде.

— Уж не знаю, розыгрыш это или нет, — пробормотал Юксаре и залез в ярко-красное судёнышко с синими фальшбортами.

На середине пруда Король приготовил нам новый сюрприз. Прямо рядом с лодкой выстрелила мощная водяная струя, обдав нас с головы до ног. Шуссель закричал от ужаса, и его чувства можно понять. Прежде чем мы добрались до суши, нас окатило ещё четыре раза, а на берегу нас ждал новый плакат, сообщавший:

АГА, ПРОМОКЛИ!

Я был совершенно сбит с толку и испытывал большую неловкость за этого Короля.

— Странный праздничек, — пробурчал Фредриксон.

— А мне нравится! — воскликнул Юксаре. — Самодержец, наверное, очень славный. Легкомысленный весельчак!

Я многозначительно взглянул на Юксаре, но сдержался и ничего не сказал.

Мы пошли дальше, и перед нами открылась система каналов и хитросплетение мостков. Мостки были сломаны или кое-как залатаны обрывками картона; мы балансировали на трухлявых поваленных деревьях и подвесных мостиках из старых верёвок и обрезков шпагата. Но ничего особенного не происходило, разве только Клипдасс воткнулся головой в илистую отмель, что его лишь взбодрило.

Вдруг Юксаре закричал:

— Ха-ха! На этот раз ему нас не провести! — И, подойдя вплотную к огромному чучелу быка, щёлкнул его по носу.

Вообразите же наш ужас, когда бык бешено заревел, опустил рога (к счастью, обмотанные тряпками) и наподдал Юксаре так, что тот, описав изящную дугу, приземлился прямо в розовый куст.

Разумеется, мы тут же нашли новый, издевательски торжествующий плакат:

ЧТО, НЕ ОЖИДАЛИ?!

На этот раз я готов был согласиться, что у Самодержца есть некоторое чувство юмора.

Постепенно мы начали привыкать к Сюрпризам. Мы уходили всё глубже и глубже в дебри королевского сада, пробирались сквозь лиственные гроты и тайные лазы, проползали под водопадами и карабкались над пропастями, на дне которых горели бутафорские костры. Но Самодержец подготовил для своих подданных не только коварные ловушки, пороховые заряды и чудовищ на стальных пружинах. Хорошенько пошарив под кустами, в расселинах скал и древесных дуплах, можно было найти гнёзда с разноцветными или золочёными яйцами. На каждом яйце красовалось число. Я нашёл яйца с номерами 67, 14, 890, 223 и 27. Это была королевская лотерея. Вообще-то я не люблю конкурсы, потому что жутко расстраиваюсь, когда проигрываю, но искать яйца мне понравилось. Клипдасс нашёл больше всех, и нам стоило немалых трудов убедить его не есть их, а сохранить до раздачи призов. Фредриксон показал достойный второй результат, я — третий, а следом за нами Юксаре, который был слишком ленив, чтобы искать, и Шуссель, который не умел искать методично, а только суетливо носился взад-вперёд.

Наконец мы нашли длинную яркую ленту, которая была натянута между деревьями и местами завязана бантиками. Большой плакат гласил:

А ТЕПЕРЬ ПОВЕСЕЛИМСЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ!

Мы услышали радостные уханья, выстрелы и музыку — в глубине сада праздник был в полном разгаре.

— Лучше я подожду вас тут, — сказал Клипдасс. — Как-то там тревожно!

— Хорошо, — разрешил Фредриксон. — Только не потеряйся.

Мы остановились на краю открытой зелёной лужайки, где собралось полным-полно подданных: они катались с горок, кричали, пели, кидались хлопушками и объедались сахарной ватой. Посередине стоял большой круглый дом, с развевающимися флажками и белыми лошадками в серебряных сбруях, он играл музыку и крутился.

— Что это такое?! — воскликнул я, потрясённый.

— Карусель, — ответил Фредриксон. — Я же тебе рисовал. В разрезе, не помнишь?

— Но она выглядела совсем не так, — возразил я. — Ведь тут и лошадки, и серебро, и флаги, и музыка!

— И шестерёнки, — добавил Фредриксон.

— Не желаете морсу, господа? — спросила нас большая хемулиха в переднике, который ей был определённо не к лицу (я всегда говорил, что у хемулей нет вкуса). Она налила нам по стаканчику и важно добавила: — А теперь идите и поздравьте Самодержца. Ему сегодня исполняется сто лет!

В смешанных чувствах я схватил свой стакан и поднял взор туда, где возвышался трон. На троне восседало его сморщенное величество. И между нами не было ничего общего. Что же я испытал — разочарование или облегчение? Миг, когда ты поднимаешь взор на трон, — это торжественный и важный миг. В жизни каждого тролля должно быть нечто возвышенное, к чему можно устремить свой взгляд (а также и то, на что можно взглянуть сверху вниз), нечто такое, что вызывает почтение и благородные чувства. Но увы и ах! На троне я увидел Короля в короне набекрень и с цветочками за ушами, Короля, который хлопал себя по коленкам и притопывал так, что трон сотрясался! Под троном располагалась туманная сирена — он запускал её всякий раз, когда хотел чокнуться с кем-то из подданных. Надо ли говорить, как я был смущён и подавлен.

Когда сирена наконец смолкла, Фредриксон сказал:

— Примите мои поздравления. С первым веком.

Я отдал честь хвостом и неестественным голосом произнёс:

— Ваше величество Самодержец, примите самые наилучшие пожелания от странника из дальних краёв. Этот знаменательный миг навек останется в моей памяти!

Король сперва удивлённо уставился на меня, а потом принялся хихикать.

— Ваше здоровьице! — воскликнул он. — Вы промокли? А бык что сказал? Только не говорите, что никто не свалился в бочку с сиропом! О, как же весело быть королём!

Но тут мы ему наскучили, и он снова включил туманную сирену.

— Привет, верный народец! — закричал Король. — Кто-нибудь, остановите эту карусель. И скорее все сюда! Начинаем раздачу призов!

Лошадки и цепные карусели остановились, и народ побежал к Королю.

— Семьсот один! — выкрикнул Король. — У кого семьсот один?

— У меня, — сказал Фредриксон.

— Пожалуйста! Пили́ на здоровье, — сказал Самодержец и протянул ему замечательную торцовочную пилу, как раз такую, о какой Фредриксон давно мечтал.

Потом Король выкрикивал всё новые номера, и подданные длинной очередью выстроились к трону, весело болтая друг с другом. Все до единого, даже мельчайшие кнютты и скрютты, что-нибудь да выиграли — все, кроме меня.

Юксаре и Шуссель, разложив свои призы перед собой, тут же занялись их уничтожением, потому как в основном это оказались шоколадные шарики, марципановые хемули и сахарные розочки. У Фредриксона на коленях лежала целая груда полезных и скучных вещей — преимущественно инструменты.

В конце концов Самодержец забрался на трон и крикнул:

— Дорогие! Дорогие наши чокнутые, сварливые и неразумные подданные! Каждый из вас получил то, что подходит именно ему, и ничего иного вы не заслужили. Мы, носитель вековой мудрости, спрятали яйца в тайниках трёх видов. Во-первых, это места, на которые натыкаешься, когда бегаешь туда-сюда или когда ты слишком ленив, чтобы искать. Эти призы съедобные. Во-вторых, мы устроили тайники в таких местах, которые можно найти, если искать не спеша, методично и с умом. Эти призы могут для чего-нибудь пригодиться. А в-третьих, мы приготовили такие тайники, обнаружить которые можно, лишь обладая воображением. Эти призы вообще ни на что не годны. Слушайте же, наши дорогие, безнадёжно чокнутые подданные! Кто из вас искал в самых что ни на есть неожиданных местах: под камнями, в ручьях, на верхушках деревьев, в цветочных бутонах, в своих карманах или муравейниках? Кто нашёл яйца под номерами шестьдесят семь, четырнадцать, восемьсот девяносто, девятьсот девяносто девять, двести двадцать три и двадцать семь?

— Я! — завопил я с такой силой, что даже подпрыгнул и смутился.

А после кто-то тонким голоском крикнул:

— Девятьсот девяносто девять!

— Выйди вперёд, несчастный тролль, — сказал Самодержец. — Перед тобой — бессмысленные награды мечтателя. Нравятся ли они тебе?

— Невероятно нравятся, ваше величество, — выдохнул я, зачарованно глядя на свои призы.

Самый прекрасный из них был, безусловно, двадцать седьмой. Это оказалось украшение для гостиной: коралловая подставка, а на ней маленький трамвайчик из морской пенки. На передней площадке прицепного вагона стояла коробочка для английских булавок. Шестьдесят седьмой оказался украшенным гранатами венчиком для шампанского. А ещё я выиграл акулий зуб, законсервированное колечко дыма и расписную ручку от шарманки. Можете ли вы, дорогие читатели, вообразить себе моё счастье? Можете ли с пониманием отнестись к тому, что я почти простил Самодержца за его не вполне королевское поведение и подумал вдруг, что он не такой уж плохой король?

— Эй, а как же я? — крикнула дочь Мюмлы (это, конечно, она выиграла приз под номером девятьсот девяносто девять).

— Малышка Мюмла, — серьёзно сказал Самодержец. — Тебе дозволяется чмокнуть нас в нос.

Дочь Мюмлы забралась Самодержцу на колени и поцеловала его в древний самодержавный нос, а народ тем временем поедал свои призы и ликовал.

Это был шикарный садовый праздник. Вечером по всему Парку Сюрпризов зажглись разноцветные фонари, начались танцы и весёлые потасовки. Самодержец раздавал всем воздушные шары и вскрывал огромные бочки с яблочным вином. Повсюду горели костры, подданные варили суп и жарили сосиски.

В толпе гостей я заметил большую мюмлу, которая, казалось, целиком состояла из округлостей. Я подошёл к ней, поклонился и сказал:

— Извините, вы, случайно, не Мюмла?

— Она самая! — ответила Мюмла и засмеялась. — Юмпель-вымпель, как же я объелась! А вам, бедняжке, не повезло — такие чудны́е призы достались!

— Чудны́е! — воскликнул я. — Что может быть лучше бессмысленных наград мечтателя? Можно ли удостоиться более высокой чести? — И вежливо добавил: — Хотя главный приз, разумеется, достался вашей дочери.

— Гордость семьи, — согласилась Мюмла, и было видно, что мои слова ей приятны.

— То есть вы больше не огорчены её поведением? — спросил я.

— Огорчена? — удивилась Мюмла. — С чего бы это? Мне огорчаться некогда. Восемнадцать-девятнадцать детей — и всех отмой, уложи, одень-раздень, накорми, высморкай, пожалей и морра знает что. Так что веселимся до упаду, юный друг!

— А какой у вас удивительный брат… — продолжил я нашу беседу.

— Брат? — не поняла Мюмла.

— Дядя вашей дочери, — пояснил я. — Который спит, укутавшись в свою рыжую бороду.

(К счастью, я умолчал о мышках, проживающих в этой его бороде.)

Мюмла расхохоталась во всё горло.

— Ну и дочка мне досталась! — сказала она. — Да она вас обманула. Насколько мне известно, нет у неё никакого дяди. Ну всё, до свиданья, пойду прокачусь на карусели.

И, подхватив столько детей, сколько уместилось в её широких объятиях, Мюмла шагнула в красную карету, запряжённую лошадью в яблоках.

— Потрясающая мюмла, — с искренним восхищением проговорил Юксаре.

Верхом на лошади восседал Шуссель, и вид у него был странный.

— Как дела? — спросил я. — Тебе что, не весело?

— Спасибо, хорошо, — пробормотал Шуссель. — Ужасно весело. Только голова очень кружится… Так обидно!

— Сколько же раз ты катался? — спросил я.

— Не знаю, — страдальчески вымолвил Шуссель. — Много! Много раз! Прости, но мне очень надо! Вдруг я больше никогда в жизни не покатаюсь на карусели… О, она снова закрутилась!

— Пора домой, — сказал Фредриксон. — А где Король?

Самодержец упоённо катался с горки, так что мы ушли тихонько, ни с кем не попрощавшись. Только Юксаре остался. Он сказал, что они с Мюмлой договорились летать на карусели до самого рассвета.

На краю лужайки мы нашли нашего Клипдасса, который спал, зарывшись в мох.

— Привет, — сказал я. — Не хочешь получить свои призы?

— Призы? — моргая, повторил Клипдасс.

— Яйца, — пояснил Фредриксон. — Ты же нашёл их целую дюжину.

— Я их съел, — смущённо признался Клипдасс. — Пока я вас ждал, мне было совсем нечего делать.

Мне до сих пор любопытно, какие призы полагались Клипдассу и кто получил их вместо него. Быть может, Самодержец сохранил их до следующего столетнего юбилея?

Муми-папа перевернул страницу и сказал:

— Глава шестая.

— Постой-ка, — перебил его Снусмумрик. — Моему папе что, понравилась эта мюмла?

— Ещё как понравилась! — ответил Муми-папа. — Они носились как сумасшедшие и всё хохотали — кстати и некстати.

— А она ему нравилась больше, чем я? — спросил Снусмумрик.

— Но ведь тебя ещё тогда не было, — заметил Муми-папа.

Снусмумрик фыркнул. Натянув шляпу на уши, он уставился в окно.

Муми-папа посмотрел на него, потом поднялся, прошёл к угловому шкафу и долго копался на верхней полке. А вернувшись, протянул Снусмумрику длинный блестящий акулий зуб.

— Это тебе, — сказал он. — Твой папа всегда им восхищался.

Снусмумрик поглядел на зуб.

— Красивый, — сказал он. — Я повешу его над кроватью. А папа ушибся, когда бык швырнул его в розовый куст?

— Да нет, — ответил Муми-папа. — Юксаре был мягкий, как кот, к тому же рога у быка были обмотаны тряпками.

— А что стало с другими твоими призами? — спросил Снифф. — Трамвайчик стоит под зеркалом в гостиной, а всё остальное?

— Ну… шампанского-то нам тут никогда не подавали, — задумчиво сказал Муми-папа. — Так что венчик, наверное, лежит себе где-то на дне кухонного ящика. А колечко дыма с годами рассеялось…

— А расписная ручка от шарманки? — закричал Снифф.

— Ох, — сказал Муми-папа. — Если б я знал, когда у тебя день рождения… Твой папа вечно путался в числах.

— А на именины? — взмолился Снифф.

— Хорошо, на именины ты получишь один сюрприз, — сказал Муми-папа. — Ну всё, тихо, я читаю дальше.