е скоро я забуду то утро, когда Фредриксон получил срочную телеграмму. Начиналось оно приятно и тихо. Мы пили кофе в рубке «Морзкого оркестора».

— Я тоже хочу кофе, — сказал Клипдасс, булькая своим молоком.

— Ты ещё слишком маленький, — ласково объяснил Фредриксон. — К тому же ты отправляешься домой к маме. С пакетботом через полчаса.

— Да ты что, — спокойно отозвался Клипдасс и продолжил пускать пузыри в стакане.

— А я останусь у вас! — крикнула дочь Мюмлы. — Пока не вырасту. Слушай, Фредриксон, а ты не можешь изобрести что-нибудь такое, отчего мюмлы становятся жутко, ужасно большими?

— Нам и маленькой хватает, — заметил я.

— Вот и мама тоже так говорит, — призналась дочь Мюмлы. — А вы знаете, что я появилась на свет в устрице и была не больше водяной блохи, когда мама нашла меня в своём аквариуме?

— Ты опять нас обманываешь, — сказал я. — Я точно знаю, что ребёнок зарождается внутри своей мамы, точь-в-точь, как семечко в яблоке! К тому же мюмл на борт брать нельзя, это плохая примета!

— Чепуха! — беспечно ответила Мюмлина дочь и хлебнула ещё кофе.

Мы привязали к хвостику Клипдасса записку с адресом и поцеловали его в мордочку. К чести его стоит заметить, что он при этом никого из нас не цапнул за нос.

— Маме привет, — сказал Фредриксон. — Смотри пакетбот не сломай.

— Не сломаю, — радостно пообещал Клипдасс.

И удалился с Мюмлиной дочерью, пообещавшей присмотреть за его посадкой на пакетбот.

Фредриксон разложил на навигационном столе карту мира. Тут раздался стук в дверь, и громовой голос прокричал:

— Телеграмма! Срочная телеграмма для Фредриксона!

За дверью стоял громадный хемуль из гвардии Самодержца. Сохраняя хладнокровие, Фредриксон надел капитанскую фуражку и с серьёзным видом прочёл телеграмму. Вот что в ней говорилось:

ДОШЛО НАШЕГО СВЕДЕНИЯ ЧТО ФРЕДРИКСОН ГЕНИАЛЬНЫЙ ИЗОБРЕТАТЕЛЬ ТЧК ПРОСИМ ПОСТАВИТЬ ТАЛАНТ СЛУЖБУ САМОДЕРЖЦА ВСКЛ СРОЧНО ТЧК

— Простите, но пишет он не слишком грамотно, этот Король, — сказал Шуссель, который выучился читать по своей банке (Максвелл-хаус-кофе-хай-грейд-уан-паунд[9] и так далее — это, конечно, пока банка была ещё синяя).

— В срочных телеграммах не ставят предлоги, — объяснил Фредриксон. — Некогда. А телеграмма — отличная.

Он достал из-за нактоуза щётку для волос и принялся так усердно причёсывать уши, что во все стороны полетели клочья волос.

— А можно я вставлю предлоги в твою замечательную телеграмму? — спросил Шуссель.

Фредриксон его не слышал. Он что-то мурлыкал себе под нос и, закончив причёсывать уши, стал чистить штаны.

— Слушай, — осторожно сказал я. — Если ты станешь изобретать разные вещи для Самодержца, то мы больше не сможем путешествовать, да?

Фредриксон что-то рассеянно промычал.

— А изобретения быстро не делаются, так ведь? — продолжил я.

Фредриксон не отозвался, и я воскликнул, уже в отчаянии:

— Но как же можно стать искателем приключений, если всё время сидеть на одном месте? Ты же хочешь быть искателем приключений, разве нет?!

На это Фредриксон ответил:

— Нет. Я хочу быть изобретателем. Я хочу изобрести летающий речной корабль.

— А как же я? — спросил я.

— А ты можешь вместе с остальными основать колонию, — ласково сказал Фредриксон и исчез.

В тот же вечер Фредриксон переехал в Парк Сюрпризов и забрал с собой «Морзкой оркестор». Только рубка осталась одиноко стоять на берегу. Гвардейцы Самодержца закатили корабль в парк, окружив всё это дело строжайшей тайной и восемью новыми каменными изгородями (подданные были счастливы снова приняться за работу).

В парк доставили несколько тачек с инструментами, тонны шестерёнок и километры стальной пружины. Фредриксон обещал Самодержцу, что по вторникам и четвергам будет изобретать разные смешные вещи для пугания подданных; в остальное же время он мог сколько угодно заниматься своим летающим кораблём. Однако обо всём этом я узнал много позже. Поначалу же мне просто казалось, что меня бросили. Я снова разочаровался в Самодержце и перестал восхищаться королями. В придачу я понятия не имел, что значит это странное слово — «колония». В конце концов я отправился за утешением к Мюмле.

— Э-ге-гей! — крикнула Мюмлина дочь. Она стояла у водяной колонки и мыла своих младших братьев и сестёр. — Ты будто клюквы наелся!

— Я больше не искатель приключений, я собираюсь основать колонию, — уныло ответил я.

— Ого. А что это такое? — спросила Мюмлина дочь.

— Не знаю, — буркнул я. — Вероятно, что-то на редкость глупое. Лучше, пожалуй, уплыву с хаттифнатами, в полном одиночестве, как шторм или как орлан-белохвост.

— Тогда я с тобой, — заявила дочь Мюмлы и перестала качать воду.

— Ты — не Фредриксон, — сказал я, но мой тон не оказал на неё должного воздействия.

— Вот именно! — радостно воскликнула она. — Мама! Ты где? Куда она опять запропастилась?

— Привет, — сказала Мюмла, выглянув из-под листка. — Сколько вымыла?

— Половину, — ответила её дочь. — Остальные пусть походят грязные, потому что этот тролль пригласил меня отправиться с ним в кругосветное путешествие, в полном одиночестве, как зяблик или шторм!

— Нет, нет, нет! — Я, понятное дело, забеспокоился. — Я совсем не то хотел сказать!

— Ладно, как орлан-белохвост, — поправилась Мюмлина дочь.

А её мама удивлённо воскликнула:

— Да что ты говоришь! Значит, к ужину тебя не ждать?

— Ох, мама, — вздохнула Мюмлина дочь. — В следующий раз, когда ты меня увидишь, я буду самой большой мюмлой на целом свете! Ну что, в путь?

— Я тут подумал, может, всё-таки лучше основать колонию… — упавшим голосом пробормотал я.

— Отлично! — весело согласилась она. — Теперь мы — колонисты! Смотри, мама, я настоящий колонист, и я ухожу из дома!

Дорогой читатель, ради твоего же блага я прошу тебя остерегаться мюмл. Они интересуются всем подряд и совершенно не могут понять, что сами они тебе неинтересны.

Итак, против собственной воли я основал колонию вместе с дочерью Мюмлы, Шусселем и Юксаре. Мы собрались в брошенной рубке Фредриксона.

— Вот что я вам скажу, — заявила дочь Мюмлы. — Я спросила у мамы, кто такие колонисты. Она думает, что колонисты — это те, кто ужасно не любит одиночества. Поэтому они селятся вместе, как можно ближе друг к другу. Правда, со временем они начинают ужасно ссориться, но это всё равно веселей, чем когда ты живёшь один и ссориться не с кем! Мама просила меня быть поосторожней.

За её словами последовала недовольная тишина.

— Неужели нам обязательно теперь ссориться? — испуганно спросил Шуссель. — Я очень не люблю ссориться! Простите, но ссоры — это так печально!

— Всё не так! — воскликнул Юксаре. — Колония — это место, где живут тихо и мирно и как можно дальше друг от друга. Иногда там случается что-нибудь необычное, но потом снова наступают мир и тишина… Кто-то, положим, живёт на яблоне. Песни, солнечный свет, безмятежный утренний сон, сами понимаете. Никто не стоит на ушах и не твердит тебе про всякие важные вещи, которые надо сделать и никак нельзя отложить… Дела делаются сами, без всякого твоего участия!

— А они так могут — делаться сами? — уточнил Шуссель.

— Ну конечно, — мечтательно проговорил Юксаре. — Просто не надо ни во что вмешиваться. Апельсины зреют, цветы распускаются, время от времени рождается новый Юксаре, чтобы есть эти апельсины и нюхать цветы. А сверху на всё это светит солнце.

— Нет! Это никакая не колония! — крикнул я. — Колония, по-моему, — это такая компания, которая живёт вольно, не подчиняясь никаким законам! Колонисты делают всякие потрясающие вещи, немножко страшные, такие, на которые никто другой не отважится.

— Какие? — заинтересовалась дочь Мюмлы.

— Увидите, — загадочно ответил я. — В следующую пятницу, в полночь! Обещаю, вы удивитесь!

Шуссель закричал «ура!». Дочь Мюмлы захлопала в ладоши.

Однако страшная правда состояла в том, что я понятия не имел, чем удивлю их в следующую пятницу.

Мы немедленно условились о полной независимости.

Юксаре поселился на яблоне рядом с домом Мюмлы. Дочь Мюмлы заявила, что будет спать каждую ночь на новом месте, чтобы почувствовать свободу, а Шуссель по-прежнему жил в кофейной банке.

Исполненный некоторой меланхолии, я занял ходовую рубку. Её установили на одинокой прибрежной скале, и больше всего она напоминала обломок кораблекрушения, выброшенный на сушу. Я отчетливо помню, как стоял, глядя на старые инструменты Фредриксона. Хемули из гвардии Самодержца их не взяли, потому что инструменты эти были недостаточно хороши для придворного изобретателя.

Я подумал тогда: самое время затеять что-то такое же замечательное, как и его изобретения. Чем же мне удивить моих колонистов? Они ведь ждут, а скоро пятница, и я слишком много говорил о своих талантах…

На секунду мне стало нехорошо, я смотрел на волны, катившиеся мимо, и представлял, как Фредриксон всё строит, строит, придумывает всё новые изобретения и совершенно обо мне забыл.

Я почти уже жалел, что не родился хаттифнатом под неопределёнными и дрейфующими хаттифнатскими звёздами, так чтобы никто ничего от меня не ждал и я мог бы точно так же дрейфовать к недостижимому горизонту, не вступая ни с кем в разговоры и ни о чём не заботясь.

В таком печальном настроении я пребывал до самого рассвета. Потом одиночество наскучило мне, и я побрёл прочь от моря по горам, где подданные Самодержца всё ещё строили где ни попадя свои заборы и поедали припасы из корзинок. Они повсюду жгли маленькие костры, иногда запускали самодельные ракеты или, как всегда, кричали «ура!» своему Королю. Проходя мимо банки Шусселя, я услышал, как он ведёт бесконечный разговор с самим собой. Насколько я мог разобрать, речь шла о форме какой-то пуговицы, которая была круглая, но, если посмотреть с другой стороны, вполне могла считаться овальной. Юксаре спал на яблоне, а дочь Мюмлы наверняка где-то носилась, чтобы доказать маме, какая она самостоятельная.

С глубоким чувством полной бессмысленности всего я пошёл к Парку Сюрпризов, который в это время был совершенно неподвижен. Водопады не работали, лампы не горели, карусель дремала под большим коричневым чехлом. Трон Самодержца тоже был зачехлён, а под троном стояла его туманная сирена. Земля была сплошь усеяна обёртками от карамелек.

Вдруг я услышал стук молотка.

— Фредриксон! — закричал я.

Но он стучал и стучал дальше.

Тогда я завёл туманную сирену. Вскоре из сумерек вынырнули уши Фредриксона, и он сказал:

— Пока смотреть нельзя. Ещё не готово. Ты пришёл слишком рано.

— Да не собирался я смотреть на твоё изобретение, — огорчённо сказал я. — Я поговорить хочу!

— О чём? — спросил он.

Я немного помолчал, потом произнёс:

— Фредриксон, милый, скажи, что всё-таки должен делать вольный искатель приключений?

— Что ему хочется, — ответил Фредриксон. — Ты что-то ещё хотел спросить? Я немного спешу.

Он приветливо помахал ушами и опять растворился в сумерках. Скоро вновь раздался стук молотка. Я пошёл домой, в голове моей роились мысли, которым я, к сожалению, не мог найти применения, а думать о собственной персоне мне впервые в жизни не доставляло никакого удовольствия. Я погрузился в тяжкое уныние, которое и в будущем порой овладевало мной, когда кто-то достигал бо́льших успехов, чем я сам.

Но в каком-то смысле это новое чувство показалось мне очень интересным, и я подозревал, что оно всё-таки связано с моей одарённостью. Я заметил, что, позволяя себе погрузиться достаточно глубоко в кромешную мглу, вздыхать и смотреть неподвижным взглядом на море, я испытываю почти что удовольствие. Мне было бесконечно жаль себя. Захватывающее чувство!

Предаваясь ему, я начал рассеянно кое-что перестраивать в рубке при помощи инструментов Фредриксона и выброшенных на сушу досок. Мне показалось, что мой дом слишком низкий.

Эта печальная, столь важная для моего развития неделя тянулась медленно. Я стучал молотком, размышлял, пилил, снова размышлял, и ни разу за это время не раздалось знакомого «клац» (ну вы знаете).

В четверг вышла полная луна. Ночь была совершенно беззвучная. Даже подданные Самодержца устали кричать «ура!» и пускать фейерверки. Я доделал лестницу на второй этаж и сидел у окна, подперев морду лапами. Тишина стояла такая, что слышно было, как мохнатые ночные бражники чистят свои крылышки.

И тогда внизу, на берегу, я увидел маленькое белое существо. С первого взгляда мне показалось, что это хаттифнат. Но когда существо, скользя, приблизилось, шерстинки у меня на загривке зашевелились. Существо было прозрачное. Сквозь него я отчётливо видел камни, к тому же оно не отбрасывало тени! А если добавить, что оно было завёрнуто в нечто похожее на тонкую белую тюлевую занавеску, то любой догадается, что это было привидение!

Я вскочил. Заперто ли внизу? А вдруг привидения умеют проходить сквозь двери… Что делать?! Скрипнула входная дверь. По лестнице пробежал холодок и дунул мне в затылок.

Теперь, оглядываясь назад, я всё же не уверен, что по-настоящему испугался, — скорее всего, я просто подумал, что следует быть осторожнее. Поэтому я решительно заполз под кровать и принялся ждать. Вскоре послышался лёгкий скрип на лестнице. Скрип, ещё скрип. Всего там девять ступенек, это я знал, потому что строить лестницу было ужасно трудно (она была винтовая). Я насчитал девять скрипов, потом стало совершенно тихо, и я подумал: сейчас оно стоит за дверью…

Тут Муми-папа остановился и выдержал эффектную паузу.

— Снифф, — сказал он. — Сделай лампу поярче. Представляете, у меня даже лапы вспотели, пока я читал об этой ночи с привидением!

— А? Что? — встрепенулся Снифф, проснувшись.

Муми-папа взглянул на него и сказал:

— Да так, пустяки. Я просто читал свои мемуары.

— Про привидение классно написано, — сказал Муми-тролль. Он лежал, натянув одеяло по самые уши. — Это пусть так и остаётся. А про все эти печальные чувства — немного лишнее. Как-то затянуто получается.

— Затянуто? — оскорблённо воскликнул папа. — Что значит «затянуто»? В мемуарах должны быть печальные чувства. Они есть во всех мемуарах. Я переживал кризис.

— Что? — переспросил Снифф.

— Мне было очень плохо, — сердито объяснил Муми-папа. — Ужасно. Я был так несчастен, что даже почти не заметил, как построил двухэтажный дом!

— А яблоки на яблоне Юксаре были? — спросил Снусмумрик.

— Нет, — отрезал папа.

Он встал и захлопнул тетрадь в клеёнчатой обложке.

— Папа, послушай, привидение просто отличное, — сказал Муми-тролль. — Правда. Нам всем кажется, что про привидение ты написал ужасно увлекательно.

Но папа сошёл вниз и уселся в гостиной. Он не сводил глаз с барометра, который, как и прежде, висел на стене — только теперь вокруг была гостиная, а не рубка. Как там сказал Фредриксон, когда увидел его дом? «Ну и ну, вот это постройка!» Эдаким покровительственным тоном. А остальные даже не заметили, что дом стал выше. Может, и правда стоит подсократить о чувствах? Может, всё это смешно и ничуть не трагично? А что, если вся его книга — смешна?!

— Вот ты где — сидишь тут один, в темноте, — сказала мама, выходя из кухни. Она приготовила несколько вечерних бутербродов.

— Не нравится мне эта глава про юношеский кризис — глупая она какая-то, — сказал папа.

— Ты про начало шестой? — уточнила мама.

Папа что-то буркнул в ответ.

— Это одно из самых сильных мест во всей книге, — сказала Муми-мама. — Рассказ выйдет живее, если ты сохранишь два-три места, где ты не хвастаешься. Дети ещё слишком маленькие, чтобы такое понять. Я и на твою долю намазала бутербродик. Пока.

Мама пошла наверх. Ступеньки поскрипывали так же, как тогда: ровно девять скрипов. Только эта лестница была намного лучше той, прежней…

Папа в темноте съел свой бутерброд. А потом тоже отправился наверх, читать дальше.

В двери появилась узенькая щёлка, в комнату влетел тонкий белый дымок и свернулся калачиком на ковре. Посередине белого калачика моргали два бледных глаза — из своего укрытия под кроватью я видел всё это совершенно отчётливо.

— И правда, привидение, — сказал я сам себе (во всяком случае, смотреть на него было не страшнее, чем слышать его приближающиеся шаги на лестнице).

В комнате похолодало, как это обычно случается в историях про привидения, — из всех углов потянуло холодом, и вдруг привидение чихнуло.

Дорогие читатели, не знаю, что почувствовали бы вы, но я сразу как будто утратил к нему уважение. Я вылез из-под кровати (кстати говоря, привидение меня и так уже заметило) и сказал:

— Будьте здоровы!

— Сам будь здоров, — раздражённо ответило привидение. — Ду́хи лощины стонут в эту мрачную роковую ночь.

— Чем могу быть полезен? — услужливо спросил я.

— В такую роковую ночь, — упрямо бубнило привидение, — забытые кости гремят на морском берегу!

— Чьи кости? — поинтересовался я.

— Забытые кости! — повторило привидение. — Ужас обнажил свой жёлтый оскал, глумясь над заклятым островом. Остерегайся, о смертный, ибо я вернусь ровно в полночь в пятницу, тринадцатого!

Привидение выпрямилось и, глядя на меня страшными глазами, проплыло к полуоткрытой двери. С громким стуком ударившись затылком о притолоку, оно вскрикнуло: «Ой, мамочки!» — слетело вниз по лестнице и, выбравшись на лунный свет, издало трёхкратный вой, как гиена. Но меня уже трудно было чем-либо удивить.

Привидение рассеялось и лёгким клочком тумана уплыло вдаль над морем. И тут я расхохотался. Вот и сюрприз для моих друзей! Теперь я тоже, как самый настоящий колонист, смогу совершить что-то потрясающее и немного страшное, такое, на что никто другой не отважится!

Незадолго до полуночи в пятницу, тринадцатого числа, я пригласил моих колонистов на пляж под ходовой рубкой, которая стала моим домом. Был чудесный спокойный вечер. Я накрыл на песке лёгкий ужин — суп, хрустящие хлебцы и яблочное вино Самодержца (которое все желающие могли наливать себе из больших бочек, расставленных на каждой развилке). Посуду я покрасил чёрной велосипедной эмалью и украсил скрещёнными белыми костями.

— Я мог бы дать тебе немного красной краски, — сказал Шуссель. — Или жёлтой и синей. Прости, но тебе не кажется, что так было бы уютнее?

— Уют здесь неуместен, — сдержанно ответил я. — Этой ночью тут будут твориться неописуемо страшные вещи. Готовьтесь к худшему.

— Хм, на вкус почти как уха. Это плотва? — спросил Юксаре.

— Морковь, — коротко сказал я. — Ты ешь, ешь! Наверное, ты думаешь, что в привидениях нет ничего особенного?!

— О, вот как. Нас ждут истории про привидения? — сказал Юксаре.

— Я люблю истории про привидения! — воскликнула дочь Мюмлы. — По вечерам мама всегда рассказывала нам страшные истории, чтобы нас как следует запугать. Рассказывала и рассказывала, пока ей самой не становилось до того страшно, что мы потом полночи её успокаивали. Но ещё хуже — мой дядя. Однажды…

— Это не шутки! — сердито перебил я её. — Страшные истории, подумаешь… Отсохни мой хвост! Я покажу вам привидение! Настоящее! Я изобрету его, я его наколдую! Ну, что вы на это скажете?! — И я с торжествующим видом посмотрел на них.

Дочь Мюмлы захлопала в ладоши, у Шусселя же на глазах выступили слёзы, и он прошептал:

— Не надо! Прошу тебя, не надо!

— Ради тебя я вызову очень маленькое привидение, — сжалился я.

Юксаре перестал жевать и уставился на меня в изумлении — или, скажем прямо, в восхищении! Я достиг своей цели, я спас лицо и честь! Но, дорогие читатели, вообразите себе, с каким волнением я ожидал наступления полуночи. А вдруг привидение не вернётся? Вдруг оно окажется недостаточно ужасным? Вдруг начнёт чихать, молоть чепуху и всё испортит?

Одна из главных моих отличительных черт — стремление любой ценой произвести впечатление на окружающих: пробудить в них восхищение, сострадание, ужас или любого рода заинтересованность. Полагаю, что причиной тому — моё несчастливое детство.

Короче говоря, когда стрелки часов приблизились к двенадцати, я залез на скалу, обратил взор к луне, произвёл несколько магических жестов и издал вой, леденящий душу и пробирающий до мозга костей. Другими словами, я вызвал привидение.

Колонисты замерли, зачарованные, взволнованные и полные предвкушений, и лишь в бездонно-ясном, придирчивом взгляде Юксаре сквозило лёгкое недоверие. Я и по сей день чувствую глубокое удовлетворение от того, что смог поразить самого Юксаре. Ибо привидение явилось. Оно пришло, прозрачное и не отбрасывающее тени, и тут же завело свою историю о забытых костях и ду́хах лощины.

Шуссель заорал и спрятал голову в песок. Мюмлина же дочь, недолго думая, подошла ближе, протянула руку и сказала:

— Здравствуйте! Приятно познакомиться с настоящим привидением. Хотите супа?

Никогда не знаешь, что выкинут эти мюмлы!

Разумеется, моё привидение оскорбилось. Оно потеряло всякое самообладание, съёжилось и сморщилось. И когда оно, бедненькое, исчезло, поднявшись в воздух тонкой струйкой дыма, Юксаре расхохотался, и привидение, конечно, это услышало. Короче, ночь была испорчена.

Но колонисты дорого заплатили за своё непростительное легкомыслие. Неделя, которая последовала за этим происшествием, была просто неописуемой. По ночам мы не могли сомкнуть глаз. Привидение откопало где-то железную цепь и гремело ею до четырёх утра. Мы слышали уханье сов, вой гиен, шарканье ног и стук в дверь, мебель прыгала по комнатам и разваливалась на части.

Колонисты возроптали.

— Прогони ты его, — сказал Юксаре. — Мы спать хотим!

— Это невозможно, — серьёзно ответил я. — Вызвав привидение, от него уже не избавишься.

— Шуссель плачет, — укоризненно заметил Юксаре. — Привидение нарисовало на его банке череп и написало «ЯД». Теперь он никогда не сможет пить кофе.

— Глупость какая, — сказал я.

— Да, а Фредриксон сердится! — продолжал Юксаре. — Твоё привидение накалякало угрозы на «Морзком оркесторе» и ворует стальные пружины!

— Ах так! — возмущённо воскликнул я. — Тогда мы положим конец этому безобразию! И немедленно!

Я быстро сочинил записку и повесил её на дверь своего дома. В записке говорилось:

Достопочтенное привидение!

По непредвиденным обстоятельствам в следующую пятницу перед заходом солнца состоится общее собрание привидений. Любые жалобы будут приняты к рассмотрению.

Королевская вольная колония.

P. S. Вход с цепями запрещён.

Я долго думал, что выбрать — «королевская» или «вольная». В конце концов я решил написать и то и другое. Получилась эдакая изящная золотая середина.

Ответ привидения был выведен красной краской по пергаменту (пергаментом послужил старый плащ Фредриксона, прибитый к моей двери Мюмлиным хлебным ножом).

Близится роковой час, — писало моё дорогое привидение. — В пятницу, но не на закате, а в Полночь, когда пустошь огласит одинокий вой Пса Смерти! Жалкие суетные букашки, спрячьте ваши головы в землю, которая содрогнётся от тяжёлых шагов Незримого, ибо ваша Судьба начертана кровью на стенах Склепа!

Захочу — всё равно притащу цепи!

— Так-так, — сказал Юксаре. — Похоже, «судьба» и «рок» — его любимые слова.

— Только не вздумай смеяться, — строго сказал я. — Всё это — результат твоего легкомыслия. Есть вещи, к которым следует относиться серьёзно!

Шусселя послали за Фредриксоном. Конечно, я мог сходить и сам, но я не забыл, как он тогда сказал мне: «Пока смотреть нельзя. Ещё не готово. Ты пришёл слишком рано. Я немного спешу». Да, так и сказал, любезным, но жутко отрешённым тоном.

Привидение явилось ровно в двенадцать, издав три пронзительных вопля.

— Я пришло! — сообщило оно своим неподражаемым голосом. — Трепещите, смертные, ибо ждёт вас возмездие забытых костей!

— Приветик, — сказал Юксаре. — Дались тебе эти кости! Кстати, чьи они? Почему бы тебе это не выяснить?

Я пнул Юксаре по лодыжке и вежливо сказал:

— Приветствую тебя, о призрак лощины! Как дела? Ужас обнажил свой жёлтый оскал, насмехаясь над этим заклятым берегом.

— Не смей мне подражать! — рассердилось привидение. — Так могу говорить только я, и больше никто!

— Слушай, — сказал Фредриксон. — Оставь нас в покое! Пугай других, а?

— Другие знают меня как облупленное, — грустно сказало привидение. — Даже дронт Эдвард, и тот уже не пугается.

— А вот мне страшно! — крикнул Шуссель. — Мне до сих пор очень страшно!

— Как любезно с твоей стороны, — сказало привидение и быстро добавило: — Одинокий караван скелетов воет в ледяном свете зелёной луны!

— Дорогое привидение, — ласково сказал Фредриксон, — кажется, у тебя немного расшатаны нервы. Давай так. Ты обещаешь пугать не нас и не здесь. А я обещаю научить тебя новым трюкам. Идёт?

— Фредриксон — настоящий мастер ужасов! — крикнула дочь Мюмлы. — Ты даже не представляешь, какие чудеса он вытворяет с фосфором и листовым железом! Дронт Эдвард насмерть перепугается!

— И Самодержец тоже, — добавил я.

Привидение недоверчиво посмотрело на Фредриксона.

— Хочешь собственную туманную сирену? — предложил Фредриксон. — Знаешь фокус с наканифоленной нитью?

— Нет. А как это? — с любопытством спросило привидение.

— Берёшь обычную нитку покрепче, — объяснил Фредриксон. — Не толще двадцатки. Натягиваешь у кого-нибудь под окном. И трёшь канифолью. Жуткие звуки.

— Клянусь демоническим оком — ты очень милый! — воскликнуло привидение и свернулось калачиком у ног Фредриксона. — А не мог бы ты ещё смастерить мне скелетик? Листовое железо, говоришь? Оно у меня есть. Как это делается?

Фредриксон до самого рассвета рассказывал про разные пугалки и чертил на песке, как они устроены. Эти детские забавы явно доставляли ему огромное удовольствие.

Утром он вернулся в Парк Сюрпризов, а мы приняли моё привидение в Королевскую вольную колонию, присвоив ему почётное звание Кошмар Острова Ужасов.

— Послушай, привидение, — сказал я. — Хочешь жить у меня? Я немного одинок. Я, конечно, не робкого десятка, но ночами иногда бывает жутковато…

— Клянусь всеми гончими ада… — начало привидение и оскорблённо побледнело. Потом успокоилось и сказало: — Почему бы и нет, очень мило с твоей стороны.

Я постелил ему в коробке из-под сахара, которую покрасил в чёрный цвет и для особого уюта нарисовал на ней черепушки со скрещёнными костями. На обеденной миске я написал «ЯД» (к превеликому удовольствию Шусселя).

— Уютненько, — сказало привидение. — А ничего, если ближе к полуночи я буду немного греметь? Привычка, сам понимаешь.

— Греми на здоровье, — разрешил я. — Но не дольше пяти минут, и смотри не сломай мой трамвайчик из пенки. Это очень ценная вещь.

— Ладно, пять минут, — согласилось привидение. — Но за ночь летнего солнцестояния не ручаюсь.