перёд, через море лежал одинокий путь «Морзкого оркестора». Плавно покачиваясь на волнах, дни проплывали мимо, солнечные, сонные и синие. Перед носом корабля суетливо метались стайки морских привидений, а за кормой тянулась хихикающая вереница русалок, которым мы бросали овсяные хлопья. Мне нравилось сменять Фредриксона у штурвала, когда на море наползала ночь. Палуба в лунных бликах, которая медленно покачивалась вверх-вниз, тишина, бегущие волны, облака и торжественный круг горизонта — всё это вселяло приятное и будоражащее чувство бесконечной собственной значимости и бесконечной же ничтожности (хотя скорее всё-таки значимости).

Иногда в темноте вспыхивала трубка Юксаре, и он тихо приходил на корму и садился рядом.

— Согласись, приятно ничего не делать, — как-то раз такой ночью сказал он, выбивая трубку о фальшборт.

— Но мы же делаем! — ответил я. — Я рулю. А ты куришь.

— Куда ты только рулишь, непонятно, — отозвался Юксаре.

— Это другой вопрос, — заметил я, ибо уже тогда обладал склонностью к логическому мышлению. — Ведь мы говорим не о том, что мы делаем, а о том, делаем ли мы что-нибудь вообще. А что, у тебя опять Предчувствия? — забеспокоился я.

— Да нет, — зевнув, ответил Юксаре. — Хупп-хэфф. Мне совершенно всё равно, куда мы приплывём. Все места хороши. Спокойной ночи.

— Пока, — сказал я.

Когда на рассвете Фредриксон пришёл сменить меня у штурвала, я вскользь обмолвился об этом удивительном качестве Юксаре — полном отсутствии интереса к происходящему.

— Хм, — сказал Фредриксон. — А может, наоборот, ему интересно всё? Потихоньку и в меру? Каждого из нас заботит что-то одно. Ты хочешь кем-то стать. Я хочу что-то делать. Мой племянник хочет что-то иметь. А Юксаре — просто жить.

— Жить, скажешь тоже! Это любой может, — парировал я.

— Хм, — отозвался Фредриксон. И с головой погрузился в своё обычное молчание и в блокнот, где рисовал странные машины, похожие на паучьи сети и летучих мышей.

Что ни говори, а позиция Юксаре представляется мне в некотором смысле безалаберной — я имею в виду вот это его «просто жить». Ведь мы и так живём. Для меня суть проблемы вот в чём: мы постоянно окружены множеством важных и значительных вещей, которые надо успеть прочувствовать, продумать и покорить; нам открыто столько возможностей, что шёрстка шевелится на загривке, и в центре всего этого я сам — разумеется, самое важное и значительное.

Сейчас, спустя годы, меня несколько беспокоит, что возможностей остаётся всё меньше. Интересно, с чем это связано? Хотя, несмотря ни на что, я по-прежнему остаюсь в центре — какое-никакое утешение.

Однако вернёмся к нашему рассказу. Утром Шуссель предложил отправить телеграмму клипдассовой маме.

— Нет адреса. Нет телеграфа, — сказал Фредриксон.

— Ну конечно! — воскликнул Шуссель. — Какой же я дурак! Простите! — И, устыдившись, снова забрался в банку.

— Что такое телеграф? — спросил Клипдасс, деливший банку с Шусселем. — Он съедобный?

— Ой, не спрашивай меня! — сказал Шуссель. — Это что-то большое и странное. Оно отправляет такие маленькие значки на другую сторону земли… и там они превращаются в слова!

— Как отправляет? — поинтересовался Клипдасс.

— По воздуху! — расплывчато объяснил Шуссель и замахал лапками. — Ничего по дороге не теряется!

— Ого, — удивился Клипдасс. А потом весь день вертел головой, высматривая в воздухе телеграфные значки.

К трём часам дня Клипдасс заметил большое облако. Оно шло нам навстречу над самой водой — белое, как мел, пушистое, как мех, и с виду совершенно неестественное.

— Облако из книжки-картинки, — сказал Фредриксон.

— Ты читал книжки-картинки? — удивлённо спросил я.

— Конечно, — ответил он. — «Путь через Океан».

Облако проплыло мимо нас с наветренного борта. Потом остановилось.

И вдруг случилось кое-что довольно необычное, чтобы не сказать ужасное: облако развернулось и устремилось за нами в погоню!

— Простите, а облака — они не злобные? — испуганно спросил Шуссель.

Никто из экипажа не имел мнения на этот счёт. Облако следовало за нами, потом прибавило скорости, перевалило через фальшборт и мягко плюхнулось на палубу, целиком похоронив под собой банку Шусселя. Потом это непонятное создание устроилось поудобнее, потрясло боками, расползлось от борта до борта, обмякло и — отсохни мой хвост! — в следующий миг уснуло прямо у нас на глазах!

— Ты когда-нибудь видел такое? — спросил я Фредриксона.

— Никогда, — ответил он решительно и очень недовольно.

Клипдасс подошёл поближе, куснул облако за бок и сказал, что на вкус оно как мамин ластик.

— Мягкое, и то хорошо, — сказал Юксаре.

Взбив себе уютное местечко для сна, он устроился на ночлег, и облако тут же его укутало, как нежное одеяло из гагачьего пуха. Похоже, мы ему понравились.

Однако это загадочное интермеццо[7] сильно затруднило нашу навигацию.

В тот же день прямо перед закатом небо стало какое-то странное. Жёлтое, но не приятно жёлтое, а грязное и немного призрачное. Вдали над горизонтом, грозно нахмурив брови, маршировали чёрные тучи.

Мы сидели под тентом. Шусселю и Клипдассу наконец удалось откопать свою банку и откатить её на корму, где всё ещё было безоблачно.

Под расплывчатым солнечным диском гуляло чёрно-серое море, в штагах[8] тревожно пел ветер. Русалок и морских привидений и след простыл. Всем нам было не по себе.

Фредриксон взглянул на меня и сказал:

— Эй. Проверь барометр.

Я перелез через облако и, поднатужившись, открыл дверь в рубку. Представьте себе мой ужас, когда я увидел, что стрелка барометра указывает на 670 — самую низкую отметку!

Я почувствовал, как мордочка моя холодеет от напряжения, и подумал: я наверняка побледнел… Стал белый, как простыня, или серый, как пепел. Вот это да… Потом быстро пробрался на корму и закричал:

— Вы заметили, что я стал белый, как простыня?

— По-моему, ты всегда такой, — сказал Юксаре. — Что там барометр?

— Шестьсот семьдесят, — ответил я, как вы понимаете, слегка уязвлённый.

Меня всегда удивляло, что самые драматические мгновения в жизни столь часто бывают обесценены будничными, почти уничижительными комментариями. Пусть обронёнными без злого умысла, но явно необдуманно. Лично я считаю, что нелишне чуточку сгустить краски, когда рассказываешь о чём-то пугающем. Отчасти для местного колорита, о котором я упоминал выше, отчасти потому, что если преувеличить страшное, то страх, как ни странно, отступает. К тому же я люблю удивить слушателей. Юксаре, естественно, этого никогда не понять. Однако природа наделила нас разумом неравномерно — кому-то досталось больше, кому-то меньше; да и кто я такой, чтобы судить о неясном предназначении Юксаре.

Тем временем Фредриксон помахивал ушами и принюхивался к ветру. С нежной тревогой глядел он на «Морзкой оркестор». А потом сказал:

— Прочный. Выдержит. Шуссель и Клипдасс пусть сидят в банке под крышкой. Сейчас начнётся шторм.

— А ты когда-нибудь попадал в шторм? — осторожно спросил я.

— Конечно, — ответил Фредриксон. — В книжке-картинке «Путь через Океан». Выше волн, чем там, не бывает.

А потом налетел шторм, внезапно, как все настоящие шторма. Застигнутый врасплох, «Морзкой оркестор» поначалу потерял было равновесие, но очень скоро наш замечательный речной корабль разобрался, что к чему, и, прилагая недюжинные усилия, зашлёпал дальше, навстречу буйству стихий.

Тент, подобно листку, сорвался с палубы и унёсся вдаль. (Это был хороший тент. Надеюсь, кто-нибудь нашёл его и порадовался.) Банка Шусселя закатилась под фальшборт, и всякий раз, когда «Морзкой оркестор» нырял вниз или взлетал на гребень очередной волны, все пуговицы, чулочные резинки, консервные ножи, гвозди и бусины страшно грохотали. Шуссель кричал, что его укачало, но помочь ему никто не мог. Мы стояли, крепко вцепившись во что попало, и в ужасе смотрели на помрачневшее море.

Солнце пропало. Горизонт пропал. Всё вокруг стало незнакомым, чуждым, враждебным. Мимо проносились шипящие проблески пены, а за бортом царил чёрный, непостижимый хаос. Я вдруг с ужасающей ясностью понял, что ничегошеньки не знаю ни о море, ни о кораблях. Я звал Фредриксона, но он меня не слышал, я остался совсем один, никому не нужный, и не важно, что это был, без сомнения, самый драматический миг в моей жизни. Я не чувствовал ни малейшего желания преувеличивать страшное. Наоборот, дорогие читатели! Быть может, сгущать краски стоит, лишь будучи зрителем? И поэтому я быстро решил, наоборот, всё преуменьшить, и подумал: если я закрою глаза и притворюсь, что я — никто и что никому нет до меня дела, то, возможно, всё прекратится… И правда, какое всё это имеет ко мне отношение? Ведь я тут просто по ошибке… Я закрыл глаза и, сжавшись в комочек, повторял снова и снова: ничего страшного, я маленький, я сижу на качалке в саду у Хемулихи, и скоро меня позовут есть овсянку…

— Эй! — заорал Фредриксон сквозь шторм. — Они меньше!

Я не понял его.

— Меньше! — снова крикнул он. — Волны куда меньше, чем в книжке-картинке!

Но я не видел волн в его книжке-картинке, а потому так и стоял, зажмурившись и вцепившись в садовую качалку Хемулихи. И мне полегчало. Вскоре я действительно почувствовал, что качалка мерно раскачивается вверх-вниз, буря стихла и опасность миновала.

Тут я открыл глаза, и взору моему предстало невероятное зрелище. «Морзкой оркестор» парил в воздухе под гигантским белым парусом. Далеко внизу шторм всё так же швырял чёрные валы. Только теперь он похож был на маленький игрушечный шторм, который не имел к нам никакого отношения.

— Летим! Летим! — закричал Фредриксон. Он стоял рядом со мной и смотрел на огромный белый шар на мачте.

— Как ты поднял туда облако? — спросил я.

— Само поднялось, — ответил он. — Летающий речной корабль!..

И Фредриксон погрузился в раздумья.

Ночь светлела. Небо стало серым, было очень холодно. Я начал потихоньку забывать, что совсем недавно пытался спрятаться в садовой качалке Хемулихи. Я снова ощутил уверенность в себе и любопытство, и мне очень захотелось кофе. Было в самом деле ужасно холодно. Я осторожно потряс лапами и проверил хвост и уши. Всё цело.

Юксаре тоже не пострадал, он сидел за банкой Шусселя и пытался раскурить свою трубку.

Но «Морзкой оркестор» был в плачевном состоянии. Мачта сломалась. Колёса отвалились. Оборванные штаги грустно болтались на ветру, а фальшборт кое-где помялся. На палубе валялись водоросли, обломки, кувшинки и несколько морских привидений, лишившихся чувств. Но хуже всего было то, что золотая луковка на крыше ходовой рубки исчезла.

Мало-помалу наше облако сдулось, и корабль начал спускаться. Небо на востоке покраснело, мы качались на длинных волнах, и я слышал, как в банке Шусселя гремят пуговицы. Белое облако из книжки-картинки снова уснуло на палубе.

— Дорогая команда, — торжественно сказал Фредриксон. — Мы выдержали шторм. Выпустите моего племянника из банки.

Мы открыли банку, и оттуда вылез несчастный зеленолицый Шуссель.

— Святая пуговица, — молвил он устало. — За что мне такие страдания? Не жизнь, а сплошные тревоги и муки… Только взгляните на мою коллекцию!.. Ужас, да и только.

Клипдасс тоже вылез и, понюхав, чем пахнет ветер, чихнул.

— Есть хочу, — сказал он.

— Простите! — выкрикнул Шуссель. — От одной мысли о приготовлении пищи…

— Успокойся, — сказал я. — Я сварю кофе.

Пробираясь на нос корабля, я дерзко взглянул на море поверх помятого фальшборта и подумал: теперь я кое-что о тебе знаю! И о кораблях тоже! И о тучах! В следующий раз я не закрою глаза и не сожмусь в комок!

Когда кофе был готов, над землёй встало солнце. Доброе и приветливое, оно пригрело мой замёрзший живот и вернуло мне мужество. Я вспомнил, как оно озарило мой первый день свободы после исторического побега и как светило в то утро, когда я построил дом на песке. Я рождён в августе, под гордыми знаками Льва и Солнца, и мне предначертано идти по приключенческой стезе, указанной моими личными звёздами.

А всякие там шторма — ерунда! Они, должно быть, только затем и нужны, чтобы потом увидеть восход. Ходовую рубку украсит новая луковка. Я пил кофе и был очень доволен.

Но страница перевёрнута, и я подошёл к новой главе своей жизни. Прямо по курсу была земля, большой одинокий остров среди моря! Гордый силуэт чужого берега!

Я встал на голову и закричал:

— Фредриксон! Опять что-то новенькое!

Шусселю сразу полегчало, и он начал готовить банку к спуску. Клипдасс от волнения кусал себя за хвост, а меня Фредриксон усадил полировать все металлические детали оснастки, которые уцелели после шторма (Юксаре же вообще ничего не делал). Нас несло прямо к незнакомому берегу. Наверху, на высокой горе, мы увидели что-то похожее на маяк. Маяк медленно двигался, вытягиваясь то вправо, то влево, — довольно странный феномен. Но у нас было полно дел, и мы быстро о нём позабыли.

Когда «Морзкой оркестор» причаливал к берегу, мы выстроились на борту, причёсанные, с вычищенными зубами и хвостами.

И тут у нас над головами грохочущий голос произнёс страшные слова:

— Ха! Раздери меня морра, если это не Фредриксон и его треклятая компашка! Наконец-то вы мне попались!

Вот тебе и здрасьте! Это оказался дронт Эдвард, и он был ужасно зол.

— Такие вот дела творились в моей молодости! — сказал Муми-папа и захлопнул тетрадь.

— Почитай ещё! — закричал Снифф. — Что было потом? Дронт небось хотел вас расплющить насмерть?

— Об этом вы узнаете в следующий раз, — загадочно ответил Муми-папа. — Увлекательно, правда? Видишь ли, один из главных писательских приёмов заключается в том, чтобы закончить главу на самом страшном месте.

Муми-папа сидел на берегу с сыном, Снусмумриком и Сниффом. Пока он читал им про ужасающий шторм, дети поглядывали на море, которое суетливо, словно предчувствуя близость осени, гнало свои волны к берегу.

Им казалось, что они видят, как, подобно кораблю-призраку, сквозь бурю летит «Морзкой оркестор» с их папами на борту.

— Как же, наверное, тошно ему было в этой банке, — пробормотал Снифф.

— Холодно, — сказал Муми-папа. — Пройдёмся?

Они зашагали по водорослям в сторону мыса, и ветер подгонял их в спину.

— Ты умеешь гудеть, как клипдасс? — спросил Снусмумрик.

Муми-папа попробовал.

— Эх, нет, — расстроился он. — Не то. Звук должен быть как из жестяной трубы.

— А по-моему, немного похоже, — сказал Муми-тролль. — Папа, а разве ты не бежал потом с хаттифнатами?

— Возможно, сынок, — смутился Муми-папа. — Но это было позже, много позже. И вообще, этот эпизод я предпочёл бы опустить.

— Даже не думай! — воскликнул Снифф. — И что, позже ты жил разгульной жизнью?

— Тихо ты, — сказал Муми-тролль.

— Точки, точки, точки, — сказал его папа. — Смотрите, море что-то выкинуло на берег! Бегите и подберите скорей!

И они побежали.

— Что это за штука? — спросил Снусмумрик.

Штука оказалась большой, тяжёлой и похожей на луковицу. Она наверняка долгие годы плавала по морю, потому что вся обросла водорослями и ракушками. Кое-где на растрескавшемся дереве виднелись остатки золотой краски.

Муми-папа поднял луковицу и принялся рассматривать. И пока он смотрел, его глаза становились всё шире и шире, и наконец он прикрыл их лапой и вздохнул.

— Дети, — произнёс он торжественно и слегка растерянно, — перед вами луковка, украшавшая ходовую рубку речного корабля «Морзкой оркестор».

— О! — благоговейно вымолвил Муми-тролль.

— А теперь, — продолжил Муми-папа, захваченный воспоминаниями, — думаю, мне пора начать новую большую главу и в одиночестве поразмыслить над этой находкой. Бегите поиграйте в гроте!

И пошёл дальше к мысу, зажав под одной лапой луковицу, а под другой — свои мемуары.

— Ох и удалой же я был парень! — сказал он себе под нос. — Впрочем, я и сейчас ещё очень даже ничего! — добавил он, весело притопнув.