ружелюбный зелёный лес кончился. Всё сделалось огромным, странным и незнакомым; по отвесным берегам бродили уродливые животные, которые мычали и фыркали нам вслед. Хорошо, что на «Морзком оркесторе» было два таких ответственных члена экипажа, как я и Фредриксон, — а то ведь Юксаре ни к чему не относился серьёзно, а интересы Шусселя не простирались дальше кофейной банки. Банку мы поставили на носу корабля, где она стала понемногу подсыхать на солнце. Самого Шусселя нам так и не удалось отчистить, и он навсегда приобрёл слегка розоватый тон.

Наш корабль медленно шлёпал вперёд, украшенный моей золочёной луковкой. Золотая краска, естественно, нашлась у Фредриксона — было бы странно, если бы в его хозяйстве на борту не оказалось такой важной вещи.

Обычно я сидел в рубке, глядя, как мимо проплывают берега со всевозможными странностями, и время от времени постукивая по барометру, или же ходил взад-вперёд по капитанскому мостику и думал.

Больше всего я думал о том, как потрясена была бы Хемулиха, увидев меня — искателя приключений и совладельца корабля. И поделом ей, честно говоря!

Однажды вечером мы вошли в глубокую пустынную бухту.

— Не нравится мне эта бухта, — сказал Юксаре. — У меня от неё Предчувствия.

— Предчувствия! — повторил Фредриксон тоном, который не поддаётся описанию. — Племянник! Бросай якорь.

— Сейчас, сию секунду! — крикнул Шуссель и выкинул за борт большую кастрюлю.

— Это был наш ужин? — уточнил я.

— О да, к несчастью! — воскликнул Шуссель. — Простите! В спешке так легко ошибиться! Я слишком разволновался… Но я угощу вас желе — вот бы только его найти…

Это происшествие очень точно характеризует шусселей.

Юксаре стоял на палубе, устремив горящий взор в сторону берега. Сумерки быстро опускались на гребни гор, которые катились к горизонту, подобно гладким одиноким волнам.

— Ну, как твои Предчувствия? — спросил я.

— Тихо! — сказал Юксаре. — Какие-то звуки…

Я навострил уши, но не разобрал ничего, кроме лёгкого шелеста ветра, долетевшего с суши, в снастях «Морзкого оркестора».

— Вроде ничего не слышно, — сказал я. — Давай зажжём керосиновую лампу.

— Я нашёл желе! — закричал Шуссель и выскочил из банки с миской в лапах.

В этот миг вечернюю тишину прорезал леденящий душу звук — жалобный, но таящий угрозу вой, от которого каждый волосок на загривке встал дыбом. Шуссель вскрикнул и выронил желе на палубу.

— Это Морра, — сказал Юксаре. — Поёт свою охотничью песню.

— Она умеет плавать? — спросил я.

— Никто не знает, — ответил Фредриксон.

Морра охотилась высоко в горах. Я никогда не слышал более пронзительного и одинокого звука. Он затихал и снова приближался, потом опять исчезал… Когда Морра замолкала, становилось ещё жутче. Я представлял себе, как в свете восходящей луны парит над землёй её тень.

На палубе похолодало.

— Смотрите! — крикнул Юксаре.

Кто-то выскочил на берег и заметался по мелководью.

— Будет съеден, — мрачно заметил Фредриксон.

— Но только не на глазах у муми-тролля! — с чувством воскликнул я. — Я спасу его!

— Не успеешь, — сказал Фредриксон.

Но я уже принял решение. Я вскочил на фальшборт и сказал:

— Могилы безымянных искателей приключений не украшают венками. Но поставьте в память обо мне хотя бы небольшой гранитный камень с изображением двух скорбящих хемулей!

А потом прыгнул в чёрную воду, поднырнул под кастрюлю Шусселя, которая сказала «бьонг!», выкинул из неё мясное рагу, сохраняя недюжинное хладнокровие, и стремительно поплыл к берегу, носом толкая кастрюлю перед собой.

— Мужайся! — крикнул я несчастному. — К тебе на помощь спешит муми-тролль! О, несправедливый мир, где моррам дозволено пожирать всех, кого заблагорассудится!

Наверху, на склоне горы, заскрежетали камни… Охотничья песнь Морры стихла, и теперь слышалось лишь жаркое пыхтение — всё ближе, ближе…

— Лезь в кастрюлю! — крикнул я несчастному.

Он прыгнул прямо в кастрюлю, и та ушла в воду по самые ручки. В темноте кто-то вцепился в мой хвост… я отдёрнул его… Ха! Славные подвиги! Безвестные деяния! И я пустился в историческое плавание к «Морзкому оркестору», где меня в тревоге ждали друзья.

Тот, кого я спас, был тяжёлый, очень тяжёлый.

Я плыл изо всех сил, вращая хвостом и ритмично двигая животом. Словно муми-вихрь, взлетел я над водой, был втянут на борт, шлёпнулся на палубу и вытряхнул спасённого из кастрюли, а оставшаяся на берегу Морра воем избывала свою досаду и голод (потому как плавать она всё-таки не умела).

Фредриксон зажёг керосиновую лампу — поглядеть, кого же я спас.

Это был страшный миг, едва ли не самый страшный за всю мою бурную молодость. Передо мной на мокрой палубе сидел не кто иной… точнее, не кто иная, как Хемулиха! Как говаривали в те времена: вот тебе и здрасьте!

Я спас Хемулиху.

В порыве неосознанного ужаса я поднял хвост под углом в сорок пять градусов, но, вспомнив, что я теперь вольный муми-тролль, беспечно выпалил:

— Приветик! Ничего себе! Вот так сюрприз! Кто бы мог подумать!

— Подумать что? — спросила Хемулиха, выгребая рагу из своего зонтика.

— Что я вас спасу, тётенька, — изумлённо проговорил я. — Ну то есть что вы, тётенька, будете спасены мною. Вы, тётя, получили моё письмо?

— Я тебе не тётя, — устало сказала Хемулиха. — Я тётя Хемулихи. И никакого письма я не получала. Ты небось забыл приклеить марку. Или написал не тот адрес. Или забыл его отправить. Если ты вообще умеешь писать… — Она поправила шляпку и милостиво добавила: — Но плавать ты умеешь.

— Вы знакомы? — осторожно спросил Юксаре.

— Нет, — ответила Хемулиха. — Кто это тут перемазал в желе всю палубу? Дай тряпку, ты, с ушами, — я вытру.

Фредриксон (ибо она имела в виду именно его) угодливо кинулся к ней с пижамой Юксаре, и тётка Хемулихи принялась тереть палубу.

— Я вне себя от злости, — объяснила она. — А когда я злюсь, единственное, что мне помогает, — это уборка.

Мы молча стояли у неё за спиной.

— Говорил я вам, что у меня Предчувствия, — пробормотал Юксаре.

Тогда Хемулихина тётка повернула к нам свою уродливую морду и сказала:

— Эй ты там, а ну-ка тихо. И не кури — не дорос ещё. Пей молоко, это полезно, если не хочешь, чтобы у тебя начали дрожать лапы, пожелтела морда и облысел хвост. Вам несказанно повезло, что вы меня спасли. Я тут у вас наведу порядок!

— Пойду проверю барометр, — проговорил Фредриксон.

Он быстро скользнул в рубку и закрыл за собой дверь.

Как оказалось, стрелка барометра в ужасе опустилась на сорок делений и осмелилась вновь подняться лишь после истории с клипдассами. Но об этом я расскажу позже.

Похоже, не оставалось ни малейшей надежды избежать страданий, которых, по моему твёрдому убеждению, никто из нас не заслужил.

— Что ж, пока всё, — сказал Муми-папа своим обычным голосом и посмотрел на слушателей.

— Знаешь, — сказал Муми-тролль, — я уже начал привыкать к тому, что ты временами так странно выражаешься. Наверное, она была огромная, эта кастрюля… А когда ты закончишь свою книгу, мы разбогатеем?

— Ужасно разбогатеем, — серьёзно ответил Муми-папа.

— Тогда давайте честно всё разделим, — предложил Снифф. — Ведь главный герой твоей книги — Шуссель?

— А я думал, главный герой — Юксаре, — сказал Снусмумрик. — Надо же, я и не знал, какой прекрасный был у меня отец! И так приятно, что он похож на меня…

— Ваши старые папаши — всего лишь фон! — воскликнул Муми-тролль и пнул Сниффа под столом. — Пусть радуются, что их вообще упомянули в книге!

— Ты меня ударил! — закричал Снифф, ощетинив усы.

— Что вы делаете? — спросила Муми-мама, заглянув в гостиную. — Что-то случилось?

— Папа читает вслух о своей жизни, — объяснил Муми-тролль (с нажимом на слове «своей»).

— Ну и как вам? — спросила мама.

— Здорово! — ответил её сын.

— Вот-вот, и мне так кажется! — согласилась мама. — Только, дорогой, не читай ничего такого, из-за чего дети могут плохо о нас подумать. Вместо этого говори: «Точки, точки, точки». Принести тебе трубку?

— Не разрешай ему курить! — завопил Снифф. — Хемулихина тётка говорит, что от этого дрожат лапы, желтеет морда и лысеет хвост!

— Да ладно, — сказала Муми-мама. — Муми-папа курит всю свою жизнь и, как видишь, до сих пор не пожелтел и не облысел. Всё, что нравится, полезно для желудка.

Муми-мама зажгла папину трубку и открыла окно, чтобы впустить вечерний бриз с моря. А потом, насвистывая, ушла на кухню варить кофе.

— Как вы могли забыть Шусселя при спуске на воду? — с упрёком спросил Снифф. — Ему удалось потом навести порядок в своих пуговицах?

— Ещё как, и не раз, — ответил Муми-папа. — Он то и дело изобретал новые способы сортировки. Раскладывал их по цветам, по размеру, по форме, или по материалу, или по тому, насколько они ему нравятся.

— Как здорово… — мечтательно проговорил Снифф.

— А вот меня огорчает, что у моего папы вся пижама перепачкалась в желе, — сказал Снусмумрик. — В чём же он потом спал?

— В моей, — ответил Муми-папа, выпуская к потолку большие облака дыма.

Снифф зевнул.

— Пошли охотиться на летучих мышей? — предложил он.

— Пошли, — согласился Снусмумрик.

— Пока, папа, — сказал Муми-тролль.

Муми-папа остался на веранде один. Он немного подумал, потом достал ручку и продолжил писать о своей молодости.

На следующее утро тётка Хемулихи была в чертовски хорошем настроении. Она разбудила нас в шесть и бодро протрубила:

— Доброе утро! Доброе утро!! Доброе утро!!! Все за дело! Начинаем! Сперва небольшой конкурс по штопке носков — да-да, я заглянула в ваши ящики. Потом несколько воспитательных игр в награду. Ну, что полезного у вас сегодня на завтрак?

— Кофе, — сказал Шуссель.

— Каша, — поправила его тётка. — Кофе пьют только в дряхлой старости.

— Я знавал кое-кого, кто умер от каши, — пробормотал Юксаре. — Поперхнулся и погиб от удушья.

— Интересно мне, что сказали бы ваши мамы и папы, узнай они, что вы пьёте кофе, — сказала тётка Хемулихи. — Они бы рыдали! А как обстоят дела с вашим воспитанием? Вы воспитанные? Или как родились дикими, так и остались?

— Я рождён под совершенно особенными звёздами, — не преминул вставить я. — Меня нашли в маленькой ракушке, выстланной бархатом!

— Я не желаю, чтобы меня воспитывали, — твёрдо произнёс Фредриксон. — Я изобретатель. Я делаю что хочу.

— Простите! — вскрикнул Шуссель. — Но ни мама моя, ни папа вовсе не рыдают! Они погибли во время генеральной уборки!

Юксаре грозно набивал трубку.

— Ха! — сказал он. — Не люблю распоряжений. Сразу вспоминается сторож в парке.

Тётка Хемулихи смерила нас долгим взглядом. Потом медленно выговорила:

— С сегодняшнего дня я буду о вас заботиться.

— Не надо, тётенька! — закричали мы в один голос.

Но она покачала головой и произнесла ужасные слова:

— Это мой нехемульский Долг! — и отправилась на нос корабля — явно затем, чтобы выдумать для нас что-то адски воспитательное.

Мы забрались под тент от солнца, натянутый на корме. Нам было очень себя жалко.

— Отсохни мой хвост! Чтобы я ещё хоть раз кого-нибудь спас в темноте! — воскликнул я.

— Вовремя опомнился, — сказал Юксаре. — От этой тётеньки чего угодно жди. В один прекрасный день она выкинет мою трубку за борт и заставит меня работать! Её ничего не остановит!

— А Морра, случайно, не вернётся? — с надеждой прошептал Шуссель. — Или ещё кто-нибудь, кто любезно согласился бы съесть эту тётку? Простите, это прозвучало грубо, да?

— Да, — сказал Фредриксон. Но тут же серьёзно добавил: — Но в чём-то ты прав.

Мы погрузились в молчание, полное сочувствия к себе.

— Был бы я большим! — наконец воскликнул я. — Большим и знаменитым! Тогда мне любая тётка была бы нипочём!

— А как стать знаменитым? — спросил Шуссель.

— О, да это нетрудно, — отвечал я. — Надо просто совершить что-то такое, до чего никто ещё не додумался… Или сделать что-то старое, но по-новому…

— Например, что? — уточнил Юксаре.

— Летающий корабль, — пробормотал Фредриксон, и его маленькие глазки мечтательно заблестели.

— Не думаю, что быть знаменитым так уж здорово, — рассудил Юксаре. — Вначале, может, ещё куда ни шло, но потом приедается, а под конец от этого только тошнит. Всё равно что кататься на карусели.

— А что это такое? — спросил я.

— Такая машина, — воодушевился Фредриксон. — Вот шестерёнки в разрезе. — И он взял карандаш и бумагу.

Увлечённость Фредриксона машинами — феномен, который никогда не переставал меня удивлять. Машины его зачаровывали. Мне же они всегда внушали чувство сродни ужасу. Водяное колесо — да, это понятно и симпатично, но, например, застёжка-молния не вызывает у меня никакого доверия, будучи слишком близка миру машин. Юксаре рассказывал, что у одного его знакомого в брюки была вшита как раз такая застёжка и что однажды молнию заело и больше её расстегнуть уже не удалось. Ужас!

Но только я собрался изложить друзьям свои соображения касательно застёжки-молнии, мы услышали очень странный шум.

Это был тихий, приглушённый звук, словно где-то в отдалении гудела жестяная труба. Этот грозный гул было трудно с чем-либо перепутать.

Фредриксон выглянул из-под тента и молвил лишь одно роковое слово:

— Клипдассы!

Думаю, здесь уместны будут некоторые разъяснения (хотя любому разумному существу всё это и так прекрасно известно). Пока мы отдыхали под тентом, «Морзкой оркестор» медленно снесло в дельту реки, населённую клипдассами. Клипдассы — очень общительные существа, которые ненавидят одиночество. Своими клыками они роют в речном дне ходы и полости и устраивают там весьма уютные поселения. Клипдассы передвигаются на лапах-присосках и оставляют после себя липкие следы, за что некоторые — совершенно ошибочно — называют их липдассами или клейлапами.

По натуре своей клипдассы добрые, но у них есть одна слабость — они грызут и кусают всё, что попадётся на глаза, особенно то, что они видят впервые. Есть у них и ещё одно неприятное качество: если ваш нос покажется им слишком большим, они непременно откусят и его тоже. Поэтому, предвидя встречу с ними, мы (по понятным причинам) очень забеспокоились.

— Сиди в банке! — крикнул Фредриксон своему племяннику.

«Морзкой оркестор» стоял совершенно неподвижно в окружении клипдассов. Они внимательно смотрели на нас круглыми голубыми глазами, грозно помахивали бакенбардами и топали по воде.

— Дайте дорогу, пожалуйста, — сказал Фредриксон.

Но клипдассы только теснее обступили корабль, а двое даже поползли на своих лапах-присосках вверх по бортовой обшивке. Когда первый из них добрался до верха, из-за рубки выскочила тётка Хемулихи.

— В чём дело?! — крикнула она. — Это ещё что за типчики? Я не позволю вам вмешиваться в наши воспитательные игры!

— Не пугай их. Разозлятся, — сказал Фредриксон.

— Это я разозлюсь! — крикнула тётка Хемулихи. — Пшли! Пшли! Вон отсюда! — И, размахнувшись, треснула клипдасса, который стоял к ней ближе всех, зонтиком по голове.

Все клипдассы сразу устремили взоры на тётку, явно изучая её нос. Насмотревшись на него, они снова загудели своим приглушённым трубным гудением. А потом всё произошло очень быстро.

Тысячи клипдассов хлынули на палубу. Тётка Хемулихи потеряла равновесие и, бешено размахивая зонтиком, повалилась на живой ковёр из клипдассовых спин, который понёс её прочь. Отчаянно крича, она перевалилась через борт, и вся честная компания умчалась навстречу новым судьбам.

На «Морзком оркесторе» снова воцарились тишина и покой, и корабль как ни в чём не бывало зашлёпал дальше.

— Ну что, — сказал Юксаре, — ты не собираешься её спасать?

Рыцарь внутри меня рвался немедленно броситься на помощь, но мои врождённые дурные инстинкты подсказывали, что это лишнее. Я пробормотал что-то невнятное: мол, спасать её уже поздно. И, честно говоря, так оно и было.

— Ага, — произнёс Фредриксон без особой уверенности.

— И больше её никто не видел, — подвёл черту Юксаре.

— Печальная история, — сказал я.

— Простите! Это я во всём виноват? — с искренним сожалением спросил Шуссель. — Ведь это я высказал надежду, что кто-то смилостивится над нами и съест её. Это очень плохо, что мы совсем не грустим?

Никто ему не ответил.

И теперь я хочу спросить вас, дорогие читатели: а как бы поступили в этой щекотливой ситуации вы?

Однажды я уже спас тётку Хемулихи, к тому же морра гораздо хуже клипдассов, которые на самом деле довольно милы… Быть может, смена обстановки только пойдёт тётке на пользу? Быть может, с маленьким носом она станет посимпатичнее? Вам так не кажется?

Но как бы то ни было, солнце светило, а мы драили палубу (которая стала страшно липкой от присосок клипдассов) и литрами хлебали вкусный крепкий чёрный кофе. «Морзкой оркестор» плавно огибал сотни сотен мелких островов.

— А они всё никак не кончаются, — сказал я. — Куда мы плывём?

— Куда-нибудь, или какая-разница-куда, — сказал Юксаре, набивая трубку. — Что это меняет? Нам ведь вроде и так неплохо?

Не стану отрицать, что нам было неплохо, но мне хотелось дальше, вперёд! Хотелось, чтобы произошло что-то новое. Что угодно, лишь бы что-то происходило! (Кроме, разумеется, хемулей.)

Меня не покидала неприятная мысль, что все великие приключения беспрестанно, одно за другим, происходят где-то, где меня нет, — замечательные, яркие события, которые никогда не повторятся! Поэтому надо спешить, скорей! Сидя на самом носу корабля, я с нетерпением глядел в будущее, одновременно осмысливая обретённый опыт. Пока что он состоял из семи пунктов, а именно:

1. Важно следить, чтобы ваши муми-дети рождались в астрологически благоприятное время, и пусть их приход в этот мир будет романтичным! (Положительный пример: моя одарённая личность. Отрицательный пример: плетёная хозяйственная сумка, в которой меня нашли.)

2. Никто не желает слушать про хемулей, когда торопится. (Положительный пример: Фредриксон. Отрицательный пример: ежиха.)

3. Никогда не знаешь, что попадётся в сеть! (Положительный пример: нактоуз Фредриксона.)

4. Никогда не красьте ничего только потому, что у вас осталась краска. (Отрицательный пример: банка Шусселя.)

5. Не все большие существа опасны. (Положительный пример: дронт Эдвард.)

6. Даже маленькие существа бывают очень мужественны. (Положительный пример: я.)

7. Не спасайте никого в темноте! (Отрицательный пример: тётка Хемулихи.)

Пока я размышлял об этих важных истинах, наш корабль миновал последний островок, и вдруг сердце моё подпрыгнуло высоко-высоко, застряло где-то в горле, и я закричал:

— Фредриксон! Прямо по курсу море!

Наконец что-то происходит! Прямо передо мной лежало синее, сверкающее, полное приключений море.

— Какое большое, — сказал Шуссель и заполз в банку. — Простите, но моим глазам больно, и я совершенно сбит с толку!

А Юксаре закричал:

— Какое синее и мягкое! Давайте будем качаться на волнах, спать и ни о чём не думать. Только плыть — вперёд и вперёд…

— Как хаттифнаты, — сказал Фредриксон.

— Кто-кто? — переспросил я.

— Хаттифнаты, — повторил Фредриксон. — Вечно куда-то плывут… Никакого покоя.

— В том-то и разница, — довольно заметил Юксаре. — Внутри у меня покоя хоть отбавляй! И я люблю спать. А хаттифнаты никогда не спят — не умеют. Говорить они тоже не умеют, они просто пытаются доплыть до горизонта.

— Ну и как, кому-нибудь из них это удалось? — спросил я, поёжившись.

— Кто его знает, — пожав плечами, ответил Юксаре.

Мы встали на якорь у скалистого берега. До сих пор у меня по спине пробегают мурашки, когда я шепчу про себя эти слова: «Мы встали на якорь у скалистого берега». Впервые в жизни я видел красные скалы и прозрачных медуз — маленькие загадочные парашютики с сердцем в форме цветка.

Мы сошли на берег собирать ракушки.

Фредриксон, конечно же, заявил, что хочет изучить место стоянки, но что-то подсказывает мне, что на самом деле его тоже интересовали ракушки. Между скалами мы обнаружили крохотные, скрытые от посторонних глаз песчаные пляжики, и вообразите себе радость Шусселя, когда он заметил, что каждый камушек здесь гладкий и круглый, как мячик или яйцо. Охваченный ни с чем не сравнимым собирательским счастьем, Шуссель снял с головы ковшик и всё собирал в него, собирал и собирал. Песок под прозрачной зелёной водой был аккуратно расчёсан в частую волнистую полоску, скала нагрелась на солнце. Ветер улёгся, и вместо горизонта впереди была лишь бесконечная светлая прозрачность.

В те времена мир был велик, а всё маленькое было куда приятнее в своей малости, нежели теперь, и нравилось мне гораздо больше. Если вы, конечно, понимаете, о чём я.

Сейчас меня посетила другая мысль, которая мне кажется важной. Возможно, тяга к морю — это особое муминистическое качество, и я с удовлетворением отмечаю, что оно передалось и моему сыну.

Но, дорогие читатели, обратите внимание, что наш восторг вызывает скорее берег.

Посреди моря горизонт для обычного муми-тролля широковат. Нам больше нравится всё изменчивое и причудливое, чудно́е и непредсказуемое. Например, берег, в котором соединилось немного суши и немного моря, закат — в котором есть немного тьмы и немного света, и весна, где смешалось немного холода и немного тепла.

И вот снова пришли сумерки. Пришли осторожно и медленно, чтобы день успел спокойно улечься спать. По небу на западе были раскиданы маленькие облака, как шапочки взбитых сливок розоватого цвета, и всё это отражалось в море — зеркальном, гладком и вовсе не опасном.

— Ты когда-нибудь видел облако вблизи? — спросил я Фредриксона.

— Да, — ответил он. — В книге.

— Мне кажется, облака — как райские розочки, — заметил Юксаре.

Мы сидели рядом на скале. Приятно пахло водорослями и чем-то ещё — возможно, морем. Мне было так хорошо, что я даже не беспокоился о быстротечности всякого счастья.

— А ты счастлив? — спросил я Фредриксона.

— Здесь неплохо, — смущённо пробормотал Фредриксон (и я понял, что и он бесконечно счастлив).

Тут я увидел, как в море выходит огромная флотилия маленьких лодочек. Лёгкие, как бабочки, они скользили вперёд по своим собственным отражениям. В каждой лодке, тесно прижавшись друг к другу и глядя на море, сидели безмолвные пассажиры, крошечные серо-белые существа.

— Хаттифнаты, — сказал Фредриксон. — Плывут на электричестве.

— Хаттифнаты, — взволнованно прошептал я. — Те, что плывут, плывут и никогда никуда не приплывают…

— Они заряжаются в грозу, — сказал Фредриксон. — Жгутся, как крапива.

— А ещё они живут разгульной жизнью, — сообщил Юксаре.

— Разгульной жизнью? — заинтересовался я. — Это как?

— Я толком не знаю, — ответил Юксаре. — Может, пьют пиво и вытаптывают чужие огороды.

Мы ещё долго смотрели на хаттифнатов, уплывавших вдаль, к горизонту. Во мне проснулось странное желание отправиться с ними в их загадочное путешествие и тоже пожить разгульной жизнью. Но об этом я промолчал.

— Так что насчёт завтра? — неожиданно спросил Юксаре. — Идём в открытое море?

Фредриксон задумчиво посмотрел на «Морзкой оркестор».

— Это речное судно, — вымолвил он. — Колёсное. Парусов нет…

— А мы бросим жребий, — сказал Юксаре и встал. — Шуссель! Поди-ка сюда, принеси нам пуговицу!

Шуссель играл на мелководье, но пулей выскочил из воды и начал вытряхивать свои карманы.

— Одной вполне достаточно, дорогой племянник, — сказал Фредриксон.

— Выбирайте любую! — восторженно воскликнул Шуссель. — Какую хотите — с двумя или четырьмя дырочками? Костяную, плюшевую, деревянную, стеклянную, металлическую или перламутровую? Одноцветную, пёструю, в крапинку, полосатую или в клеточку? Круглую, выгнутую, вогнутую, плоскую, восьмиугольную или…

— Обычную брючную, — перебил его Юксаре. — Всё, бросаю. Если упадёт лицевой стороной вверх, значит, выходим в море. Ну что там?

— Дырочками кверху, — объяснил Шуссель и почти уткнулся в пуговицу носом, чтобы получше разглядеть её в сумерках.

— Да ну тебя, — сказал я. — Как она легла?

Но тут Шуссель дёрнул усиками, и пуговица соскользнула в расселину в скале.

— Простите! — закричал Шуссель. — Ужас, да и только. Хотите, я дам вам новую?

— Да нет, — сказал Юксаре. — Жребий можно бросать только один раз. Теперь уж пусть этот вопрос решится сам собой, потому что я хочу спать.

Мы провели крайне неприятную ночь на борту. Когда я сунул ноги в койку, одеяло было липкое, словно его полили сиропом. Липким было всё: дверные ручки, зубная щётка и тапочки, а бортовой журнал Фредриксона склеился так, что его невозможно было открыть!

— Племянник! — сказал он. — Как ты сегодня убирал?!

— Извини! — укоризненно воскликнул Шуссель. — Но я вообще не убирал!

— Не табак, а какая-то каша, — пробормотал Юксаре, который любил курить в постели.

Всё это действительно было очень неприятно. Однако понемногу мы пришли в себя и улеглись, свернувшись калачиком, в наименее липких местах. Но всю ночь нас беспокоили странные звуки, исходившие, как казалось, из нактоуза. Я проснулся от ударов рынды[6], звеневшей необычным и роковым звоном.

— Вставайте! Вставайте! Только взгляните! — кричал Шуссель из-за двери. — Повсюду вода! Большая и бесконечная! А я забыл свою лучшую перочистку на пляже! Лежит там сейчас совсем одна, бедненькая…

Мы кинулись на палубу.

«Морзкой оркестор» шёл вперёд по морю, шлёпая своими колёсами, спокойно, уверенно и, как мне показалось, с некоторым тайным наслаждением.

По сей день для меня остаётся загадкой, как наш корабль, оснащённый всего лишь двумя маленькими шестерёнками, мог развить такую высокую скорость — причём ладно ещё на реке с течением, но на море? С другой стороны, если хаттифнату для перемещения достаточно его собственного электричества (которое кто-то называет тоской или беспокойством), то стоит ли удивляться, что корабль может двигаться при помощи двух шестерёнок? Но оставим эту тему и перейдём к тому, как Фредриксон, наморщив лоб, изучал лопнувший якорный конец.

— Я возмущён, — сказал он. — Очень. Я вне себя от злости. Его перегрызли!

Мы посмотрели друг на друга.

— Ты же знаешь, у меня слишком маленькие зубы, — сказал я.

— А я слишком ленив, чтобы грызть такой толстый канат, — заметил Юксаре.

— Это не я! — закричал Шуссель, которому совершенно не нужно было ни в чём оправдываться. Ему и так все всегда верили, потому что он никогда никого не обманывал, даже когда речь заходила о размерах его пуговичной коллекции (что само по себе поразительный факт, ведь он был истинным коллекционером). Вероятно, у шусселей слишком бедное воображение.

И вдруг мы услышали лёгкое покашливание и, обернувшись, увидели крошечного клипдасса. Тот сидел под тентом и моргал.

— Вот как, — сказал Фредриксон. — Вот, значит, как?! — повторил он, подчёркивая каждое слово.

— У меня режутся зубы, — смущённо объяснил малыш. — Мне просто необходимо что-нибудь грызть!

— Но почему именно якорный канат? — недоумевал Фредриксон.

— Он был такой старый, — сказал клипдасс, — я подумал, что его уж точно не жалко.

— А почему ты спрятался на борту? — поинтересовался я.

— Не знаю, — искренне ответил клипдасс. — Я вообще чудаковат.

— И где же ты спрятался? — спросил Юксаре.

И тогда клипдасс рассудительно отвечал:

— В вашем превосходном нактоузе!

(И это сущая правда — нактоуз был тоже весь липкий.)

— Послушай, клипдасс, — сказал я в заключение этого удивительного разговора, — как ты думаешь, что скажет твоя мама, когда заметит, что ты сбежал?

— Думаю, она будет плакать, — ответил клипдасс.