вот пришла и так же быстро ушла пора летнего солнцестояния (когда, кстати говоря, у Мюмлы родилась ещё одна дочка, которую назвали Мю, что означает «меньше-не-бывает»), цветы распустились и стали яблоками или ещё чем-нибудь вкусным и были съедены, и меня, уж сам не знаю как, затянуло в опасную трясину повседневности, вплоть до того, что я посадил бархатные розы на капитанском мостике моей рубки и начал играть в пуговицы с Шусселем и Самодержцем.

Ничего не происходило. Привидение сидело в углу у печи и вязало тёплые воротнички и носки — самое успокоительное занятие для привидений с расшатанными нервами. Поначалу оно действительно очень ловко пугало подданных Самодержца и очень радовалось, но вскоре забросило это дело, заметив, что подданным нравится, когда их пугают.

Дочь Мюмлы врала всё отчаянней, и всякий раз ей удавалось меня провести. Однажды она выдумала, что дронт Эдвард случайно раздавил Самодержца! К сожалению, я всегда верю тому, что мне говорят, и поэтому очень обижаюсь, узнав, что меня провели или же повеселились за мой счёт. Если я сам кое-где преувеличиваю, то делаю это искренне!

Дронт Эдвард иногда навещал нас и по старой привычке бранился, стоя в прибрежных волнах. Юксаре бранился в ответ, а в остальное время только ел, спал, загорал, хохотал с Мюмлой и лазил по деревьям, и я ни разу не заставал его ни за какими другими занятиями. Поначалу он ещё лазил через каменные изгороди, но вскоре ему надоело, потому что выяснилось, что это не запрещено. Юксаре утверждал, что чрезвычайно доволен своей жизнью.

Иногда я видел, как мимо проплывают хаттифнаты, и потом до самого вечера предавался меланхолии.

Всё это время во мне росло беспокойство и подталкивало меня к тому, чтобы, так сказать, вырваться из опостылевшей благополучной и вялой жизни.

И вот наконец это свершилось.

У двери рубки собственной персоной стоял Фредриксон в капитанской фуражке. Только теперь на ней красовались два позолоченных крылышка!

Я сбежал по лестнице и закричал:

— Фредриксон! Привет! Ты заставил его полететь?

Фредриксон помахал ушами и кивнул.

— Ты кому-нибудь об этом рассказывал? — с колотящимся сердцем спросил я.

Он помотал головой. И в этот миг я снова стал искателем приключений, жажда жизни вернулась ко мне, я сделался взрослым, красивым и сильным! Подумать только, Фредриксон мне первому рассказал о том, что его изобретение готово! Самодержец и тот ещё об этом не знает.

— Скорей! Скорей! — кричал я. — Собираем вещи! Я раздам своё имущество — бархатные розы и дом! О Фредриксон, я лопаюсь от нетерпения и новых идей!

— Это хорошо, — сказал Фредриксон. — Но сперва будет церемония открытия и пробный полёт. Мы не можем лишить Короля праздника.

Пробный полёт должен был состояться в тот же вечер. Преображённый корабль стоял на возвышении перед троном, укрытый красной тканью.

— Чёрная была бы наряднее, — заметило моё привидение, яростно стуча спицами. — Или серая, как полуночный туман. Цвет ужаса, сами знаете.

— Свят-свят! — воскликнула Мюмла, которая привела на церемонию всех своих детей. — Привет, дорогая! Ты уже видела своих самых младших братьев и сестёр?

— Мама, ты опять нарожала новых детей? — спросила дочь Мюмлы. — Скажи им, что их старшая сестра — принцесса Королевской вольной колонии и полетит вокруг Луны на летающем корабле!

Вытаращив глаза, младшие братья и сёстры стали кланяться и делать книксены.

Фредриксон то и дело залезал под красную ткань, чтобы проверить, всё ли в порядке.

— Что-то застряло в выхлопной трубе, — пробормотал он. — Юксаре! Поднимись на борт и запусти большой раздувальный мех!

Мех заработал, и вскоре из выхлопной трубы вылетела каша, угодив Фредриксону прямо в глаз.

— Странно, — сказал он. — Овсянка!

Дети Мюмлы заверещали от восторга.

— Простите! — выкрикнул Шуссель, чуть не плача. — То, что осталось от завтрака, я выкинул в чайник, а не в выхлопную трубу!

— Ну, как тут дела? — спросил Самодержец. — Можем ли мы начинать нашу торжественную речь, или вам не до того?

— Это всё моя малышка Мю, — восторженно объяснила Мюмла. — Уникальное дитя! Вылить кашу в выхлопную трубу! Нет, ну надо же!

— Ничего страшного, госпожа, — сдержанно сказал Фредриксон.

— Так мы можем начинать или не можем? — спросил Король.

— Начинайте, ваше величество, — сказал я.

Отзвучала туманная сирена, вперёд выступил добровольный духовой оркестр хемулей, и Самодержец под ликование толпы взошёл на трон. Когда крики стихли, он сказал:

— О наш чокнутый древний народ! Пользуясь случаем, скажем вам несколько глубокомысленных слов. Взгляните на Фредриксона, королевского придворного изобретателя сюрпризов. Сегодня вам откроется самое великое его изобретение, призванное бороздить землю, воду и воздух! Хорошенько поразмыслите над этим творением дерзкой мысли, пока будете копошиться в своих норках, грызть, копать, хлопотать и пороть чепуху. Мы всё ещё ждём от вас великих свершений, о вы, злополучные, горемычные, горячо любимые наши подданные! Пусть с вашей помощью наши горы озарятся блеском и славой, а если это вам не под силу, то хотя бы крикнем «ура» в честь героя этого дня!

И народ закричал так, что земля задрожала.

Хемули заиграли Королевский праздничный вальс, и под дождём из роз и японских жемчугов Фредриксон вышел на середину и потянул шнурок. Какой миг!

Красная ткань скользнула вниз.

Но взорам открылся не старый корабль, а крылатый механизм из металла, незнакомая, чудна́я машина! Меня охватила меланхолия. Но вдруг я увидел то, что примирило меня с новым обликом нашего корабля: ультрамарином на нём было выведено имя. Корабль по-прежнему назывался «Морзкой оркестор»!

Хемули затрубили «Гимн Самодержца», ну, вы знаете, где в припеве поётся «Вы этого никак не ожидали, ха-ха!», и Мюмла до того растрогалась, что пустила слезу.

Натянув фуражку на уши, Фредриксон поднялся на борт в сопровождении Королевской вольной колонии (всё ещё под дождём из роз и японских жемчугов), а следом на «Морзкой оркестор» хлынули Мюмлины дети.

— Простите! — закричал вдруг Шуссель и поскакал вниз по сходням. — Нет, я боюсь! Подняться в воздух! Меня опять укачает! — И растворился в толпе.

Машина задрожала и заворчала. Дверь уже была закрыта и задраена, и «Морзкой оркестор» неуверенно качнулся на своём возвышении. А в следующий миг подскочил, да так резко, что я полетел кувырком.

Когда же, набравшись храбрости, я выглянул в иллюминатор, мы проплывали над верхушками деревьев в Парке Сюрпризов.

— Он летит! Он летит! — кричал Юксаре.

Не могу найти слов, чтобы описать то потрясающее чувство, которое переполняло меня, пока мы парили над землёй. Хотя я вполне доволен тем… как бы это сказать… силуэтом, коим наградила меня судьба, должен признать, что он не создан для того, чтобы парить. Однако в те минуты я вдруг почувствовал себя лёгким и изящным, как ласточка, беспечным и беззаботным, быстрым, как молния, и неотразимым. С особым удовольствием наблюдал я за теми, кто остался на земле, как они копошатся внизу или в испуганном восхищении глядят вверх — на меня. Это был потрясающий миг, жаль, что слишком быстротечный.

Описав плавную дугу, «Морзкой оркестор» опустился на воду и поплыл, украшенный белыми усами из пены, в открытое море, оставляя позади берега Самодержца.

— Фредриксон! — закричал я. — Давай ещё полетаем!

Фредриксон посмотрел на меня невидящим взором, глаза его были голубые-голубые, и весь он светился от тайного торжества, которое не имело к нам, остальным, никакого отношения. А потом он направил корабль вниз. Кабина наполнилась прозрачным зелёным светом, мимо иллюминаторов проносились тысячи мелких пузырьков.

— Сейчас мы потонем, — сказала малышка Мю.

Я прижался носом к стеклу и стал вглядываться в морскую пучину. Вдоль борта «Морзкого оркестора» зажглись фонари. Они посылали слабый дрожащий свет в подводную мглу.

Я содрогнулся. Куда ни глянь, вокруг лишь зелёная мгла, мы парим в вечной ночи и полной пустоте. Фредриксон выключил мотор, и мы заскользили вниз, всё глубже и глубже. Никто ничего не говорил, и, по правде сказать, нам было страшновато.

Однако уши Фредриксона стояли торчком от счастья, и я заметил, что на нём новая фуражка, украшенная на сей раз маленькими серебряными плавниками.

В этой нестерпимой тишине я вскоре расслышал шепоток, который постепенно становился всё громче. Как будто тысяча перепуганных голосов одновременно шептали одно и то же: «Морской пёс, Морской пёс, Морской пёс…»

Дорогой читатель, попробуй несколько раз произнести «морской пёс» — предостерегающе и протяжно. Это звучит жутко!

Из темноты показались какие-то мелкие тени. Это были рыбы и морские змеи, и у каждой на носу висел маленький фонарик.

— Почему они не зажгут свои фонарики? — спросила Мюмла.

— Может, батарейки сели, — ответила её дочь. — Мам, а кто такой Морской пёс?

Рыбы кольцом окружили тонущий «Морзкой оркестор» и заинтересованно разглядывали его, ни на миг не переставая испуганно шептать: «Морской пёс! Морской пёс!»

— Дело неладно, — сказал Юксаре. — У меня Предчувствия! Носом чую, они просто боятся зажечь свои фонари. Им запретили! Ну и ну — запретить зажигать фонарь, который висит на твоей собственной голове!

— Может, это Морской пёс запретил? — прошептала дочь Мюмлы, сияя от восторга. — У меня была одна тётка, которая боялась зажигать примус, потому что, когда она зажгла его в первый раз, всё взлетело на воздух, и она в том числе!

— Сейчас мы сгорим, — сказала малышка Мю.

Рыбы подплыли ещё ближе. Они облепили «Морзкой оркестор» и глазели на наши фонари.

— Сказали бы прямо, в чём дело, — буркнул я.

Тогда Фредриксон включил свой беспроводной слуховой аппарат. Тот немного пошипел, а потом мы услышали многоголосый жалобный вой: «Морской пёс, Морской пёс! Он уже близко, близко… Туши свет! Туши свет! Тебя проглотят… Сколько в тебе ватт, бедный кит?»

— Уж темно так темно, — одобрительно высказалось моё привидение. — Роковая ночь укутала кладбище в саван, отчаянно взывают чёрные тени.

— Тсс… — сказал Фредриксон. — Я что-то слышу…

Мы прислушались. Очень далеко раздавался слабый стук, словно биение пульса — нет, словно кто-то приближался к нам длинными, медленными скачка́ми. В мгновение ока все рыбы исчезли.

— Сейчас нас сожрут, — сказала малышка Мю.

— Пойду уложу детей, — сказала Мюмла. — А ну-ка марш в кровать!

Дети встали в круг и начали расстёгивать друг другу пуговицы на спине.

— Сегодня сами себя пересчитаете, — сказала мама. — Я как-то не могу сосредоточиться.

— А ты нам почитаешь?! — закричали дети.

— Ладно, — согласилась Мюмла. — На чём мы остановились?

Дети в один голос забубнили:

— Эта-кровавая-расправа-дело-рук-Одноглазого-Боба-произнёс-инспектор-Твигс-и-вытащил-из-уха-убитого-трёхдюймовый-гвоздь-должно-быть-это-произошло…

— Хорошо, хорошо, — сказала Мюмла. — Ложитесь уже…

Странные скачки́ всё приближались, «Морзкой оркестор» тревожно покачивался, слуховой аппарат шипел по-кошачьи. Я почувствовал, как шерсть на загривке встаёт дыбом, и бешено заорал:

— Фредриксон! Гаси фонари!

Перед тем как стало темно, с правого борта мелькнул Морской пёс, и этот промельк был ужасающе, несказанно жуток — возможно, именно потому, что мы успели увидеть чудовище лишь в общих чертах. В темноте я представил его себе в подробностях, и это было ещё ужаснее.

Фредриксон включил мотор, но, видно, слишком разволновался и толком не мог управлять машиной. Вместо того чтобы всплыть, «Морзкой оркестор» быстро погрузился на самое дно.

Там он включил свои гусеницы и покатил по песку. По иллюминаторам, будто ощупывая нас длинными пальцами, скользили водоросли. В полной темноте и тишине мы слышали, как пыхтит Морской пёс. Вот он серой тенью выглянул из водорослей, вот сверкнули его жёлтые глаза, и два ужасных луча света зашарили, словно прожекторы, по бортам нашего корабля.

— Быстро все под одеяло! — крикнула Мюмла своим детям. — И не вылезайте, пока не разрешу!

На корме раздался страшный треск: Морской пёс решил для начала отгрызть наш руль глубины.

И тут в море за бортом поднялась невообразимая кутерьма. «Морзкой оркестор» сперва всплыл, а потом ухнул в глубину вверх днищем, водоросли длинной волнистой шевелюрой расстелились по морскому дну, вода зашумела, как из крана в ванной. Нас раскидало по кабине, дверцы шкафчиков отворились, посуда слетела с полок и заплясала между нами вперемешку с овсянкой и манкой, саго и рисом, ботинками Мюмлиных детей и вязальными спицами моего привидения; табакерка Юксаре открылась, и табак просы́пался. Это был кошмар. Из темноты вдруг раздался вой, от которого шерсть на каждом хвосте встала дыбом.

А после наступила тишина. Страшная, зловещая тишина.

— Летать мне понравилось, — призналась Мюмла. — А вот нырять — совсем нет. Интересно, сколько у меня осталось детей? Пересчитай их, доченька, будь добра!

Но не успела дочь Мюмлы начать считать, как над нашими головами раздался грозный рёв:

— Ага, вот вы где, треклятая моррова компашка! Семь сотен морр в моей дыре! Думали спрятаться на морском дне? От меня не спрячетесь! Что это вы вечно забываете со мной попрощаться?!

— Это ещё кто? — воскликнула Мюмла.

— Угадай с трёх раз, — улыбнувшись, сказал Юксаре.

Фредриксон включил фонари, и дронт Эдвард опустил голову под воду, разглядывая нашу компанию в иллюминатор. Мы в ответ невозмутимо уставились на него — и вдруг заметили плавающие за бортом ошмётки хвоста и усов. В остальном же Морской пёс больше напоминал пюре, потому что дронт Эдвард случайно расплющил его всмятку.

— Эдвард! Дорогой друг! — закричал Фредриксон.

— Мы твои вечные должники, — сказал я. — Ещё немного, и мы бы погибли!

— Дети, поцелуйте дядю! — воскликнула Мюмла и расплакалась от избытка чувств.

— Вы о чём? — не понял дронт Эдвард. — Никаких детей! Ещё заползут мне в уши. С каждым днём вы становитесь всё несноснее! Скоро даже в пищу не сгодитесь. Я себе все ноги стоптал, разыскивая вас, а вам бы всё лебезить да заискивать.

— Ты раздавил Морского пса! — крикнул Юксаре.

— Что ты говоришь! — подскочив, воскликнул дронт Эдвард. — Неужто я опять кого-то раздавил?! А ведь мне сейчас совсем не по карману новые похороны… И почему это, скажите на милость, — закричал он, внезапно разозлившись, — вы распускаете тут своих паршивых собак? Вот сами во всём и виноваты!

И дронт Эдвард зашагал прочь, оскорблённый до глубины души. Через некоторое время он обернулся и протрубил:

— Завтра приду к вам на кофе! И заварите покрепче!

Но вдруг что-то снова произошло: всё дно озарилось светом.

— Сейчас мы опять сгорим, — объявила малышка Мю.

Сотни миллионов миллиардов рыб подплыли к нам с зажжёнными светильниками, карманными и китайскими фонариками, штормовыми фонарями, лампочками накаливания и карбидными лампами. У некоторых рыб за ушами светился маленький огонёк. И все они без исключения были счастливы и бесконечно нам признательны.

Море, только что мрачное, засветилось, словно радуга, синими лужайками водорослей с фиолетовыми, красными и ярко-рыжими анемонами, а морские змеи стояли на головах от радости.

Наш путь домой превратился в триумфальное шествие. Мы ныряли и снова выныривали, виляли вправо и влево, и было не разобрать, что это мелькает у нас за бортом — морское свечение или звёзды.

Только под утро, когда почти все уже порядком устали и хотели спать, мы взяли курс на остров Самодержца.

Малышка Мю при сильном увеличении.