десяти морских милях от берега мы заметили вёсельную лодку с поднятым флагом бедствия.

— Самодержец! — взволнованно воскликнул я. — Уж не случилась ли у них там спозаранку революция?

(Впрочем, подданные Короля были, пожалуй, не из тех, кто устраивает революции.)

— Революция? — повторил Фредриксон и дал полный ход. — Как бы чего не стряслось с моим племянником.

— Что-то не так? — крикнула Мюмла Самодержцу, когда мы подошли к Королевской вёсельной лодке.

— Всё так! — крикнул в ответ Самодержец. — Тьфу ты, всё не так! Скорее плывём домой!

— Неужели возмездие забытых костей? — с надеждой спросило привидение.

— Да нет, это всё ваш маленький Шуссель, — вздохнул Король и забрался к нам на борт. — Кто-нибудь, позаботьтесь о лодке. Мы собственной персоной вышли на ваши поиски, потому что ни капельки не доверяем нашим подданным.

— Вы сказали — Шуссель?! — воскликнул Юксаре.

— Именно Шуссель, — подтвердил Король. — Мы очень любим свадьбы, но пустить в королевство семь тысяч клипдассов и злобную тётушку мы никак не можем!

— А кто женится? — заинтересовалась Мюмла.

— Да мы же сказали — Шуссель! — ответил Самодержец.

— Не может быть, — сказал Фредриксон.

— Да-да-да! Он женится, причём срочно! — нервно повторил Самодержец. — На зверушке по имени Муссель. Кто-нибудь, прибавьте ходу. Они влюбились друг в друга с первого взгляда, потом обменивались пуговицами, носились как сумасшедшие и вытворяли всякие глупости, а теперь вот дали телеграмму своей тётушке (хотя её, кажется, съели) и семи тысячам клипдассов и пригласили их всех на свадьбу! И мы готовы сгрызть собственную корону, если они не перероют нам всё королевство! Налейте нам вина, кто-нибудь!

— А не тётку ли Хемулихи они пригласили на свадьбу? — спросил я, потрясённый до глубины души собственным открытием, и протянул Самодержцу его бокал.

— Да-да, что-то в этом роде, — мрачно ответил он. — Тётку с половиной носа и к тому же злобную. Мы обожаем сюрпризы, но мы любим их устраивать сами!

Наш корабль подходил к берегу.

На краю мыса стоял Шуссель, рядом с ним Муссель. «Морзкой оркестор» приготовился к швартовке, и Фредриксон кинул канат каким-то подданным, которые восхищённо глядели на нас.

— Ну? — сказал Фредриксон.

— Простите, — воскликнул Шуссель. — Я женился!

— На мне, — прошептала зверушка Муссель и сделала книксен.

— Но мы же просили подождать до вечера, — огорчился Самодержец. — Теперь мы не сможем как следует повеселиться на свадьбе!

— Простите, но мы никак не могли так долго ждать, — объяснил Шуссель. — Мы слишком влюблены!

— Миленькие вы мои! — воскликнула Мюмла и, всхлипывая, сбежала по трапу. — Поздравляю! Какая же она симпатичная, эта Муссель! Поздравьте их, дети, они вступили в брак!

— Они вступили в мрак, — сказала малышка Мю.

Но тут чтение вслух было прервано: Снифф вдруг сел в кровати и сказал:

— Стой!

— Папа же читает о своей молодости, — с укором заметил Муми-тролль.

— Он читает о молодости моего папы, — с неожиданным достоинством уточнил Снифф. — Я уже столько всего слышал о Шусселе, а о Муссели — ни слова!

— Я про неё забыл, — пробормотал Муми-папа. — Она только сейчас появилась…

— Ты забыл про мою маму?! — закричал Снифф.

Дверь открылась, и в спальню заглянула Муми-мама.

— Вы ещё не спите? Мне послышалось, кто-то звал маму.

— Я! — крикнул Снифф и спрыгнул с постели. — Подумать только! Ты всё рассказываешь про пап да про пап, и вдруг, без всякого предупреждения, я узнаю, что, оказывается, была и мама тоже!

— Но это же естественно, — удивилась Муми-мама. — Насколько мне известно, у тебя была замечательная мама, с большой коллекцией пуговиц.

Снифф строго посмотрел на Муми-папу:

— Вот как?

— У неё было полно́ разных коллекций! — заверил его папа. — Камни, ракушки, стеклянные бусины — что хочешь! И вообще, твоя мама — это сюрприз!

Снифф задумался.

— К слову, о мамах… — начал Снусмумрик. — А как там обстояло дело с этой Мюмлой? У меня тоже была мама?

— Само собой! — сказал Муми-папа. — И очень милая.

— Тогда выходит, что малышка Мю моя родственница! — удивился Снусмумрик.

— Ну конечно, конечно! — подтвердил Муми-папа. — Только хватит меня перебивать. Это вообще-то мемуары, а не генеалогическое древо!

— Можно, папа будет читать дальше? — спросил Муми-тролль.

— Ну ладно, — согласились Снифф и Снусмумрик.

— Спасибо! — облегчённо вздохнул Муми-папа и продолжил читать.

Шуссель и Муссель принимали свадебные подарки до самого вечера. Под конец в банке не осталось места, и тогда друзья стали складывать в кучу на берегу пуговицы, камни, ракушки, ручки от шкафов и всё остальное, что у меня просто нет сил перечислять.

Шуссель восседал верхом на этих сокровищах, держал зверушку Муссель за лапку и был на седьмом небе от счастья.

— Как же здорово быть женатым! — сказал он.

— Возможно, — ответил Фредриксон. — Но послушай. Неужели обязательно было звать сюда тётку Хемулихи? И клипдассов?

— Простите, — начал оправдываться Шуссель. — Они бы расстроились, что их не позвали.

— Да, но тётку, тётку! — возопил я.

— Знаешь что, на самом деле я не очень-то по ней скучаю, — признался Шуссель. — Но простите! Меня так мучает совесть! Ведь это я пожелал, чтобы кто-нибудь сжалился над нами и её съел!

— Хм, — промолвил Фредриксон. — Ну-ну. В этом что-то есть.

В ожидании пакетбота подданные Самодержца заполонили весь мыс, горы и берега острова. Его величество сидел на самой высокой горе под балдахином, готовый дать знак духовому оркестру хемулей.

Шуссель и Муссель сели в свадебную лодку в форме лебедя.

Все были крайне возбуждены и взволнованы, ибо слухи о Хемулихиной тётке и её характере расползлись по всей стране. Кроме того, подданные не без оснований опасались, что клипдассы перероют королевство и сожрут все деревья в Парке Сюрпризов. Однако молодожёнам об этом никто и словом не обмолвился, и они безмятежно обменивались пуговицами.

— Как думаешь, эту тётку можно отпугнуть фосфором или наканифоленной нитью? — спросило моё привидение, вышивая череп с костями на грелке на чайник. (Это был подарок для зверушки Муссель.)

— Эту — нет, — угрюмо сказал я.

— Она опять всех заставит играть в воспитательные игры, — предрёк Юксаре. — А может быть, даже не разрешит никому залечь зимой в спячку, а велит кататься на лыжах.

— А что это? — спросила дочь Мюмлы.

— Когда съезжают вниз по атмосферным осадкам, — объяснил Фредриксон.

— Свят-свят! — в ужасе воскликнула Мюмла. — Какой кошмар!

— Мы все помрём, — сказала малышка Мю.

И тут толпа взволнованно зашумела: к острову приближался пакетбот.

Духовой оркестр заиграл гимн «Храни наш чокнутый народ», свадебный лебедь отплыл от берега, несколько Мюмлиных детей от возбуждения попа́дали в воду, взревели туманные сирены, а Юксаре разнервничался и сбежал куда подальше.

И лишь заметив, что на пакетботе никого нет, мы поняли, что семь тысяч клипдассов едва ли на нём поместились бы. По всему побережью прокатились крики облегчения, смешанного с разочарованием. Приняв на борт одного-единственного маленького клипдасса, свадебный лебедь устремился к берегу.

— Это ещё что такое?! — воскликнул Самодержец. Он не мог усидеть на троне и побежал встречать лебедя. — Всего один клипдасс?!

— Это же наш Клипдасс! — крикнул я. — С огромной посылкой!

— Значит, Хемулиху всё-таки съели, — сказал Фредриксон.

— Тихо! Тихо! Тихо! — закричал Король и включил туманную сирену. — Дорогу Клипдассу! Он Посланник!

Толпа расступилась, пропуская молодожёнов и Клипдасса, который смущённо пришлёпал к нам и опустил свёрток на землю. Свёрток был слегка обкусан по краям, но в остальном не пострадал.

— Ну-у? — сказал Самодержец.

— Тётка Хемулихи шлёт привет… — сказал Клипдасс и принялся нервно рыться в карманах своего воскресного костюма.

От нетерпения все запрыгали на месте.

— Скорее, скорее! — кричал Король.

Клипдасс наконец выудил из кармана помятое письмо и важно заявил:

— Тётка Хемулихи научила меня писать. Я знаю почти что весь алфавит! Все буквы, кроме последних: «э», «ю» и «я» и кроме мягкого знака и твёрдого. Она диктовала, а я писал. Вот что у нас получилось.

Клипдасс набрал побольше воздуха и, запинаясь, стал читать по бумажке:

ДОРОГИЕ ДЕТИ!

ПИШУ ТИ СТРОКИ С УГРЫЗЕНИМИ СОВЕСТИ И С ТГОСТНЫМ ЧУВСТВОМ ВИНЫ. К СОЖАЛЕНИ, НЕ МОГУ ПРИБЫТ НА ЦЕРЕМОНИ ВАШЕГО БРАКОСОЧЕТАНИ. ПОНИМА, ЧТО ТО ГОИЗМ, НО НАДЕС, ЧТО ВЫ ПРОСТИТЕ МЕН. КЛНУС, МНЕ ЛЕСТНО И ПРИТНО, ЧТО ВЫ СОСКУЧИЛИС. РЫДА ОТ УМИЛЕНИ, ЧТО МАЛТКА ШУССЕЛ ЖЕНИТС. ГОРЧО БЛАГОДАР ВАС ЗА ТО, ЧТО СПАСЛИ МЕН ОТ МОРРЫ И ПОЗНАКОМИЛИ С КЛИПДАССАМИ, ТИМИ МИЛЫМИ СОЗДАНИМИ. ПРИЗНАС, НАМ С НИМИ ТАК ТЕПЛО И УТНО ВМЕСТЕ, ЧТО НЕ ХОЧЕТС ВЫБИРАТС ИЗ ДОМА ДАЖЕ РАДИ СВАДЕБНОГО УГОЩЕНИ. МЫ ЦЕЛЫМИ ДНМИ ИГРАЕМ В ВОСПИТАТЕЛНЫЕ ИГРЫ И ЖДЁМ НЕ ДОЖДЁМС ЗИМЫ, КОГДА МОЖНО БУДЕТ УДЕЛТ ВРЕМ КАТАНИ ПО СНЕГУ. ЧТОБЫ ХОТ БЫ ЧУТОЧКУ ВАС УТЕШИТ, ПОСЫЛА ВАМ СВАДЕБНЫЙ ПОДАРОК, КОТОРЫЙ, ХОЧЕТС ВЕРИТ, НАВЕКИ УКРАСИТ КОФЕЙНУ БАНКУ ШУССЕЛ!

6999 ПРИВЕТОВ ОТ КЛИПДАССОВ

С ЛБОВ,

На горах воцарилась гробовая тишина.

— Что значит «гоизм»? — спросил я.

— Эгоизм, разумеется, — ответил Клипдасс.

— Тебе нравится играть в воспитательные игры? — осторожно поинтересовался Фредриксон.

— Очень! — воскликнул Клипдасс.

Я сел на землю, слегка озадаченный.

— Пожалуйста, скорее открывай посылку! — крикнул Шуссель.

Клипдасс торжественно перегрыз верёвочку, и мы увидели фотографию тётки Хемулихи в натуральную величину и в облике королевы клипдассов.

— Нос на месте! — закричал Шуссель. — Как я рад! О, какое счастье!

— Дорогой, посмотри на эту рамку, — сказала Муссель.

Мы все принялись разглядывать рамку и в один голос воскликнули:

— О!

Рамка была из настоящего испанского золота, с розочками из топаза и хризолита в каждом углу. Фотографию окаймлял ряд маленьких бриллиантов (а обратная сторона рамки была украшена скромной бирюзой).

— Как ты думаешь, можно их сковырнуть? — спросила Муссель.

— Конечно! — в экстазе воскликнул Шуссель. — Помнится, кто-то нам подарил шило.

И тут бухту огласил страшный крик:

— Семь сотен морр в моей норе! Я всё утро жду, что меня угостят кофе, но нет, никто из вас даже не вспомнил о старине Эдварде!

Как-то раз, через несколько дней после того, как Муми-папа поведал о свадьбе Шусселя, всё семейство сидело на веранде. Был ветреный сентябрьский вечер. Муми-мама приготовила тодди с ромом и бутерброды с патокой, и всё вокруг выглядело совершенно по-особенному, как бывает только в самых торжественных случаях.

— Ну-у? — сказала мама, и в её голосе слышалось радостное предвкушение.

— Мой труд окончен, — сказал папа смущённо. — Последние слова были записаны сегодня вечером без четверти семь. Последняя фраза… Да что там, сами решите, что вы о ней думаете!

— А там ничего не говорится о твоей разгульной жизни у хаттифнатов? — спросил Снусмумрик.

— Нет, — сказал папа. — Это ведь поучительная книга.

— Вот именно! Потому-то и надо было об этом написать! — возмутился Снифф.

— Тише, тише, — сказала Муми-мама. — Наверное, там скоро появлюсь я? — добавила она и сильно покраснела.

Муми-папа сделал три больших глотка и сказал:

— Именно. Слушай внимательно, сын мой, потому что в последней части повествуется о том, как я нашёл твою маму.

И он открыл книгу и начал читать:

Наступила осень, зарядили серые дожди и затянули остров Самодержца непроницаемой серой завесой.

Я не сомневался, что наша славная вылазка на «Морзком оркесторе» была лишь началом большого путешествия. Но я ошибался. Это и была высшая точка наших приключений, кульминация, не имевшая продолжения. Как только Фредриксон вернулся домой и суматоха, сопровождавшая свадьбу Шусселя, поулеглась, Фредриксон принялся усовершенствовать своё изобретение. Он без конца переделывал, достраивал, обустраивал, шлифовал, оттачивал и красил, и в конце концов «Морзкой оркестор» стал походить на парадную гостиную.

Иногда Фредриксон совершал небольшие увеселительные круизы с Самодержцем или с гражданами Королевской вольной колонии, но всегда возвращался к ужину.

Я мечтал отправиться в путь, я чах от тоски по большому миру, который ждал меня. Дождь тем временем лил всё сильнее, а Фредриксон всё возился: то было что-то не так с рулём глубины, то с освещением, то с картером двигателя.

А потом пришли большие шторма.

Домик Мюмлы унесло, её старшая дочь простудилась от спанья под открытым небом. Банка Шусселя протекала. Лишь у меня был настоящий дом с хорошей печкой. И что же? Разумеется, вскоре вся компания переехала ко мне. И, естественно, с прибавлением семейных забот моя тоска лишь нарастала.

Нет таких слов, которые сполна описали бы все напасти, поджидающие тех, чьи друзья женились или стали придворными изобретателями. Ещё вчера вы были рисковыми любителями приключений: стоило вам заскучать, как вы готовы были бросить всё и пуститься в путь, ткнув пальцем в любое место на карте. Весь мир лежал перед вами, как на ладони… И вдруг вашим друзьям это стало неинтересно. Они хотят жить в тепле. Они боятся дождя. Они коллекционируют громоздкие вещи, которые не умещаются в чемодан. Они говорят лишь о пустяках. Они предпочитают не принимать внезапных решений и не делать всё наоборот. Раньше они ставили паруса, а теперь мастерят полочки для фарфора. О, разве можно говорить об этом без слёз!

А самое страшное, что они и меня этим заразили, и чем уютнее мы сидели с ними у огня, тем труднее было снова почувствовать себя свободным и дерзким, как орлан-белохвост. Дорогие читатели, понятны ли вам мои рассуждения? Я сидел в четырёх стенах, но мысли мои витали далеко, и вскоре совсем позабыл, кто я такой. Я был никто, а вокруг — только ветер и дождь.

В тот особенный вечер, о котором я расскажу, стояла жуткая погода. Крыша скрипела и трещала, налетевший с юго-запада шторм то и дело загонял дым обратно в трубу, а дождь тысячью мелких ног топотал по веранде (я переделал капитанский мостик в веранду и вы́резал на перилах узор из сосновых шишек).

— Мама! Почитай нам! — попросили, лежа в кроватках, Мюмлины дети.

— Конечно! — согласилась Мюмла. — На чём мы остановились?

— Инспектор-Твигс-медленно-подкрался-ближе! — закричали дети.

— Отлично, — сказала мама. — Инспектор Твигс медленно подкрался ближе. Что это там блеснуло — уж не дуло ли револьвера? Преисполненный хладнокровной решимости, чувствуя себя орудием в карающей длани закона, он скользнул вперёд, замер, сделал ещё несколько шагов…

Я слушал вполуха — этот рассказ я слышал бессчётное число раз.

— Хорошая история, — сказало привидение.

Оно вышивало мешочек для хранения пустых катушек от ниток (белые кости на чёрной фланели), то и дело поглядывая на часы.

Шуссель сидел у огня, держа за лапку Муссель. Юксаре раскладывал пасьянс. Фредриксон лежал на животе и рассматривал картинки в книжке «Путь через Океан». Было уютно и тихо, настоящая семейная жизнь, и чем больше я смотрел на это, тем сильнее меня охватывала тревога. Я почувствовал неприятный зуд в ногах.

Морская пена окатывала чёрные дребезжащие окна.

— Оказаться в море в такую ночь… — задумчиво проговорил я.

— Восемь по Бофорту, — отозвался Фредриксон, не отрывая глаз от волн в своей книжке-картинке.

— Пойду посмотрю на шторм, — пробормотал я и выскользнул в дверь с подветренной стороны.

Я немного постоял, прислушиваясь.

В окружавшей меня темноте не было слышно ничего, кроме грозного грохота валов. Я потянул носом воздух с моря, прижал уши и вышел на ветер.

Шторм с рёвом набросился на меня, и я зажмурился, опасаясь увидеть то невыразимо жуткое и ужасное, что можно встретить ненастной осенней ночью. То страшное и кошмарное, о чём лучше не думать…

Кстати, это и был один из тех редких случаев, когда я вообще ни о чём не думал. Я просто знал, что должен спуститься на берег с его шипящим прибоем, — это был волшебный дар Предвидения, который и впоследствии нередко приводил меня к удивительным результатам.

Из ночных облаков вышла луна, и мокрый песок засиял металлическим блеском. Волны с грохотом налетали на берег, как вереница белых драконов: вставали на дыбы, выпуская когти, падали на песок, шелестя, расползались в темноте и снова возвращались.

О, воспоминания безраздельно захватили меня!

Что же вынудило меня, наперекор холоду и тьме (а хуже этого для муми-тролля ничего нет), сбежать вниз на берег именно в ту знаменательную ночь, когда Муми-маму забросило на наш остров? (Ах, свобода, странная штука!)

Отчаянно цепляясь за обломок доски, она боролась с прибоем, который швырял её к берегу, а потом уносил обратно, будто мячик.

Я ринулся в воду и что было сил закричал:

— Я здесь!

И вот её снова выкинуло к берегу. Она выпустила доску и барахталась на волнах, размахивая лапками в воздухе. Вдруг я увидел, как на нас надвигается чёрная стена воды. Недолго думая, я схватил несчастную, и в следующий же миг мы беспомощно закружились в кипящем прибое.

С небывалой силой я упёрся ногами в дно, напрягся и, преодолевая течение, пополз к берегу, в то время как волны с голодным рыком норовили схватить меня за хвост; я спотыкался, я цеплялся, я сражался — и наконец, выбравшись из пучины, уложил свою прекрасную ношу на песок, подальше от жестокого дикого моря. Ах, это было отнюдь не то же самое, что спасать тётку Хемулихи! Я спас муми-тролля, такого же, как я сам, только ещё прекраснее, — изящного муми-тролля женского пола!

Она села и закричала:

— Спасите сумку! Спасите сумку!

— Но ведь она у вас в руках, — заметил я.

— О, она цела! — воскликнула она. — Хвала радости…

И она открыла свою большую чёрную сумку, и начала копошиться в ней и что-то искать, и наконец достала свою пудреницу.

— Кажется, пудра отсырела, — опечалилась она.

— И пускай! Вы прекрасны без всякой пудры, — галантно заметил я.

И тогда она подняла глаза, и посмотрела на меня совершенно непередаваемым взглядом, и сильно покраснела.

Позвольте же мне теперь, добравшись до этой поворотной точки моей бурной молодости, прервать сей рассказ и завершить мемуары не менее бурным появлением Муми-мамы, самой обворожительной из всех муми-троллей! С того дня я творил свои сумасбродства под присмотром её нежных и понимающих глаз, и эти сумасбродства оборачивались жизненным опытом и здравым смыслом, но в то же время теряли то очарование дикой свободы, которое и соблазнило меня рассказать о деяниях своей молодости.

Всё описанное мною произошло ужасно давно, но теперь, оживив в памяти эти события, я чувствую, что они могли бы произойти ещё раз, только совсем по-новому.

Я откладываю перо в сторону, твёрдо убеждённый, что сладостная пора приключений, несмотря ни на что, ещё не прошла (что было бы весьма огорчительно).

Пускай же каждый достойный муми-тролль поразмыслит о моих переживаниях, моём мужестве, моей рассудительности, моих добродетелях (и, возможно, безрассудствах) — даже если он пока ещё не удосужится извлечь урок из моего опыта, ибо рано или поздно сам его обретёт, пройдя свой собственный прекрасный или тернистый путь, который суждено пройти всем молодым и одарённым муми-троллям.