Все контакты ей передал в университете один маоист, добровольный изгнанник, приехавший во Францию в надежде привлечь внимание к нескольким убитым партизанам.

Но теперь это все не имело никакого значения. Они с голландкой шли по самой обычной, ничем не примечательной улице, но Мари казалось, что все вокруг – и голые стены домов, и угрюмые прохожие с опущенными глазами – наполнено особым смыслом, далеко выходящим за пределы понимания.

– Ты видишь, видишь?

– Я ничего не вижу, кроме твоей сияющей улыбки. Этот наркотик не был придуман для того, чтобы привлекать к себе внимание.

Зато Мари кое-что видела. Например, она видела, что ее спутница встревожена. Ничего не было сказано, даже тон голоса у голландки не изменился, но от нее исходили «флюиды». Мари всегда ненавидела слово «флюиды» и вообще не верила в эту чушь, но теперь вдруг обнаружила, что все это – чистая правда.

– Почему мы ушли из того храма?

Карла недоуменно покосилась на нее.

– Нет, я знаю, что мы не были ни в каком храме, я имею в виду, что он так выглядел. Я знаю, как меня зовут, знаю, как зовут тебя, знаю город, по которому мы идем – Стамбул, – знаю, куда мы должны приехать, но все кажется таким…

Она поискала подходящие слова.

– Все кажется таким незнакомым, как если бы я вышла за дверь и оставила позади весь привычный мир, всю тревогу, всю подавленность, все сомнения. Жизнь кажется проще и в то же время насыщеннее и радостней. Я свободна.

Карла почувствовала, что ее стало понемногу отпускать.

– И я вижу цвета, каких никогда прежде не видела, небо кажется живым, облака рисуют по нему символы, которых я не понимаю – ПОКА не понимаю, – но я уверена, что они пишут мне послание, которым я буду руководствоваться отныне и впредь. Я созвучна самой себе и больше не смотрю на мир снаружи – я сама стала миром. Во мне вся мудрость тех, кто жил до меня и оставил свой след в моих генах. Я слилась со всеми своими мечтами.

Они прошли мимо кафе, неотличимого от сотен таких же кафе в этой части города. Мари продолжала бормотать «какое чудо!», но Карла велела ей замолчать, теперь им предстояло зайти в относительно запретную зону – в место, где собирались только мужчины.

– Они понимают, что мы туристки и ничего, я надеюсь, нам не сделают, может даже не выставят нас отсюда. Но, ради бога, держи себя в руках.

Произошло именно так, как она предсказала. Они вошли, под изумленными взглядами завсегдатаев выбрали себе столик в углу, через какое-то время мужчины поняли, что они иностранки и не знают местных обычаев, и вернулись к прерванным беседам. Карла спросила мятного чая послаще – согласно легендам, сахар ослаблял галлюцинации.

Но Мари продолжала бредить. Она любовалась цветными аурами завсегдатаев, говорила, что может управлять временем и несколько минут болтала с душой некоего христианина, погибшего когда-то в битве на том самом месте, где теперь находилось кафе. Христианин пребывал в раю и наслаждался вечным блаженством, но был доволен оттого, что сумел вступить в контакт с человеком на земле. Он собирался попросить передать от него несколько слов матери, но узнав от Мари, сколько сотен лет прошло с момента его гибели – передумал, поблагодарил и немедленно исчез.

Мари пила чай, будто впервые в жизни. Попыталась жестами и вздохами передать, как ей вкусно, но Карла опять велела взять себя в руки, и Мари снова ощутила идущие от ее спутницы «флюиды» и увидела несколько светящихся дыр в ее ауре. Означало ли это что-нибудь плохое? Нет. Дыры выглядели, как затягивающиеся на глазах старые раны. Мари попыталась успокоить Карлу – она вполне могла беседовать о чем-нибудь, не выходя из транса.

– Ты влюблена в бразильца?

Карла не ответила. Одна из светящихся дыр слегка уменьшилась, и Мари попыталась сменить тему.

– Кто изобрел эту штуку? Почему ее не раздают бесплатно всем, кто ищет единения с невидимым – это ведь полностью меняет взгляд на мир?

Карла сказала, что ЛСД изобрели совершенно случайно и в самом неожиданном месте – в Швейцарии.

– В Швейцарии? Известной исключительно благодаря банкам, часам, коровам и шоколаду?

– И лабораториям, – закончила Карла. – Вначале предполагалось что это должно лечить… уже не помню, какую болезнь. Но как-то, уже несколько лет спустя, его создатель – или, скажем, изобретатель, – решил попробовать, что это такое они продают за бешеные деньги фармацевтическим компаниям всего мира. Отмерил себе совсем крошечную порцию, принял… и поехал домой на велосипеде, – времена стояли военные, и даже в нейтральной Швейцарии со всеми ее шоколадами, часами и коровами бензин выдавали по талонам, – и тут обнаружил, что все вокруг преобразилось.

Состояние Мари менялось. Карла решила, что нужно продолжать поддерживать беседу.

– В общем, этот швейцарец, – ты можешь меня спросить, откуда я это знаю, но это никакая не тайна, недавно вышла большая статья в одном журнале, я регулярно читаю его в библиотеке, – этот ученый понял, что не может ехать дальше. Он попросил кого-то из ассистентов, чтобы его проводили домой, потом решил, что, наверное, лучше идти не домой, а в больницу, потому что у него, должно быть, инфаркт.

И тут он, по его собственным словам – я их в точности не помню, но было что-то вроде, что он начал видеть «такие цвета, которых никогда прежде не видел и формы, каких никогда прежде не встречал – и продолжал их видеть даже закрыв глаза. Словно в огромном калейдоскопе появлялись круги и спирали, били цветные фонтаны и текли реки радости». Ты меня слушаешь?

– Более или менее. Не уверена, что я за тобой успеваю, многовато информации для одного раза: Швейцария, велосипед, война, калейдоскоп… ты не могла бы рассказать попроще?

Красный свет, стоп. Карла спросила еще чаю.

– Сделай над собой усилие. Смотри на меня и слушай, что я рассказываю. Сосредоточься. Ощущение дурноты сейчас пройдет. Я должна признаться – я дала тебе всего половину своей прежней дозы.

Казалось, что уже от этих слов Мари стало полегче. Официант принес чай. Карла заставила свою спутницу выпить его, заплатила, после чего девушки снова вышли на свежий холодный воздух.

– Ну, и что было дальше со швейцарцем?

Карла вернулась к истории, благо, она помнила, на чем остановилась. И в то же время она спрашивала себя, удастся ли ей здесь достать сильное успокоительное – на случай, если состояние Мари ухудшится, и вместо райских врат перед ней распахнутся двери ада.

– Субстанцию, которую ты приняла, в течение пятнадцати лет свободно продавали в аптеках в США, а ты представляешь себе, как там все строго. Она даже появилась на обложке журнала Тайм – как лекарство для лечения психических расстройств и алкоголизма. Но в конце концов ее запретили, потому что эффект иногда бывал совершенно непредсказуемый.

– В каком смысле?

– Мы потом поговорим об этом. А теперь попробуй отойти от двери в ад и открыть врата рая. Наслаждайся. Не бойся, я тут, с тобой, и я знаю, о чем говорю. Твое состояние продлится еще часа два, не больше.

– Я закрываю двери ада и открываю врата рая, – сказала Мари. – Кстати, я могу контролировать свой страх, а ты свой – не можешь. Я знаю, я вижу твою ауру. И читаю твои мысли.

– Ты права. Но раз ты уже взялась читать мои мысли, прочитай там, что у тебя нет ни малейшего шанса умереть от этого, если, конечно, ты не вздумаешь забраться сейчас на крышу и проверить, не научилась ли ты, наконец, летать.

– Понятно. Мне кажется, эффект уже проходит потихоньку.

И поверив, что от наркотика она не умрет, и что девушка рядом с ней никогда в жизни не поведет ее на крышу, Мари ощутила, что ее сердце уже не колотится так сильно, и решила просто наслаждаться теми двумя часами, что у нее еще остались.

Все ее чувства – осязание, зрение, слух, обоняние и вкус – слились в одно, как если бы она могла ощущать ими всеми одновременно. Свет начал тускнеть, но у всех людей по-прежнему были ауры. Мари видела, кто из прохожих счастлив, кто несчастлив, кто обречен.

Все ей было в новинку. Не только потому, что они шли по Стамбулу, но и потому, что с нею теперь была другая, незнакомая Мари, глубже, насыщенней и древней, чем та, с которой она привыкла жить все эти годы.

А тучи все сгущались, возможно, предвещая грозу, и постепенно теряли четкие очертания, а смысл их становился неясен. Но теперь Мари знала, что у туч есть специальный код для бесед с людьми, и если она в ближайшее время будет подолгу глядеть в небо, она научится этот код расшифровывать.

Она задумалась, следует ли рассказать отцу, с какой целью они на самом деле ехали в Непал, и решила, что будет глупо свернуть с пути, раз они уже забрались так далеко. Лучше они сейчас откроют для себя все то, что позже им может не позволить возраст.

Отчего она так плохо знала себя? На память ей пришли некоторые неприятные детские переживания, но сейчас они уже не казались ей неприятными, они были просто частью ее опыта. Почему она так долго носилась со всем этим?

Впрочем, на эти вопросы можно было не отвечать, она чувствовала, что они каким-то образом отвечают сами на себя. Время от времени, когда она поглядывала на, как ей казалось, окруживших ее духов, в поле ее зрения попадали двери ада, но она твердо решила не открывать их больше.

Она блаженствовала в мире без вопросов и ответов. Без сомнений и уверенностей. Блаженствовала, ощущая себя неотделимой частью этого мира. Наслаждалась миром без времени, где прошлое и будущее были всего лишь настоящим. Сама она чувствовала себя то очень старой, то совсем ребенком и в поисках новых впечатлений то уставлялась на свои руки, глядя, как они двигаются отдельно от нее, то поглядывала на девушку рядом, радуясь тому, что она успокоилась и опять светится внутренним светом – она и впрямь была влюблена, тот вопрос Мари был совершенно бессмысленным, мы всегда знаем, когда мы влюблены.

Когда после почти двухчасовых блужданий они подошли ко входу в отель, – Мари сообразила, что голландка решила шататься по городу до тех пор, пока эффект от наркотика не пройдет, – раздался первый гром. И Мари поняла, что Бог обращается к ней и велит ей возвращаться в мир, потому что у них впереди еще много работы. Мари должна больше помогать отцу, который мечтал стать писателем, но до сих пор не написал ни единого слова, если не считать презентаций, эссе или статей.

Она хотела помочь отцу, как отец помог ей, он – об этом Мари просила у Бога, – должен прожить долгую жизнь, и однажды она выйдет замуж, хотя до сих пор даже не задумывалась об этом, считая замужество самым последним шагом в своей жизни без запретов и ограничений.

Однажды она выйдет замуж, и нужно, чтобы ее отец был счастлив и занимался бы тем, что ему по душе. Мари очень любила мать и не винила ее в разводе, но от всей души желала, чтобы отец встретил кого-нибудь, с кем бы ему было радостно делить свой путь по этой священной земле.

Теперь она понимала, почему был запрещен этот наркотик – будь он разрешен и доступен, мир бы остановился. Люди погружались бы в себя один за другим, миллионы схимников, отрешившихся от мира, медитирующих в своих внутренних скитах, безразличных и к предсмертным судорогам ближних, и к их славе. Машины бы остановились. Самолеты перестали бы взлетать. Никто бы не сеял и не жал, и все только проводили бы дни в блаженстве и восторге. И постепенно человечество было бы сметено с лица земли тем, что поначалу казалось ветром очищения, но потом превратилось в ураган массового уничтожения.

Она была послана в мир, принадлежала ему и должна была исполнять повеление Господне, переданное ей громовым голосом – работать, помогать отцу, бороться с тем, что ей кажется несправедливостью и, подобно всем остальным людям, принимать каждый день, как принимают бой.

В этом и заключается ее предназначение. И она намерена выполнять его до конца. Первый и последний кислотный трип Мари кончился – и она была очень этому рада.

В ту ночь их группа по обыкновению собралась и решила отметить свой последний стамбульский день в ресторане со спиртными напитками, где можно и поесть, и выпить, и снова пережить дневные впечатления, поделившись ими со всеми.

Пригласили и водителей, Рагула и Майкла. Те начали было отнекиваться, говоря, что правилами агентства это запрещено, но долго себя уговаривать не заставили и быстро сдались.

– Но вы же не будете просить, чтобы мы пробыли здесь еще один день? Это может стоить нам работы.

Нет, никто не собирался ни о чем просить. Впереди их ждала долгая поездка по Турции, и главное, путь их лежал через Анатолию, великолепный, по всеобщему мнению, край. Сказать по правде, все уже немного соскучились по бесконечно меняющимся пейзажам.

Пауло, успевший вернуться из своего загадочного места, знал, что наутро они уезжают. Он попросил у всех прощения и сказал, что хотел бы поужинать вдвоем с Карлой.

Никто не возражал, все только переглянулись с довольным видом, приветствуя эту «дружбу».

У двух женщин сияли глаза. У Мари и Карлы. Никто не спросил, почему, а они и не подумали объяснить.

– Теперь расскажи про свой день.

Пауло с Карлой тоже выбрали место, где подавали спиртное, и уже выпили по стакану вина.

Пауло предложил вначале сделать заказ, а поговорить потом. Карла согласилась. Теперь, когда она, наконец, стала настоящей женщиной, способной любить всем своим существом, не прибегая для этого к наркотикам, вино превратилось просто в часть ритуала.

Она уже знала, что ее ждет. Знала, о чем зайдет разговор. Знала с той самой минуты, когда они так восхитительно любили друг друга накануне – тогда ей захотелось разрыдаться, но она решила принять свою судьбу, как если бы все было давно предначертано. Всю жизнь она мечтала только об одном – о том, чтобы огонь охватил ее сердце, – и мужчина, бывший с нею и в ней, дал ей это. Но когда она накануне призналась ему в любви, его глаза не засияли, как ей рисовалось в ее воображении.

Она не была наивной девочкой, к тому же, она получила то, чего хотела больше всего на свете – она не блуждала больше в одиночестве по пустыне, но текла, словно вода в Босфоре по направлению к бесконечному океану, где встречаются все реки, и теперь она никогда не забудет ни Стамбула, ни тощего бразильца, ни его – не всегда внятные для нее, – речи. Он совершил чудо, но ему не нужно было об этом знать, чтобы чувство вины не вмешалось в его планы.