Они спросили еще бутылку вина. И только тогда он заговорил.

– Когда я пришел в Культурный центр, безымянный человек был там. Я поприветствовал его, но он не ответил мне на приветствие, его глаза были уставлены в одну точку, и все его состояние было похоже на транс. Я опустился на колени и попытался освободить голову от мыслей и начать медитировать, войти в соприкосновение с душами тех, кто танцами и песнями прославлял там жизнь. Я знал, что безымянный человек раньше или позже выйдет из транса, поэтому дожидался – то есть, не то, чтобы «дожидался» в прямом смысле этого слова, я будто бы полностью отдался текущему мгновению, не ожидая абсолютно ничего.

Громкоговорители стали созывать город к молитве, человек вышел из транса и сотворил один из пяти дневных ритуалов. И только тогда заметил меня. И спросил, зачем я вернулся.

Я сказал, что провел всю ночь, вспоминая нашу встречу, и что я хотел бы посвятить себя суфизму. Мне очень хотелось рассказать ему, что я впервые в жизни любил, – потому что в постели, когда я был внутри тебя, я словно бы вышел из собственного тела. Никогда в жизни со мной не было ничего подобного. Но я решил, что это было бы неуместно, и ничего не стал рассказывать.

– Читай творения поэтов, – прозвучал ответ безымянного человека. – И хватит с тебя.

– Нет, не хватит, я нуждаюсь в дисциплине, в правилах, в месте, где я могу служить Господу, находясь как можно ближе к миру. До того, как прийти сюда впервые, я восхищался дервишами, танцующими и впадающими в транс. Теперь мне нужно, чтобы моя душа танцевала со мною вместе.

Мне придется ждать тысячу и один день, чтобы это произошло? Прекрасно, я подожду. Я много пожил – должно быть, вдвое больше, чем мои соученики по колледжу. Теперь я могу себе позволить потратить три года жизни на то, чтобы попытаться впасть в транс, подобный трансу танцующих дервишей.

– Друг мой, суфий – сын настоящего момента. В нашем словаре нет слова «завтра».

– Я знаю. Меня беспокоит только, должен ли я принять ислам, чтобы учиться суфизму.

– Нет. Ты должен дать один лишь обет – отдаться Божественному пути. Видеть лицо Бога в каждом стакане воды, поднесенном к устам. Слышать Его голос в голосе каждого нищего, просящего милостыню на улице. Все религии проповедуют это, и ты должен дать лишь этот обет – и никаких других.

– Мне пока еще недостает твердости, но с твоей помощью я надеюсь прийти туда, где небо встречается с землей – к человеческому сердцу.

Старец без имени сказал, что может мне помочь в этом, если я отрину всю свою прежнюю жизнь и буду послушен ему во всем. Если научусь просить милостыню, когда кончатся деньги, поститься, когда потребуется, ходить за прокаженными и обмывать их язвы. Проводить дни, не делая абсолютно ничего, уставясь в одну точку и раз за разом повторяя одну и ту же мантру, одну и ту же фразу, одно и то же слово.

– Продай свою мудрость и купи уголок в своей душе, чтобы заполнить его абсолютом. Потому что мудрость мужчин и женщин есть безумие перед лицом Бога.

– На мгновение я усомнился, что мне под силу все это – должно быть, он просто хотел проверить, готов ли я к абсолютной покорности. Но я не расслышал в его голосе ни тени колебания, и понял, что он говорит серьезно. И я знал, что хотя мое тело вошло в этот зеленый, разрушающийся зал с его разбитыми витражами, сквозь которые не проникал свет, потому что близилась гроза…

Я знал, что хотя мое тело вошло в зал, моя душа задержалась на пороге, решив вначале посмотреть, куда все повернет. Дожидаясь того дня, когда я совершенно случайно загляну в этот зал и увижу здесь других людей, кружащихся вокруг себя – и это будет не более, чем прекрасно поставленный балет. Мне было нужно не это.

Я знал, что если я сейчас не приму условий безымянного человека, другого раза не будет – дверь закроется передо мной, даже если я буду свободно входить и выходить, как это произошло в первый раз.

Безымянный человек читал в моей душе, видел мои сомнения и метания, но ни разу не показал, что готов в чем-то пойти мне навстречу – или все, или ничего. Он сказал, что ему надлежит вернуться к медитации, но я попросил, чтобы прежде он мне ответил на три вопроса:

– Берешь ли ты меня в ученики?

– Я беру в ученики твое сердце, я не могу отказать тебе в этом – в противном случае моя жизнь станет бесполезной. У меня есть два способа показать Богу свою любовь: первый – это возносить ему хвалы денно и нощно в тишине и пустоте этого зала, но это не нужно ни мне, ни Ему. И второй – петь, плясать и показывать всем Его лицо, отраженное в моем ликовании.

– Берешь ли ты меня в ученики? – спросил я еще раз.

– Птица с одним крылом не может летать. Учитель-суфий – ничто, если не может никому передать свой опыт.

– Берешь ли ты меня в ученики? – спросил я в третий и последний раз.

– Если завтра ты войдешь в эту дверь, как входил два дня подряд, я возьму тебя в ученики. Но я почти уверен, что ты пожалеешь об этом.

Карла налила вина им обоим и коснулась своим стаканом стакана Пауло.

– Мое путешествие кончилось, – повторил он, видимо, усомнившись в том, что она правильно его поняла. – Мне нечего делать в Непале.

Он был готов к слезам, к взрыву ярости, к отчаянию, к эмоциональному шантажу, ко всему, что можно было ждать сейчас от женщины, сказавшей прошлой ночью «Я тебя люблю».

Но она только улыбнулась.

– Я никогда не думала, что сумею полюбить кого-нибудь так, как я люблю тебя, – сказала Карла после того, как они осушили свои стаканы, и она снова их наполнила. – Мое сердце было запечатано, но это не имеет никакого отношения ни к психологам, ни к дефициту каких-то там веществ в организме. Я никогда не сумею объяснить того, что произошло, но в какой-то момент, не могу сказать точно, в какой именно, мое сердце открылось. Так что, я буду любить тебя до конца жизни. Я буду любить тебя в Непале. Я буду любить тебя, вернувшись в Амстердам. Когда я, наконец, влюблюсь в кого-нибудь другого, я буду по-прежнему любить тебя, может, просто немного не так, как сегодня.

Господи, – я не знаю, существуешь ли ты, но надеюсь, что ты тут и слышишь мои слова, – прошу тебя, не дай мне больше никогда в жизни довольствоваться своим собственным обществом. Дай мне мужества не бояться нуждаться в ком-нибудь и не бояться страдать, потому что нет страдания мучительнее, чем серая темная комната, куда никогда не заглядывает боль.

И пусть эта любовь, о которой столько говорили, которую столькие разделяли, от которой так мучились, пусть эта любовь ведет меня к неизвестному – к тому неизвестному, чьи очертания начали проявляться. Пусть, как сказал однажды поэт, пусть она ведет в край, где нет ни солнца, ни луны, ни звезд, ни земли, ни вкуса вина на губах, а только Тот, Другой, которого я встречу, потому что ты открыл ему дорогу.

И пусть я сумею идти, не нуждаясь в ногах, видеть, не нуждаясь в глазах и летать, не прося о том, чтобы у меня выросли крылья.

Пауло был ошарашен и в то же время доволен. Им обоим предстоял путь в неведомое – с кроющимися там ужасами и чудесами. В Стамбуле они могли посетить и увидеть столько достопримечательностей, о которых им рассказывали, но они решили навестить собственные души, и не было ничего лучше и сладостнее этого.

Он поднялся с места, обошел стол и поцеловал Карлу, зная, что нарушает здешние обычаи, что другие посетители могут оскорбиться, – он все равно поцеловал ее, и в его поцелуе была любовь, но не было похоти, было желание, но не было вины, потому что оба они знали, что это их последний поцелуй.

Он не хотел разрушать внезапное волшебство, но ему нужно было знать – и он спросил:

– Ты уже ожидала этого? Ты была готова?

Карла ничего не ответила, просто улыбнулась, и он так никогда и не узнал ответа – и это была настоящая любовь, вопрос без ответа.

Он настоял на том, чтобы проводить ее до автобуса. Водителю он уже сказал, что остается здесь, чтобы научиться всему, чему должен научиться. На мгновение ему остро захотелось повторить знаменитую цитату из Касабланки «у нас всегда будет Париж». Но он знал, что это вранье, к тому же ему следовало спешить, он должен был вернуться в зеленый зал, к своему безымянному учителю.

Люди в автобусе делали вид, будто ничего не видят. Никто не попрощался с ним, поскольку никто – кроме водителя, – не знал, что он в свой пункт назначения уже прибыл.

Карла обняла его без единого слова, но он почти физически ощущал ее любовь, будто свет, становящийся все насыщенней и ярче – так утреннее солнце освещает вначале вершины гор, потом равнины, а потом и море.

Двери закрылись, автобус отъехал. Еще слышался чей-то голос, воскликнувший: «Эй, а бразилец-то остался!» Но автобус был уже далеко.

Когда-нибудь он снова встретится с Карлой, и она расскажет ему, как прошло ее путешествие.

Эпилог

В феврале 2005, будучи всемирно известным писателем, Пауло приехал в Амстердам, чтобы провести там большую конференцию. Утром того же дня один из центральных голландских телеканалов взял у него интервью в прежнем его пансиончике, теперь превратившемся в респектабельную гостиницу для некурящих с высокими ценами и крошечным, но очень фешенебельным рестораном.

От Карлы вестей не было. Путеводитель «Европа за пять долларов в день» превратился в «Европу за тридцать долларов в день». Клуб Парадизо был закрыт – он открылся несколько лет спустя в качестве концертного зала, площадь Дам пустовала, теперь это была обычная невыразительная площадь с загадочным обелиском посередине – Пауло так и не узнал (и собирался продолжать в том же духе) – что он символизирует.

Его тянуло прогуляться по улицам, по которым они когда-то шли в ресторан с бесплатной едой, но он все время был не один – рядом с ним вечно вертелся кто-то из организаторов конференции. Он решил вернуться в гостиницу и подготовить речь для вечернего выступления.

Его не оставляла надежда на то, что Карла, узнав о его приезде, придет на встречу с ним. Он полагал, что в Непале она пробыла недолго и вернулась, точно так же, как сам он передумал становиться суфием, хотя и выдержал почти год ученичества и научился многому, что осталось с ним навсегда.

Во время конференции он частично рассказал историю, вошедшую в эту книгу. В какой-то момент, не в состоянии удержаться, он спросил:

– Карла, ты здесь?!

Ни одна рука не поднялась. Может, ее в самом деле не было в зале, может, она и знать не знала, что он приехал, а может, она пришла, но предпочла не возвращаться в прошлое.

Оно и к лучшему.

Все герои этой книги реальны, но у всех, – кроме двоих, – имена изменены (я не знал ничьих фамилий, и не сумел в последствие никого разыскать).

Я описал свое собственное заключение в Понта Гросса (в 1968 году) и добавил некоторые детали других арестов – во время военной диктатуры меня арестовывали еще дважды (в мае 1974 года, когда я сочинял слова к песням).

Благодарю моего издателя Матинаса Сузуки Жуниора, мою подругу и агента Монику Антунес и мою жену, художницу Кристину Ойтисику (нарисовавшую карту, по которой проложен полный маршрут Мэджик Бас). Когда я пишу книгу, я запираюсь и практически ни с кем не разговариваю, я не люблю обсуждать свою текущую работу. Кристина делает вид, будто не знает, чем я занят, а я делаю вид, будто верю в это.