Они не спрашивали, как назывались блюда, которые им подали – маленькими порциями на многочисленных тарелочках. Пить местную воду они не отважились и попросили лимонада – это было безопасней, хотя и гораздо менее интересно.

Пауло не выдержал и задал вопрос, весь вечер не дававший ему покоя и грозивший испортить ужин:

– Ты сегодня совсем другая. Словно повстречала кого-то и влюбилась. Это так? Не хочешь – не говори.

– Так. И повстречала, и влюбилась. Только он еще об этом не знает.

– Ты об этом хотела мне рассказать?

– Об этом. Когда ты докончишь свою историю. Или уже все?

– Нет, не все. Но до конца ее рассказывать не надо, потому что она еще не кончилась.

– Мне хотелось бы услышать остальное.

Карлу не разозлил его вопрос, и Пауло постарался сосредоточиться на еде – какой мужчина станет слушать о том, что женщина, в обществе которой он находится, кого-то там встретила и полюбила? Всякому надо, чтобы она была здесь и только здесь – за ужином при свече, при лунном сиянии над городом и Босфором.

Он начал пробовать понемножку от каждого блюда – нечто, похожее на равиоли… виноградные листья, начиненные рисом… йогурт… пресные свежевыпеченные лепешки… фасоль… кусочки мяса на шпажках… подобие пиццы – но в форме лодочки с маслинами и специями… Казалось, этот ужин будет длиться вечно. Однако, к их удивлению, еда довольно скоро исчезла – слишком она была вкусной, чтобы позволить ей остыть и потерять аромат.

Официант собрал пластиковые тарелки и спросил, можно ли подавать основное блюдо.

– Ни в коем случае! Мы уже наелись до отвала!

– Но его уже готовят, и остановиться нельзя.

– Мы заплатим за него, но только, ради бога, больше ничего не надо приносить, иначе мы просто не сможем выйти отсюда.

Официант засмеялся. И они тоже. Ветер переменился и донес до них что-то новое, и все вокруг заполнилось какими-то непривычными запахами, заиграло иными красками.

Но теперь это не имело отношения ни к луне, ни Босфору, ни к мосту – только к прожитому ими обоими дню.

– Можешь завершить свою историю? – спросила Карла: она раскурила две сигареты и одну протянула ему. – Мне до смерти хочется рассказать тебе о своем дне и о том, как я встретила себя саму.

Вероятно, в ком-то обрела родственную душу. На самом деле Пауло уже потерял к этому всякий интерес, но он сам попросил ее рассказать, придется выслушать.

В мыслях он опять оказался в том зеленом зале с обнажившимися потолочными балками под щербатым куполом и с разбитыми витражами – когда-то, наверно, они были истинными произведениями искусства. Солнце уже зашло, внутри стоял полумрак, пора было возвращаться в отель, но Пауло настойчиво повторил:

– Но ведь у вас у самого наверняка был наставник.

– У меня их было трое – и ни один не был приверженцем ислама или знатоком стихов Руми. Покуда я учился, сердце мое спрашивало у Господа: я – на верном пути? Он отвечал: да. Я допытывался: а кто ты, Господи? Он отвечал: ты.

– И кто же были они, эти наставники?

Безымянный человек раскурил синий кальян и, выпустив одно за другим несколько облачков дыма, передал Пауло. Тот сделал то же самое.

– Первый был вором. Однажды я заплутал и лишь поздно ночью добрался до дому. Ключи я оставил у соседа, но не решился тревожить его в такой час. И тут появился этот человек, я попросил его помочь, и он открыл дверь в мгновение ока.

Я был так восхищен, что попросил научить этому искусству и меня. Он признался тогда, что зарабатывает себе на жизнь, обворовывая людей, однако я был так благодарен ему, что пригласил его переночевать.

Он прожил у меня месяц. Каждый вечер выходил из дому со словами: «Иду на промысел, а ты продолжай медитировать и молиться». Когда он возвращался, я всякий раз спрашивал, удалось ли раздобыть чего-нибудь? И неизменно слышал в ответ: «Сегодня – ничего, но завтра, бог даст, повезет больше».

Я ни разу не видел, чтобы он досадовал или раздражался из-за неудач. И в те долгие месяцы и годы моей жизни, когда я медитировал и медитировал – и все впустую, и мне никак не удавалось установить связь с Богом, ощутить его присутствие, мне неизменно приходили на память слова этого жулика: «Сегодня – ничего, но завтра, бог даст, повезет больше». И это придавало мне сил идти дальше.

– А кто был вторым?

– Пес. В тот день мне очень захотелось пить, и я направился к реке, как вдруг появился этот пес. Он тоже страдал от жажды. Но, подойдя к берегу, увидел в воде другую собаку – свое отражение. Испугался, отпрянул, залаял, чтобы прогнать ее. Безуспешно, сам понимаешь. Но когда жажда стала нестерпимой, он решил встретить опасность грудью, бросился в воду – и в этот миг отражение исчезло.

Безымянный человек помолчал немного и повел свой рассказ дальше:

– И, наконец, третьим был маленький мальчик. Он шел к мечети с зажженной свечой в руке. Я спросил: «Ты сам зажег свечу?» «Да», ответил он. Я всегда беспокоюсь, когда дети играют с огнем, и сказал: «Дитя мое, поначалу свеча не горела. Откуда же взялся огонь, воспламенивший ее?»

Он засмеялся, дунул на нее и спросил, полуобернувшись ко мне: «А вы можете сказать, куда исчез огонь, только что дрожавший на кончике фитиля?»

И тут я понял всю меру своего неразумия. Кто возжигает огонь мудрости? Куда он исчезает? Мне стало понятно, что, подобно этой свече, мы несем в своем сердце священный огонь и не знаем, кто и когда возжег его. С того дня я стал внимательней приглядываться к тому, что окружало меня – к облакам и деревьям, рекам и лесам, мужчинам и женщинам. И все учило меня тому, что необходимо было знать в данную минуту, и бесследно исчезало, когда я больше не нуждался в этом. Так что за жизнь у меня были тысячи наставников.

Я постепенно уверился в том, что огонь горит, когда он нужен тебе; я был и остаюсь учеником самой жизни. Я научился извлекать уроки мудрости из самых незамысловатых и неожиданных вещей – вроде тех сказок, что родители рассказывают своим детям на ночь.

И потому почти вся совокупность суфийской мудрости – не в священных текстах, а в притчах и сказках, в молитве, в танце, в созерцании.

Снова ожили громкоговорители на верхушках минаретов – муэдзины созывали верующих на последнюю за день молитву. Обратившись в сторону Мекки, безымянный человек преклонил колени и тоже вознес молитву. Когда же она была завершена, Пауло спросил, можно ли ему будет завтра прийти сюда еще раз.

– Разумеется, – ответил тот. – Но больше того, чему захочет научить тебя сердце, ты не постигнешь. Ибо у меня есть для тебя лишь истории да то место, куда ты сможешь приходить всякий раз, как захочешь безмолвия. Если, конечно, в это время мы не исполняем там наши священные танцы.

Пауло повернулся к Карле:

– Теперь твой черед.

Она знала об этом. Уплатила по счету, и они зашагали к берегу пролива. С моста долетали автомобильные гудки и рев моторов, но эти звуки были бессильны испортить впечатление от прелести лунной ночи над Босфором.

– Сегодня я несколько часов просидела на другом берегу, глядя, как струится вода. Вспоминала, как жила до сегодняшнего дня и мужчин, которых знавала… Казалось, так я буду вести себя всегда. Но я устала от самой себя.

И я спросила – почему же я такая? И одна ли я такая или есть другие люди, не наделенные даром любить? В моей жизни было много мужчин, готовых ради меня на все, но я не любила никого из них. Порой мне казалось, что вот он – мой волшебный принц, но чувство это длилось недолго, и уже очень скоро мне становилось невыносимо рядом с этим человеком, как бы внимателен, ласков и нежен он ни был. Я не вдавалась в пространные объяснения, а говорила все как есть – а они чего только ни пробовали, чтобы снова завоевать меня… Все было впустую. Стоило разлюбленному прикоснуться к моей руке в попытке оправдаться – и меня передергивало от омерзения.

Были и такие, кто грозил покончить с собой – по счастью, угрозами все и ограничивалось. Я никогда не ревновала. На каком-то этапе моей жизни, пройдя грань двадцати лет, я подумала, что больна. Верность была мне чужда органически – я заводила любовников, даже когда была связана с мужчинами, готовыми ради меня на все. Я познакомилась с одним психиатром – или психоаналитиком, сейчас уж не помню – и мы с ним поехали в Париж. Вот он-то и заметил это – впервые – и тут же посыпались рекомендации: тебе нужно обследоваться… полечиться… в организме не хватает какого-то вещества, которое вырабатывают железы… Вместо лечения я вернулась в Амстердам.

Как ты, наверно, догадываешься, мне ничего не стоит обольстить мужчину. Но, добившись своего, я тут же теряю к нему интерес. Отсюда и моя затея с Непалом: я думала, что никогда не вернусь оттуда, а буду стареть, взращивая в душе любовь к Богу – но, признаюсь тебе, я пока только воображаю себе эту любовь… и не вполне уверена, что она во мне есть.

Так или иначе, я не нашла ответа на этот вопрос, не захотела обращаться к врачам, а решила просто исчезнуть из этого мира и посвятить жизнь созерцанию. И – ничему больше.

Потому что жизнь, лишенная любви, ничего не стоит. Что это такое? Бесплодное дерево. Сон без сновидений. Порой. А порой – невозможность уснуть. Это – день за днем ждать, когда солнечный луч скользнет в черную, наглухо закрытую комнату: ты знаешь, что от этого замка есть ключ, но не желаешь отпереть дверь и выйти оттуда.

Голос ее начал подрагивать, словно от подступающих слез. Пауло придвинулся к ней и хотел обнять, но Карла отстранилась.

– Это еще не все. Я всегда умела очень искусно манипулировать людьми и оттого так поверила в себя и в свою исключительность, что говорила себе самой: я безраздельно отдам себе только тому, кто сумеет меня укротить. И такой мне до сих пор не встретился.

Она обернулась к нему, и в глазах у нее вместо так и непролившихся слез блеснули искры.

– Почему ты оказался здесь, в этом сновиденном месте? Потому что я этого захотела. Потому что мне был нужен спутник, и я решила, что ты подходишь на эту роль идеально при всех твоих закидонах – ты танцевал с кришнаитами, притворяясь свободным человеком, ты пошел в Дом Восходящего солнца, чтобы показать свою отвагу, хотя на самом деле это – глупость. Согласился съездить на мельницу – подумать только, на мельницу! – так, будто собирался взглянуть на каналы Марса.

– Ты же настояла.

На самом деле Карла не настаивала, а всего лишь предложила, но, видимо, предложения ее обычно воспринимались как приказания. Она не стала ничего объяснять и продолжала:

– И именно в тот день, когда мы вернулись с мельницы и направились по моим – и только моим делам: покупать билет до Непала – я поняла, что влюблена. Никаких событий не произошло, тот день ничем не отличался от предыдущего, ничего такого не было ни сказано, ни сделано… абсолютно ничего. Но я влюбилась. Хоть и знала, что как и раньше, как всегда, любовь моя будет недолгой – ибо ты совершенно не тот, кто мне нужен.

Я решила подождать, пока само пройдет. Но – не проходило. Более того – когда начались разговоры с Миртой и Райаном, я стала ревновать. Мне приходилось раньше испытывать зависть, ярость, неуверенность – но ревность? В моем мире не было места этому чувству. Мне казалось, что вы должны уделять все внимание мне, такой независимой, такой красивой, такой умной и такой решительной. Так что, я решила, что ревность моя объяснялась не твоим интересом к другой женщине, а тем, что в центре внимания оказалась не я.

Карла сжала его руку.

– А сегодня утро, глядя на реку и вспоминая ту ночь, когда мы плясали вокруг костра, я вдруг поняла, что это – не страсть и не влюбленность. Это любовь. Даже после нашей близости прошлой ночью, когда ты оказался никуда не годным любовником, я продолжаю любить тебя. И когда сидела на берегу пролива, я продолжала любить тебя. Я знаю, что люблю тебя – и что ты меня любишь. И что мы можем провести остаток жизни вместе – будь то в пути, в Непале или в Рио, или на необитаемом острове. Я люблю тебя и нуждаюсь в тебе.

И не спрашивай, зачем я все это говорю. Я никогда никому такого не говорила, и ты знаешь, что говорю я правду. Я люблю тебя и не желаю искать объяснений своему чувству.

Она повернула к нему голову, ожидая, что Пауло поцелует ее. Он и поцеловал – но как-то странно, и сказал, что пора бы уж в Европу, в отель: день сегодня выдался трудный, бурный, с сильными чувствами и потрясениями.

Карле стало страшно.

А Пауло – еще страшней: по правде говоря, он пережил с ней чудесное приключение – там были минуты истинной страсти, минуты, когда он хотел бы вечно быть рядом с ней, но все это уже миновало.

Нет, он не любил ее.

Путешественники завтракали, делясь впечатлениями и строя планы. Карла уже не в первый раз появлялась здесь одна, а когда ее спрашивали о Пауло, говорила, что он хочет использовать каждую секунду, чтобы постичь танцующих дервишей, и потому по утрам встречается с теми, кто учит и наставляет его.

«Памятники старины, мечети и прочие чудеса Стамбула могут подождать, – сказал он мне. – Никуда не денутся. А вот то, чему я учусь, может со дня на день сгинуть без следа».

Попутчики приняли это к сведению. В конце концов, насколько они знали, Пауло и Карла не были близки, хоть и делили один номер на двоих.

Когда вернулись из Азии, после ужина у них был поистине волшебный секс, и удовлетворенная Карла – вся в обильной испарине – была готова на все ради этого мужчины. Вот только говорил он с ней все реже и меньше.

Она не решалась задать хрестоматийный вопрос «ты меня любишь?», просто потому, что не сомневалась в этом. Ей хотелось теперь отрешиться хоть немного от своего себялюбия и отпустить его туда, где он встречался с этим французом и изучал суфизм – потому что это была единственная в своем роде возможность. Юноша, похожий на Распутина, пригласил ее в музей Топкапи, но она отказалась. Райан и Мирта звали ее с собой на рынок – они так увлеклись достопримечательностями, что чуть было не забыли о главном: как живут здесь люди? Что они едят? Что покупают? И Карла согласилась. Договорились, что пойдут завтра.