Приехали в клинику. В приемном отделении, у стойки регистрации их ждала Мари. Она уже знала, что если бы отцу вовремя не оказали помощь, его не было бы сейчас в живых, но что такое случается крайне редко. Больного повезли в палату – не общую, а отдельную, потому что Мари уже успела сообщить номер страховки.

Жака переодели в больничную пижаму: Мари второпях забыла привезти домашнюю. Появившийся врач посчитал пульс – нормальный, а вот давление оказалось немного повышенным, но он объяснил это стрессом, пережитым за последние двадцать минут. Попросил Мари не засиживаться у пациента, тем более, что завтра он уже будет дома.

Дочь придвинула стул к кровати, взяла Жака за руки, а тот неожиданно расплакался. Сначала по щекам у него потекли слезы, но потом все тело его стало сотрясаться от неудержимых рыданий, становившихся все сильней, и он даже не пытался справиться с собой, понимая, что это – необходимая разрядка. Он плакал, а Мари ласково похлопывала его по рукам: она впервые видела отца в слезах и потому была слегка напугана, хотя и испытывала облегчение от того, что все, кажется, обошлось.

Неизвестно, как долго это продолжалось. Постепенно рыдания стали стихать, а Жак – успокаиваться, как будто пролитые слезы избавили его от тяжкого бремени. Мари подумала, что теперь ему надо поспать и хотела осторожно высвободить руку, но Жак удержал ее:

– Не уходи. Мне нужно кое-что рассказать тебе.

Она, как бывало в детстве, когда слушала сказки, положила голову ему на колени. Он погладил ее по волосам.

– Ты знаешь, что уже совсем здоров и завтра сможешь пойти на службу?

Да. Он знал это. Пойдет на службу – но не к себе в офис, а в штаб-квартиру компании. Нынешний глава ее, с которым они когда-то начинали вместе, дал знать, что желает видеть его.

– Я хочу сказать тебе вот что: я умер на несколько мгновений, или минут, или навсегда – ощущение времени были потеряны, потому что все происходило страшно медленно. И вот в какой-то миг меня будто обволокла, окутала энергия любви, какой я никогда прежде не чувствовал. Я словно бы оказался…

Голос его дрогнул, как бывает, когда человек борется с подступающими рыданиями. Жак справился с собой и продолжал:

– …оказался в присутствии Божества. А ты ведь знаешь – я никогда в жизни ни во что не верил. Ни во что и ни в кого. И в католическую школу отдал тебя лишь потому, что она была близко от дома и там прекрасно учили. Умирая от скуки, я ходил к мессе, и это наполняло душу твоей мамы гордостью, а твои соученики и их родители видели во мне своего. Но на самом деле я шел на жертву ради тебя.

Он продолжал гладить ее по голове – никогда раньше ему не доводилось спросить дочь, верит ли она в бога. Судя по всему, Мари уже давно не была истовой католичкой, потому что всегда одевалась крайне экстравагантно, водилась с косматыми юнцами, слушала музыку, совсем непохожую на песни Далиды или Эдит Пиаф.

– Я всегда все умел планировать наперед и выполнять все намеченное в срок. В скором времени я собирался на пенсию – и ее хватило бы, чтобы жить в свое удовольствие. Однако планы мои изменились в те мгновенья, минуты или годы, когда Бог держал меня за руку. И когда я вернулся в ресторан, и лежал там распростертый на полу и видел над собой встревоженное лицо хозяина, пытавшегося казаться спокойным, я понял, что никогда больше не стану жить прежней жизнью…

– Но ведь ты любишь свою работу.

– Любил настолько, что сумел стать в своем деле лучшим. А вот теперь собираюсь завтра же уволиться, сохранив об этом самые отрадные воспоминания. И хочу тебя попросить об одном одолжении…

– Сделаю все, что хочешь… Ты всегда был отцом, который учит не столько наставлениями, сколько личным примером.

– О том и речь… Я учил тебя много лет, а теперь хочу, чтобы ты меня поучила. Хочу, чтобы мы вместе отправились странствовать по свету, хочу увидеть такое, чего никогда прежде не видел, всмотреться повнимательней в ночную тьму и в утренний свет. Возьми отпуск и поедем со мной. Попроси своего парня – пусть проявит понимание, запасется терпением – и поедем.

Потому что я должен омыть и тело свое, и душу в водах неведомых рек, выпить то, чего еще никогда не пробовал, поглядеть на горы, которые видел только по телевизору, дать проявиться той любви, что испытал сегодня, пусть хоть на минуту в год. Хочу, чтобы ты провела меня в свой мир. Я не буду тебе обузой и докучать не стану, и когда ты сочтешь, что мне надо уйти – уйду. А когда решишь, что могу вернуться – вернусь, и мы еще поездим вместе. Повторяю – я хочу, чтобы ты вела меня.

Мари сидела неподвижно. Ее отец не только вернулся в мир живых, но и отыскал дверь или окно в ее собственный мир – тот, который она никогда не осмеливалась разделить с ним.

Оба они жаждали Бесконечного. И утолить эту жажду было просто – всего лишь дать ему проявиться. И для этого не требовалось ничего, кроме сердца и веры, дающей силу, которая проникает всюду и несет с собой то, что алхимики называют Anima Mundi – Мировой Дух.

Жак остановился перед рынком, в ворота которого заходило больше женщин, чем мужчин, больше детей, чем взрослых, больше женских головных платков, чем мужских усов. До него доносился сильный запах – букет различных ароматов, которые смешались в один, возносились к небесам и возвращались на землю, принося вместе с дождем благословение и радугу.

Когда они встретились в номере, чтобы переодеться в выстиранное накануне и пойти ужинать, голос Карлы прозвучал на удивление нежно.

– Где же ты шатался весь день?

Она никогда прежде не спрашивала об этом: по мнению Пауло, такие вопросы его мать могла бы задавать отцу или давние партнеры – друг другу. Ему не хотелось отвечать, а Карла не стала допытываться.

– Наверно, искал меня на рынке, – со смехом сказала она.

– Сначала пошел следом, но потом передумал и вернулся туда, где был прежде.

– У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться – мы будем ужинать в Азии.

Нетрудно было догадаться, что она имеет в виду – перейти мост между двумя континентами. Но «Волшебный автобус» и так скоро совершит этот переезд, так к чему же торопить события?

– К чему? К тому, что когда-нибудь смогу рассказать такое, во что никто не поверит! Я выпила кофе в Европе и через двадцать минут входила в ресторан в Азии, с намерением съесть все, что там есть хорошего.

Идея и впрямь была неплоха. Пауло тоже мог бы когда-нибудь удивить приятелей. И они не поверят, и решат, что мозги у него вконец рассохлись от наркотиков – но какая разница?! Можно сказать, что он и в самом деле принял наркотик, который постепенно начал оказывать действие: это произошло днем, когда в пустом Культурном центре, где стены выкрашены в зеленый цвет, он снова встретил обитавшего там человека.

Карла, наверно, купила на рынке какую-то косметику, потому что вышла из ванной подведя глаза и брови, чего раньше никогда не делала. Новым для Пауло было и то, что она постоянно улыбалась. Сам он подумал, не побриться ли – обычно он носил небольшую остроконечную бородку, скрывавшую его чересчур выпирающий подбородок, а щетину снимал регулярно, при первой возможности, иначе его мучили ужасные воспоминания о днях, проведенных в тюрьме. Однако он не сообразил купить лезвия, а последнее он выбросил еще до того, как они въехали на территорию Югославии. Делать было нечего: он натянул купленный в Боливии свитер, надел джинсовую куртку с заклепками в виде звезд – и они вышли из номера.

Никого из своих спутников они в холле отеля не встретили, если не считать водителя, читавшего газету. Они спросили, как им перейти мост, ведущий в Азию. Шофер улыбнулся:

– Я так и знал. Когда я впервые попал сюда, сделал то же самое.

И объяснил, где сесть на автобус («не вздумайте идти пешком!») посетовав, что забыл название чудесного ресторана на другом берегу Босфора, где как-то раз обедал.

– Ну, что там слышно в мире? – спросила Карла, кивнув на газету.

Водитель тоже несколько удивился, увидев, что на губах у нее – не только помада, но и улыбка. Что-то явно изменилось.

– Стало немного потише. Для палестинцев, которые – как тут пишут – составляют большинство в стране и готовили государственный переворот, этот месяц навсегда останется «Черным Сентябрем». Так они его называют. За исключением этого, все нормально. Впрочем, я звонил в компанию, и они предложили нам, не трогаясь с места, дождаться дальнейших инструкций.

– Ну и прекрасно, мы никуда не спешим. Нам предстоит открыть для себя Стамбул – а это целый неведомый мир.

– Вам надо посмотреть Анатолию.

– Все в свое время.

По пути к остановке автобуса Пауло заметил, что Карла держит его за руку, будто они в самом деле пара, хотя это вовсе не так. Они болтали на общие темы, радовались, что на небе сияет полная луна, и нет ни ветра, ни дождя – словом, идеальные условия для задуманного ужина.

– Я угощаю! – заявила она. – И мне ужасно хочется выпить!

Автобус въехал на мост, и они в почтительном молчании, словно совершая религиозное таинство, двинулись через Босфор. Выскочили на первой же остановке, пошли вдоль кромки Азии, где стояли пять или шесть ресторанчиков с пластиковыми скатертями на столиках. Они зашли в первый же. И стали созерцать расстилавшуюся перед ними панораму города, где памятники, в отличие от Европы, не были подсвечены – эту задачу взяла на себя луна, заливавшая их волшебным сиянием.

Появившийся официант приготовился принять заказ. Они ответили, что хотят попробовать местную кухню и полагаются на его вкус. Официант явно не привык к такому:

– Но я должен знать, что вы хотите… Здесь обычно все знают, чего хотят.

– Хотим самого лучшего. Такой ответ вас устроит?

Устроил, разумеется. И официант перестал возражать и принял как факт, что пара иностранцев доверяют его выбору. Что, конечно, налагает на него большую ответственность, но и льстит его самолюбию.

– А что будете пить?

– Самое лучшее местное вино. Только не европейское – мы ведь в Азии.

Впервые в жизни они ужинали вдвоем и впервые – в Азии.

– К сожалению, мы не подаем спиртное. Ислам запрещает.

– Но ведь Турция – светская страна?

– Наш хозяин – человек верующий.

Они могли бы пойти в заведение в двух кварталах отсюда и получить там искомое. Но зато потеряли бы этот волшебный вид на Стамбул в лунном свете. Карла спросила себя – сможет ли она сказать все, что хочет, не выпив ни капли. Для Пауло вопрос бы ясен – без вина, так без вина.

Покуда официант ставил в центр стола красную свечу в металлическом стаканчике и зажигал ее, Карла и Пауло хранили молчание, будто впитывая окружающую красоту и хмелея от нее.

– Ну, давай поговорим… Ты сказал, что пошел к рынку, чтобы встретить меня, но тут же передумал. И слава богу, потому что на рынке я не была. Завтра мы пойдем туда вместе.

Карла сегодня была совсем не такая, как всегда, до странности размягченная и нежная. Что с ней? Кого-нибудь встретила и теперь ей не терпится поделиться?

– Начни ты. Ты сказал, что пойдешь искать место, где проводится какая-то религиозная церемония. Нашел?

– Нашел. Хоть и не вполне то, что искал.

– Я знал, что ты вернешься, – сказал безымянный человек, снова увидев перед собой юношу, одетого ярко и пестро. – Думаю, ты получил сильное впечатление, потому что само это место заряжено энергией танцующих дервишей. Впрочем, замечу кстати, любое место на Земле отмечено присутствием Бога: оно ощущается и в насекомых, и в любой песчинке – словом, везде…

– Я хочу изучать суфизм. Мне нужен наставник.

– Тогда ищи Истину. Постарайся все время быть на ее стороне, даже если она будет причинять тебе боль, каменно молчать или говорить не то, что ты хочешь услышать. Это и есть суфизм. Все прочее – не более чем священные обряды, призванные лишь усилить состояние экстаза, а тебе, чтобы выполнять их, придется принять ислам, чего я тебе искренне делать не советую – потому что нельзя становиться приверженцем религии только ради каких-то ритуалов.

– Но ведь кто-то же должен вести меня по дороге истины.

– Это не суфизм. Тысячи книг были написаны о дороге истины и ни одна не объясняет точно, что это такое. Во имя Истины род человеческий совершил самые гнусные свои преступления. Одни люди сжигали других заживо, разрушали до основания целые цивилизации… Тех, кто грешил плотью, изгоняли… Тех, кто искал свой путь, оттесняли на обочину. Одного из них во имя «истины» распяли на кресте. Но перед смертью он успел дать великое определение Истины. Нет, это не то, что в наших глазах непреложно. И не то, что открывает нашим глазам глубины бытия. И не то, что делает нас лучше прочих. И не то, что держит нас в темнице предрассудков. «Истина – это то, что делает нас свободными. Познайте Истину, и она дарует вам свободу», сказал Иисус. Он помолчал и продолжил:

– Суфизм – это не более чем средство сделать тебя зорче, встряхнуть и обновить твой разум и душу, дать понять, что словами нельзя описать абсолют и бесконечность.

Принесли заказ. Карла точно знала все, что скажет Пауло, как знала и то, что, когда придет ее черед говорить, ее слова будут ответом на его.

– Поедим молча? – спросила она.

И вновь Пауло удивился ее нежной сдержанности – прежде она бы поставила в конце этой фразы восклицательный знак.

Да, они не разговаривали за ужином. Ели, поглядывая то на небо, откуда над водами Босфора сияла полная луна, то на лицо сотрапезника, озаренное свечой. И сердца их взрывались, как бывает, когда двое посторонних друг другу внезапно встречаются и, перейдя в другое измерение, оказываются не порознь, а – вместе. Чем больше позволяем мы себе принимать от мира, тем больше и получаем – будь то любовь или ненависть.

Но в эти минуты не было ни того, ни другого. Не было ни внезапного озарения, не чтилась никакая традиция, позабылись и священные тексты, и логика, и философия. Исчезло все.

Они были в пустоте – и она, вопреки своей природе, заполняла все.