Сколько дел! Торопливо сменяются лица, заботы, настроения. И первое дело — новое назначение.

Все начальство, с каким пришлось встретиться и говорить при вступлении на должность заведующей, было благосклонно к Ольге Николаевне. Все обходились с ней даже с таким видом, будто они за нее ратовали и победа у нее с ними общая. Быть может, как всегда бывает, с чьими-то планами это и не вязалось, но на поверхности не было заметно.

В руки шло самое необходимое. Ей выделили методистов ЛФК (лечебной физкультуры) и лечащего врача, разрешили устроить электрофизиологическую лабораторию — базу научных исследований, дали штатные единицы научного сотрудника и лаборанта. Слыша все это, хотелось сделать что-то непозволительное, смешное, девчоночье.

Она обошла свои комнаты — здесь будет то, здесь другое, там третье. Ничего, просторно. Раньше это был чей-то особняк, не слишком богатый, одноэтажный, но приятный, со скромными лепными украшениями по зеленому фасаду — они и сейчас сохранились. Что-то осталось от сада или парка…

Она позвонила матери.

— Татьяна Федоровна, как сегодняшнее здоровье?

— Ползаю.

— Ноги, ноги!

— По-моему, совсем хорошо. В меру моего возраста.

— Новость такая: будет лаборатория. Мне нужны твои ноги и здоровье. Тогда я возьму тебя сотрудником, чтобы ты не разленилась на пенсии.

— А как посмотрит начальство?

— «Берите, кого хотите, хоть дедушку».

— Что-то ты, дочь моя, как на дрожжах поднимаешься. Справишься ли со всеми делами? И прежние больные, и консультации, и заведование. А как у тебя с болгаркой?

— Потом, мама, потом. Пока!

Полученное назначение постепенно укладывалось в голове, и первые заботы располагались по полочкам. Ольге Николаевне не рисовалось ничего грандиозного. Это скромное назначение. Но — благо. У нее уже есть имя, есть работа на улице Машкова, она консультирует у Альберта Семеновича на улице Забелина, но никогда у нее не было под рукой исследовательской лаборатории. Все, что она сделала до сих пор, — дело рядового врача в обычной больнице, только ее больные многим специалистам казались неизлечимыми — она же доказала обратное. Ее метод подтверждался экспериментами матери на животных — половину опубликованной монографии заняли эти опыты. Теперь Татьяна Федоровна продолжит физиологические исследования на человеке, начатые еще на Машкова, — все двинется вперед быстрее.

Здесь, в особнячке на улице Баумана, завтрашний день представлялся незамутненным, ясным. И если верить фантазиям, в самом здании, в его непритязательности, некрикливости было некое обещание удачи.

Только легкая тучка на улице Машкова как будто требовала пристального внимания.

Тучка вспомнилась раза два, пока в особнячке на Бауманской говорились необязательные комплименты. Потом один молодой представитель комиссии за какие-нибудь полчаса общения с Ольгой Николаевной незаметно превратился из солидного увальня в сдержанно-галантного кавалера. Он стал очень внимателен и на Машкова предложил подвезти на своей машине. Ольга Николаевна охотно согласилась и даже немного пококетничала в дороге, но к концу короткого пути замолчала.

Больница встретила ее без вчерашней суеты и хлопот, но это было тоже неладно, ибо никто не спешил с переделками, и взглянуть было не на что. Застылость перемен…

«Сделал дело, — казалось, говорили голые и уже обшарпанные стены, — гуляй смело». В конце коридора сидела на полу какая-то тень. Ольга Николаевна подошла ближе и нашарила выключатель. Ну конечно — один из строителей дремал, привалясь к стене. Когда вспыхнул свет, он резко всхрапнул, не открывая глаз.

Ольга Николаевна вошла в пустую палату, бывшую женскую, и уселась в белом халате на перевернутое ведро.

Хотелось подумать. Но ее окликнул мужской голос.

— Вижу, — проворковал знакомый басок, — осматриваете и думаете…

Она повернулась при слове «думаете». Позади стоял главный врач больницы Иван Иванович Вялов.

— …и думаете: наконец-то!.. Здравствуйте, главная хозяйка переворота. Давно мы с вами мечтали, однако скоро только сказка сказывается, не скоро дело делается. Как видите.

— Вижу, как делается!

— Да это же перерыв на обед, что с них возьмешь?.. А вы? Вы уже пообедали? Нет, конечно, все некогда? — Вялов улыбался тугими, чуть блещущими губами. Пятидесятилетний мужчина в расцвете сил, прекрасного роста, немного, правда, расплывшийся. Ольга Николаевна всегда избегала смотреть на его руки, которые про себя называла «дебелыми». Но импозантен.

— Вы, я слышал, сегодня принимали новое дело. Вас можно поздравить? Я никогда в вас не сомневался. Но нас ведь вы не покинете, надеюсь?

— Что? Устроили неожиданный кавардак в мое отсутствие — и еще надо мной издеваетесь? Хотя бы звонок! Хотя бы предупредили за день, чтобы я в министерстве… — Ольга Николаевна так разъярилась, что оборвала себя, боясь кончить криком. Иван Иванович смотрел на нее и, казалось, продолжал благодушествовать.

— Что решает день? Милая Ольга Николаевна, красавица вы наша, у строителей свои планы. Это народ непознаваемый. У них такой тайный, подземный ход раздумий… Их можно ждать годами, но вдруг нагрянут, как волки, тогда хватай их немедленно, а то в лес убегут… И что вам кажется странным? Поговорим об «издевательстве». Мы вас так ценим! Пройдемте, поговорим обо всем. У меня кофеек в кабинете.

— Нет, надо к больным.

— Вам всего не объять. Там сейчас методисты. Сегодня Людмила Ивановна вышла из отпуска.

И покраснел почему-то.

Что ж, оттого, что покраснел, смягчилась. И пошла с ним пить кофе.

В сущности, он добр, но так — по-житейски, по-будничному. Чтобы быть твердым, заставлял себя сначала рассердиться. Иногда хитрил (какой руководитель не хитрит?), но до чего тяжеловесно! Весь оказывался на виду и оттого краснел. Значит, и сейчас что-то скрывает?.. За десять лет работы Ольга Николаевна к нему привыкла, считала скучноватым, никогда не хватавшим звезд с неба, не слишком надежным в обещаниях, но каким-то домашним, удобным. Очень спокоен и не мешает.

Стычек с ним почти не бывало, за исключением случая двухлетней давности, когда он отправил Татьяну Федоровну на пенсию. Тогда он проявил редкостное упрямство, стоял скалой, твердил о частых болезнях Татьяны Федоровны, о том, что, поскольку флигель снесли, придется из-за тесноты в самом зачатке прервать ее исследования. Если она здесь останется без научной работы, то будет неудовлетворена. Быть может, она найдет удовлетворение в отдыхе? У старости свои блага…

И ведь выстоял, вытеснил. И не позволял Ольге Николаевне кричать на него, хотя обычно любил говорить: «Такой даме, как вы, я бы все позволил».

Сейчас Иван Иванович тоже коснулся «такой дамы». Он посочувствовал утомленному виду Воронцовой и сказал, что для каждого человека благотворны перемены в судьбе, особенно личной, «а для такой дамы, как вы, я предписал бы их особо».

«Перемены в личной судьбе? Словно подсказывает: берите, мол, пример с меня. Ах да, знаю! — Она выругалась в уме. — Развелся с женой, бросил дочку, собрался жениться на какой-то молоденькой, то ли студентке, то ли… И вид именно как у молодящегося жениха».

Тут вот что припомнилось. Два года назад, столкнувшись со «скалой» в характере Вялова, Воронцова заметила и другую перемену: Иван Иванович расцвел телесно, стал плотнее и крепче на вид, в пожатии его рука перестала быть вечно вялой. Еще очень переменился взгляд: посветлел и, пожалуй, подурнел, отчего Ольга Николаевна в разговорах с матерью прозвала его «мужиком с дурным глазом».

Теперь, значит, жених?