- Да так, пришлось,-Она усмехнулась и остановилась отдышаться.- Когда-то переболела, да по глупости не вылечилась, а теперь еду подышать соснами, сопками, попить вкусной воды… И вообще…- сказала она, заглядывая вперёд - в новую жизнь.

Алёша понимающе кивнул.

Стало видно, как через всё небо, что-то отыскивая, бежит спутник.

- А вы по работе кто? - спросил Алёша, забирая у неё чемодан.

- Учительница! - сказала она и улыбнулась,-Больная учительница!

- Вот здорово-то! - крикнул Ломоносов.

- Что здорово? Что больная учительница?

- Да нет! Здорово, что учительница! А по какому? - сразу же поинтересовался Алёша.

- По литературе и по языку.

- А историю и иностранный можете? - спросил он неожиданно для себя самого.

Она посмотрела на него с каким-то новым любопытством, словно что-то узнавая, и сказала:

- Если постараться - смогу,-И вдруг, сдвинув брови, будто убеждая себя, прочитала:

Слышал такие стихи?

- Слышал! - сказал Алёша, ошарашенный всем, а главное, тем, что к ним в санаторий, в посёлок, шла такая учительница. Вот бы к ним в школу!

Начавшие белеть сопки то подступали к дороге, и тогда звёзды смотрели на землю прямо с них, то отступали, и звёзды отдалялись в глубь неба и там начинали далёкую от всего земного таинственную неразгаданную игру… Потом вышел месяц - и всё вокруг озолотилось. Вдали, справа, мелькнули, покачиваясь, огни фар. Там шли бронетранспортёры, наверное с учения…

Алёша вздохнул и сказал:

- А давайте к нам в школу! У нас учителя по истории нет, по языку нет. Не приехали. Во как нужны! Нам и новую школу ставить будут! И вам бы в самый раз!

- Так мне же сперва лечиться,-сказала она.

- А и лечиться и учить! - распорядился Ломоносов.-

Я бы вас самой короткой дорогой до школы водил! Для дыхания - самое то!

Он вспомнил свою тропинку: месяц-полтора как пробил, а сейчас, поди, вся в серебре!

- А если некогда ходить,-сказал он уверенно,-так договорились бы с начальником заставы, с Щербаковым, возили бы мигом! Он знаете какой хороший!

- А точно, хороший? - полюбопытствовала она.

- Ого! - сказал Алёша и сразу выдал:-Да у нас все хорошие! И Капуста и Иван Кузьмич.

- И Капуста Ивановна? - с каким-то особым интересом и улыбкой спросила Алёшина спутница.

- А лучше Варвары Ивановны и не придумать! - вырвалось у Алёши.

И, вдруг остановись, он спросил:

- А как вас зовут?

- Татьяна!

Ломоносов помолчал, подумал: «Татьяна-то хорошо, но ведь учительницу просто в лицо эдак называть не станешь…» И уж сразу, наперёд, доспросил:

- А по отчеству?

Она всё поняла и рассмеялась:

- Игнатьевна! Татьяна Игнатьевна я. - И засмеялась уже потому, что ещё до места не дошла, а обрела по дороге хорошего друга. Ну что ж, друзья всегда находятся в пути!

- Ну вот и уговорил! - сказал весело Алёша, подумав, что не такой уж зряшной оказалась его поездка.

- Ну это ещё как сказать! - в тон ему ответила Татьяна Игнатьевна.

Алёша что-то прикинул в уме и вывел по-своему, убеждённо:

- Ну, если не уговорил, то уж не Варвара Ивановна, так Щербаков обязательно уговорит!

- Ну, если уговорит, тогда хорошо! - согласилась она и пошла ещё веселей.

А Алёша, назвав Щербакова, вдруг почувствовал, как хочется ему в уже родное, пахнущее и сапогами, и ружейным маслом тепло заставы - к Прыгунову, к Майорову. И чего Майоров в учителя не идёт! Тогда бы хоть век учись!

На какую-то минуту в спину ударило морозной пылью и посвистом ветра. Татьяна Игнатьевна прислушалась, а Алёша резко обернулся. Но никого не было.

Они прошли ещё час, и, раскрасневшись, Алёша успел выложить всё и про ребят, и про то, как пропал и нашёлся Удар, и как проучили пьянчужек. Он хотел было, но не стал пока говорить про Майорова и Прыгунова: во-первых, застава, во-вторых, всё выложишь - потом узнавать нечего. Рассказал о Котельникове, вспомнил о Поросюше - и поискал в небе самое яркое созвездие.

Но тут неожиданно сзади вырвались лучи фар, бросили на дорогу их выросшие тени, и рядом - вот уж как вкопанный! - стал «газик».

Дверца открылась, и из неё выглянула голова старшины Полтавского.

- Вот это да! Видели? - сказал старшина. - Его всё село разыскивало, на заставе тревога: Ломоносов пропал! Тигр слопал! Мать без ума. А он - на тебе! Ночные прогулрчки разводит.

И вдруг, покосившись на женщину, перешёл на полушёпот:

- А это?

Ломоносов, наклонясь поближе, прошептал что-то ему почти на ухо, и Полтавский, посмотрев со стороны, спросил:

- А точно?

- Точно! - сказал Ломоносов и заверил: - Вот увидите!

И, выпрыгнув из машины, Полтавский, пропуская учительницу на своё место, сказал:

- Татьяна Игнатьевна, вы -сюда, а мы с Ломоносовым к Пузырёву.

В машине пахло дратвой, сапожным варом и кожей.

Ломоносов забрался к обнимавшему заставский телевизор Пузырёву и всё понял.

Лучший в отряде сапожник рядовой Пузырёв был на весь отряд единственным рядовым, за которым высылали машину, как за полковником. Из-за него спорили, за него воевали.

Теперь Полтавский отвоевал его у соседней заставы и был очень рад, потому что подступала зима, валенок для подшивки на заставе собралась гора, а валенки, понятно, зимой нужны и на левом и на правом фланге.

Пузырёв смотрел то по сторонам, то под ноги, где лежал подстреленный Полтавским часа два назад кабан, и думал, что обеды будут на этой заставе что надо.

- Здоровый! - сказал Ломоносов, потрогав кабана ногой.

- Пудов на девять! - сказал Полтавский и уточнил: - Сам бросился на машину! Прямо из камышей.

Водитель молчал. Пузырёв тоже.

- Ну ничего, котлеты будут, Волков сделает! - сказал Полтавский и наклонился к Татьяне Игнатьевне: - Так что приходите с ребятами. Угостим!

Настроение у старшины было хорошее: все валенки к зиме, считай, подшиты; телевизор исправен, так что заставе мировое первенство по хоккею и катанию обеспечены; щи и котлеты - есть. А прочее - в порядке. Буран - на посту. Дозоры - в дозоре… Он посмотрел вдаль. Всё в порядке.

Они вырулили к перекрёстку и собирались поворачивать к санаторию, но тут в светящемся воздухе у крайнего совхозного дома увидели толпу, услышали причитания, и Полтавский кивнул водителю:

- А ну-ка, давай!

…Толпа стояла во дворе почтальона Свечкина, и оттуда доносился его голос:

- Говорил я, давай продадим, так нет!

- Ты смотри, как он её - прямо по горлу! - сказал комбайнер Поросюша, прибежавший вместе с братом на крик старухи Свечкиной.

Полтавский, а за ним Ломоносов и Пузырёв пробились сквозь толпу.

У сарая на боку лежала чёрная в белых пятнах свечкин-ская корова.

- Как он, леший, успел, откуда взялся?! Только вывела она доить, зашла на минуту в дом, заговорилась, а он - на тебе! И не слышно. Стали выходить, а он раз - и через забор, в кусты и вон туда, на сопку! - жаловался Свечкин.

- Лады, что на сопку, а не на хозяев! - утешал боцман Поросюша.- В Индии бывало наоборот.

- А у нас тигр на людей не бросается,-сказал оказавшийся здесь вместе с отцом Витя Мышойкин.

- Вот тебе и не трогай тигра! - вздохнул горестно Свечкин.

- А что? Их всего-то сотни полторы осталось. Молодой, а кормиться надо,- сказал появившийся рядом ещё заспанный пастух.

- А отчего же нашей Манькой-то? - закричала на Него Свечкина, - Вон у тебя целое стадо!

- Ну да, молодой - да не дурак! Станет он при таком пастухе совхозную лопать, - сказал Алёша.

Пастух живо заторопился, старуха запричитала, а рядом раздался весёлый крик:

- А Алёшка-то живой! - Это закричал Мышойкин и бросился к товарищу.-Ты живой! А Иван Антоныч тебе уже оркестр заказывал. Мы с Прыгуновым все сопки облазили…

Но, заметив рядом Ивана Кузьмича, Алёша подошёл к учителю, который уже начал осуждающе качать головой, по-казал в сторону машины, где стояла ошеломлённая таким обилием событий Татьяна Игнатьевна, и быстро, убеждающе заговорил.

Иван Кузьмич слушал сначала с недоверием, потом с удивлением и, наконец, уже к удивлению Ломоносова, спросил:

- Так там -Татьяна Игнатьевна? - и, качнув головой: «Ну Ломоносов, ну Ломоносов!» - почти побежал к машине.

Воскресный день у Алёши не прошёл - пролетел! Как фазан! Так и вспыхнул золотым огнём! Живо и с пламечком. Может быть, оттого, что с самого утра играла морозцем протоптанная им тропа и сопки в ярких кленовых перьях так и горели жарким осенним цветом - золотым, лиловым, огненно-алым.

Может быть, ещё и оттого, что по этому радостному пожару где-то бродил красивый и опасный зверь.

Но прежде всего, от чуда, которое он привёз. Потому что Варвара Ивановна как увидела Татьяну Игнатьевну, так и сказала: «Ну чудо, чудо!» - и засмеялась от радости.

Её-то, давнюю подругу, походницу и затейницу, и ждала Варвара Ивановна с тех пор, как приехала. К ней заезжала, на неё ребятам намекала, хотя и сомневалась, получится ли. А вот и получилось: не усидела, выбралась - и лечиться, и детей учить. Сейчас нужно, а в новой школе тем более. Только бы понравилось!

Вот и водил Алёша Татьяну Игнатьевну с Варварой Ивановной по самым красивым местам. По распадкам, ручейкам, сопкам. Чтобы понравилось!

На Зинкиной заставе были. На школьном участке огромные, в две ладони, следы осмотрели. С пастуховской скалы, уже всем классом, самые дальние дали оглядывали и место для новой школы присматривали. К Мите но дороге зашли, полученной им за работу картошки с грибами отведали, да заодно про Алёшину маму добрых слов наслушались - договорилась в санатории, приходила, помочь обещала… А у санатория на самом ягодном холме встретили Котельникова, ещё без орденов, но, как всегда, с рябинкой на плече. Вместе с ним посадили последнее в этом году дерево в его памятной солдатской роще.

Так и летел Алёшин день, пока не добрался Алёша, уже один, до заставы, чтобы встретиться с вожатыми, потому что была у Ломоносова мысль. Но вожатых не было. На заставе стояла строгая тишина. Кто-то чистил оружие. Дежурный вслушивался в наушники, следил за сигнализацией. И на установке всё налаживал прожектор Ибрагимов.

А там уже закатилось солнышко и зажглись всеми звёздами жаркие осенние созвездия.

Но и понедельник вышел неплохой. С утра Ломоносов удивился. Вот уж удивился!

Витька Мышойкин, чудак, спросил:

- Лёха, а ты задачи успел сделать? А то на, запиши!

Вот чудак-то! Задачи он ещё до поезда в уме перерешал.

А записал сразу, как приехал. Получать двойки ему больше не к чему!

Потом была математика - с микрокалькулятором. На русском- диктант. На переменах разговоры про тайгу, про ломоносовскую поездку, про Татьяну Игнатьевну.

А к концу занятий пришла она сама, дала на пробу первый урок английского! Так и предупредила: «Попробуем». Только взяла привезённый Варварой Ивановной новенький учебник, сказала:

- Учебник учебником. Но давайте отправимся в маленькое путешествие и представим, что мы потерпели крушение, а прибило нас к острову, где говорят только на английском. И нам с вами, чтобы объясниться…

- Надо учиться говорить! - сказал Мышойкин.

- А меня с собой возьмёте? - озорно спросила подсевшая к Мите Варвара Ивановна.

Татьяна Игнатьевна спросила ребят:

- Возьмём?

На дружное согласие кивнула стриженной под мальчишку головой: «Решено», и в глазах у неё появились и дальние земли, и острова… И она начала произносить слова, полные самого доброго дружелюбия.

Вот какие это были дни!

В этой, тигровой, да другой суматохе заезжали в санаторий и в посёлок милицонеры, спрашивали, не появлялся ли кто чужой, посторонний. Мужчина. Но таковых не было. Шабашников проводили, другие не заглядывали. Правда, Алёша вспомнил вагон, щёлку в дверях - пограничное чувство тревоги его всё не оставляло. Но здесь чужих не было.

А вот мысль была.

У Ломоносова была мысль, из-за которой теперь под вечер все сидели в школе, судили-рядили, и за последней партой вместе с Варварой Ивановной возле ребят - Татьяна Игнатьевна. Она слушала, думала, и в глазах у неё было столько интереса ко всему, делавшемуся рядом, столько живости и желания жить этой новой жизнью, что с нею загорались и ребята, и Варвара Ивановна - словно бы по-новому открывали всё, что было вокруг. И Иван Кузьмич, что-то считавший у стола на микрокалькуляторе, то и дело, вскидывая голову, с любопытством вглядывался в гостью.

После уроков Алёша вспомнил, как ехал в одном поезде с ребятами, которые всем отрядом отправились на финал «Зарницы» в Океанск, предположил, что, может, и в Артек попадут отрядом, а под конец сказал:

- Вот и нам бы так!

- В Артек? - улыбнулся Витя.

- А что, и в Артек бы ничего,-согласился Алёша, однако уточнил: - Я не про это. А про то, чтобы отрядом.

- В «Зарнице»? - спросила Зина.

- Ну, у них «Зарница», а у нас «Граница»,- нашёлся Алёша.

- Нас на отряд мало,-сказал Витя.

- А не в «много» дело. Только бы всё было хорошо. И дело, и игра. И чтоб каждую осень был финал, на сопке, в день Пастухова. А? - Алёша посмотрел на ребят.

- А что ж, хорошо,-включилась в разговор Варвара Ивановна.

- А форма? - спросил Витя.

- И не в форме дело,-сказал Алёша.-А если форму, так что - не достанем? - Он остановился, посмотрел на того же Митю и спросил: - У Мити картошку ели?

- Ели! - весело ответили все.

- Вкусна? Вкусна! А ведь он её в совхозе заработал!

Митя смущённо свёл брови, но ему приятно было услышать от Алёши похвалу.

- А мы отрядом что, не сможем? И на огороде, и в поле! Да мы и коровник бы накрыли сами!

- Ну уж это ты перебрал,-улыбнулся, отрываясь от прибора, Иван Кузьмич.

Алёша посмотрел на него, согласился: