А уж когда едешь на поезде, под перестук колёс, так и вовсе здорово! Обгоняют друг друга бегущие поля, меняются на глазах сопки, мешаются со звёздами искры, летят! И всё-то летит, летит и не улетает! И всё-то впереди, впереди.
И древние созвездия, и ближние огни, и знакомые заставы летят с тобой, и говорят, и пророчат своим бесконечным светом: всё впереди, Ломоносов, всё сладится, всё сбудется! Жить-то ой как сладко, ой хорошо!
Алёша сидел на подножке товарного вагона, радовался вечернему бегущему простору, но, хоть ехал-то недалеко, за какую-нибудь сотню километров, сердце чего-то щемило, и он вспоминал, что такое с ним уже когда-то было - давно-давно!
В первый раз они вместе с отцом стояли тогда на борту старенького карбаса, а мама оставалась на берегу и смотрела на них с гордостью и с печалью. И от этого у Алёши наворачивались слёзы, хотя ой как хотелось в первое плавание! И ветер, и волны, и кричавшие чайки - всё звало, радовало. Вот и были и радость, и слёзы вместе. А отец смотрел на него и весело удивлялся: «Надо же!»
А потом они возвращались на лодке, неудачно причалили, перевернулись и мокрые выбирались на берег. Отец - весь в мурашках, пританцовывая, кричал: «Ой, хорошо! Ой, хорошо!», а мама опять стояла смеялась и вытирала слёзы.
«Ну ничего, и тут встретит!» - подумал Алёша. Правда, поволнуется перед этим. Так ведь всё равно, сама сказала, надо в жизнь выбираться, посмотреть родственников, поднабраться ума! Вот он и выбрался перед субботой - уроков завтра почти нет. А там - воскресенье. Побывает в посёлке на улице Блюхера, заглянет в порт, к дядьке - водолазу, глядишь, голова и поумнеет!
Алёша увидел засветившиеся впереди мутноватые огни станции, бледное здание вокзала и стал собираться: от него лучше подальше. Рядом пограничная гостиница, полно лейтенантов. Попадутся свои - начнутся вопросы, расспросы, так и до начальника отряда доберёшься! Честное пионерское!
Буфера лязгнули, Ломоносов спрыгнул с подножки и быстро перебежал через путь к маленькому скверику, в котором всё ещё - по осенней погоде - качались игольчатые астры и пионы.
Он осмотрелся, увидев в тёмном углу скамейку, направился к ней и, ожидая поезда, присел на край.
Стало прохладно. Алёша попробовал натянуть на ноги полу надетого поверх свитера пиджака, но ничего не вышло. А заморозило ещё сильней, по-настоящему.
Он стал думать о школьных делах - не думалось. Он поднялся и стал прохаживаться вдоль сквера. Поглядел на тускло освещённый газетный стенд - газета висела старая. Он перебрался к щиту объявлений.
И вдруг на него с листа бумаги глянуло скуластое угловатое лицо с наглыми ухмыляющимися глазами, а по диагонали красной, громкой, краской было напечатано: «Разыскивается опасный преступник».
Алёша подошёл поближе, сузив глаза, посмотрел - нет, не знаком. Он пошёл было дальше, но ухмылка его задела: ты смотри, чего-то натворил, какие-то границы переступил - и ещё людям в глаза смеётся! Во нахал-то!
В это время у гостиницы зашумели, появилось несколько военных, Алёша снова пошёл на скамью, поднял воротник и, всё ещё видя перед собой нагловатую раздражающую физиономию, прикорнул.
Очнулся он оттого, что впереди, у стенда, толкалась целая группа мальчишек и девчонок в пилотках, в тёплых куртках, с автоматами через плечо. Таких он видел только на снимках в «Пионерской правде» да в «Пионере». У Алёши выветрило и сон, и все мысли.
Ребята смотрели на портрет, спорили:
- А может, он?
- Что он?
- Да капитана дальнего плавания ранили месяца три назад. «Жигули» угнали, а его в тайге оставили.
- Ну да?
- Вот тебе и да! Колькин отец его искал!
- Такого ещё не бывало…
- А может, не этот? Того уж, наверное, взяли.
- Рожа наглая!
Но тут раздалось:
- «Зарница»! По вагонам!
И через три минуты на перроне никого не было.
Ломоносов спохватился: это же и его поезд!
Ехать-то ему всего полтора часа - и он у двух тёток и двух дядек сразу!
И, повторяя адрес: «Блюхера, 5, Блюхера, 6», Алёша бросился в кассу.
Взяв билет до Океанска, Алёша вошёл в поезд, в общий полупустой вагон, и пристроился у окна - смотреть. И тут же за переборкой, прямо за его спиной, послышался вздох, и кто-то знакомо сказал:
- Перекусить бы, что ли…
Потом зашуршала разворачиваемая газета, щёлкнул складной ножичек. И уже кто-то другой с улыбкой в голосе ответил:
- Ну, Иван Антоныч, ехать-то три часа, а набрал на полгода.
Алёша удивлённо притих и прислушался:
- А я всегда с запасом. Вдруг, броня крепка, кого встречу.
Поезд дёрнуло. За стенкой зазвенело. И другой голос сказал:
- Люблю ездить по этой дороге. И что - как посмотришь? Сопки, поля, облака. Лес-то не тот, что у нас под Москвой. А вот жить без этого не могу. Сколько на заставах служил, сколько потом командовал - не соскучился. Не могу без этого, и всё. Без тайги, без сопок, без черемши,-засмеялся он.
Алёша тоже вдруг почувствовал во рту - слюнки потекли - весенний чесночный вкус черемши.
- И интересно всё! Я вот воспоминания собираюсь писать. Дела какие, люди какие!
- А что ж,-поддержал Иван Антоныч,-и напиши! Время на пенсии есть! Напиши! Я первый читать буду.
Алёше захотелось посмотреть на собеседника Ивана Анто-ныча, да выглядывать было несподручно.
- Я ведь,-сказал собеседник,-на вашей заставе начинал. А уж потом меня сменил Фомин. Толковый был мужик.
- Наверное,- согласился Иван Антоныч, добавив: - Правда, на фронте он не был…
- Ну на фронте не был, а два ранения имел. Он до нас служил в Туркестане, в песках. Брал там банду басмачей. Сначала на конях, потом пешком по горячим барханам. Несколько дней без воды! Уже духу ни у тех, ни у других. А всё-таки у нашего духу хватило. Раненый, а взял!
- Ну, у нас, броня крепка, всегда духу хватало*-сказал Иван Антоныч и, помолчав, решил: - А нынешний начальник Щербаков тоже не хуже…
Тут Алёша прижался к переборке совсем, но на минуту отвлёкся: дверь тамбура приоткрылась и за ней появилось серое угловатое лицо, глаза обежали полки, быстро, но внимательно прошлись по коридору и опустились… Что-то знакомое тревожно задело Алёшу.
Но дверь прикрылась, а за стенкой послышалось:
- Щербаков? Может быть.
- Не может быть, а точно! - сказал Иван Антоныч.- Он ещё пионером девчушку из воды вытащил. Ей-ей! В полынью угодила. Взрослые растерялись, а он пополз по льду к полынье и ведро протянул! Потом служил, нарушителя с боем взял. Да и в других событиях участвовал. Орден дали. Так что боевой, толковый. И ребята у него дельные!
- Хороши? - с завистью, будто вспомнив свою молодость, спросил голос.
- Хороши. Вон Майоров. Сам знаешь, сколько у солдата вольного времени. А он Поросюше комбайн чинить помогал, пионеров в школе наладил - сам Иван Кузьмич проснулся! Да ещё в институт готовится. В учителя бы ему, правда. А он в железнодорожники собирается.
Алёша вовсе удивился: Майоров-то в институт готовится! Во дела! И молчком!
- А в посёлке как?
- Хорошо, тихо,-сказал Иван Антоныч.-Так бы вот всегда.
- В общем, никаких событий?
- Ну почему никаких? - Иван Антоныч даже обиделся.-Событий хватает,-сказал он,-У нас пионеры столько дел понаделали! Шабашников работать заставили! Человека из забытья вывели. Ордена ему отыскали. Думали, мёртвый, а он живой! Может, сегодня ордена и вручат. Ему боевые, а Поросюше трудовой!
«Вот события-то, а я разъезжаю», - подумал Алёша.
Дверь снова приоткрылась, и в щель проник жёсткий нагловатый взгляд.
Алёша перехватил его, глаза в тамбуре сузились: «Ну посмотри, посмотри!» И дверь прикрылась…
«Нагляделся на портрет, вот и мерещится!»-посмеялся над собой Алёша. Однако тревога не уходила. Словно какое-то предчувствие шевельнулось, задело его.
Но тут Иван Антоныч выдал такое сообщение, что Ломоносов забыл обо всём:
- А ещё событие. Мальчонка у нас пропал! Правда, потом по записке поняли - в гости поехал. Но я перед этим со страху, было, не помер…
«С чего бы это?» - удивился Алёша, но Иван Антоныч будто ему и ответил:
- Подумал, не тигр ли задрал…
- Тигр?! - удивился голос.
- Он, броня крепка! Следы я первый и увидел. У них на школьной грядке. По грибы шёл. Потом, к вечеру, заставский повар вышел с Прыгуновым в наряд. И вдруг впереди, метрах в двадцати, что-то полосатое - шурх в кусты, только хвост и увидели. А уж Майоров с вышки в бинокль разглядел. Натуральный тигр! Метра три. За косулей охотился. Сперва притаился, потом на брюхе по оврагу ползком и как выскочит, а косуля как сиганёт - и ушла! Ушла!-довольно сказал Иван Антоныч.-Но завалить он кого-то завалил. Очень уж вороньё над лесом кружит… Столько лет не было и вдруг объявился. Собаки излаялись. Буран на заставе чуть клетку не выломал! Такие вот события, товарищ майор.
- А на Горбатой не слышал, что было? - подхватил тему отставной майор,-Нет? Барсы забрались в питомник…
Но дальше Ломоносов уже не слышал. Котельникову ордена вручают, Майоров и Прыгунов тигра видели, а он катается! Так не пойдёт!
Да и в путь-то, прямо говоря, отправился без толку! Дядьям ничего не сообщил? Не сообщил! Станут они в воскресенье сложа руки его дожидаться! Предупредить бы надо было заранее. Так-то разумней. А сейчас самый смысл возвращаться домой.
Алёша встал. Забытая было тревога вскинулась снова, но наперекор ей он шагнул и распахнул дверь.
В тамбуре уже никого не было. Только расплывалось облачко табачного дыма. Алёша вздохнул: нет, это кажется. Станет преступник разгуливать у всех на виду!
Поезд замедлил ход, и, как только он остановился, Ломоносов спрыгнул. И скоро, на встречном товарняке, подъезжал к своей станции.
На станции, ясно, ничего не переменилось. Газета на стенде висела всё та же, старая. И глаза преступника с заиндевелой листовки глядели всё так же нагло, ненавидяще.
Алёша снова вспомнил тамбур. Такие же самые! Лицо, может, и другое. Но глаза были те, одинаковые. И ухмылка всё та же. Может, у всех у них взгляд один, всё одной злобой пропитано?
А вдруг?.. Лёгкий жарок прохватил Алёшу: а если упустил? Он снова увидел покачивающийся вагон, приоткрытую дверь…
«Отчего тот, в вагоне, глядел с такой опаской и лютостью? И кто сказал, что преступника давно поймали? А раненый капитан? А угнанная машина? Небось где-нибудь ещё ходит…» - подумал Алёша, отходя от стенда, вздохнул. И проснувшееся тревожное чувство насторожило и заставило прислушаться ко всему этому ночному пространству.
Однако было на станции всё-таки хорошо!
Освещённое здание вокзала молодил первый сверкающий иней, а за вокзалом начиналась темнота, в которой морозноморозно, уже по-зимнему, над тайгой и над сопками горели скопища звёзд. Дыхнёшь - и весёлый клуб пара так и катился к этим звёздам.
Алёша поднял голову: где-то далеко вверху с протяжным покрикиванием тянулась в сторону границы запоздалая стая перелёток.
- Вот вам и зимний привет,-сказал кто-то за углом. Тут же запахло свежим гуталином, и на свет вышли несколько гарнизонных офицеров, а вместе с ними молодая женщина - в сапожках, в сером пальто и повязанная светлым платком.
- Да, похоже на зиму! - звонко сказала она, выдохнув лёгкую струйку пара.
- Ну так пойдёмте с нами в тепло? Поужинаем,- сказал офицер с небольшим чемоданчиком в руке.
- Спасибо! Побуду здесь! - сказала она.
- Ну, как хотите,-с сожалением улыбнулся офицер, отдавая ей чемоданчик.-А лучше бы с нами, - И он кивнул на прощание.
Оставшись одна, женщина прошлась по тёмной стороне сквера, счастливо вглядываясь в звёзды, потом задержалась у стенда, безразлично скользнула глазами по преступной физиономии и, увидев мальчика, посмотрела на его свитер, сапожки и то ли весело, то ли просто с добром спросила:
- А ты куда, молодой человек?
- Домой! - так же просто ответил Алёша.
- Далеко ли?
- До санатория!
- Смотри-ка! А я думала, только мне, горемычной, туда! - живо сказала она.
«Ничего себе, горемыка! - усмехнулся Алёша.-В глазах одно озорство и радость!»
Она прошлась, подумала и резко повернулась на каблучках:
- А добираться долго ли?
- Так, если подвернётся товарняк, с полчаса, ну час! -сказал Алёша.- А пешей часа три, четыре! Автобус-то утром будет.
- А пешей не страшно? - Она заглянула ему в глаза.
- А чего страшного? Рысь только по сопкам ходит. Кабан где-нибудь в буреломе спит,-ответил Алёша. Про тигра он не сказал.
Тёмные глаза её вспыхнули, продолговатое красивое лицо заострилось.
- Так, может, махнём? - спросила она с озорством, так что сразу было видно, что он ей пришёлся по духу.
- Махнём! - рассмеялся Алёша: он и в одиночку подумывал, а вдвоём-то, да с такой бедовой спутницей, чего не махнуть!
И, протянув руку к её чемодану - не женщине же тащить,-вдруг спросил:
- А пропуск в зону есть?
- Найдётся, - успокаивающе ответила она, измерив Алёшу любопытным взглядом.- А чемодан пока не надо. Пока могу сама.
Они вышли за станцию - в ночь, услышали, как хлопнула сзади дверь вокзала, кто-то огорчённо сказал: «Пропала, и всё»,- окунулись в темноту.
Вот когда звёзды разгорелись самым жарким пламенем! Заискрились слева, справа, сверху.
Спутникам шагалось бодро, легко, в удовольствие. Кое-где срывался навстречу бойкий ветер и осыпал их первой серебристой пыльцой, потом разбегался в обратную сторону и укладывал белые сверкающие полоски вдоль обочин. Но на такой ветер и идти было просто любо. Весь мир лежал перед тобой глубокий, мерцающий, жаркий.
Сначала спутница покосила на Алёшу глазом: не плутает ли. Но шёл он твёрдо, зная куда, и она, резко вдохнув и потерев раскрасневшиеся щёки, призналась:
- А я ведь в первый раз в такой дороге, - И засмеялась: - Даже не верится! Рыси, кабаны, сопки. И не думала! Жила неподалёку, а вот быть - не была.
- А чего ж в такую пору? - вдруг озадачился Алёша.