- Ну, может, немного и перебрал. А вот заработать, чтоб на каждой парте такой прибор,-он кивнул на микрокалькулятор,-и чтоб всем классом и к вулкану, и на залив, и ещё куда, можем? Можем!
- Дел хватит,- сказал Витя.
Ребята зашумели: вот это Алёшка! Варвара Ивановна огляделась: что будем решать?
А Татьяна Игнатьевна посмотрела на неё: «Можно мне?» - и порывисто встала.
- Боевой у вас товарищ,-сказала она,-хороший. С таким шагать вперёд радостно и не страшно.
Алёша покраснел, но лица не спрятал: а что? И надо быть боевым! И ему хорошо с ней шагалось!
- Хорошо говорит Алёша, зовёт к делу. И я с вами, если возьмёте в свой отряд, пойду! И работать с вами в совхозе буду.
Иван Кузьмич совсем отодвинул прибор и приподнял повыше очки.
Татьяна Игнатьевна посмотрела на Витю.
- Дел, конечно, хватит. Вот стояли мы вчера на скале,- сказала она, неожиданно выпрямляясь, и посмотрела вдаль так, что все снова почувствовали себя стоящими под ветром на том скалистом выступе. - И я стояла и думала: какая вокруг красота! За такую красоту жизнь отдать не жалко. И не зря отдал её молодой пограничник, комсомолец, ваш старший брат…
Класс притих.
- Не знаю, на что мы ещё заработаем,-сказала Татьяна Игнатьевна, - но прежде всего я заработала бы ему на памятник. Пусть маленький, пусть всего мраморная доска на скале, на которой его профиль и…
- И стихи, - подсказал Митя.
- Да, стихи. Последние две строчки. Но так, чтобы их видели и люди, и ветры, и эта земля. Или я не права? - быстро спросила Татьяна Игнатьевна.
- Права,-сказали все.
- И ещё.-Татьяна Игнатьевна подалась вперёд.-Не поставить ли нам спектакль?
Варвара Ивановна всплеснула руками и улыбнулась: ну что я вам говорила?! А Татьяна Игнатьевна посмотрела ребятам в глаза:
- Давайте попробуем? Спектакль о герое-пограничнике, о его друзьях и о новых героях! И напишем, и сыграем!
- Сыграть они могут, артисты найдутся! - сказал Иван Кузьмич.
- Выли бы герои, - вздохнул Алёша.
В это время за окном скрипнула, остановилась машина, и, постучав, в дверь вошёл подтянутый и необычно серьёзный Щербаков, но сразу повеселел:
- Ну здравствуйте, древние греки! У вас тут, вижу, почти военсовет?
- Почти,-сказал Иван Кузьмич.
- А я еду с КПП и дай, думаю, загляну…
Увидев Ломоносова, Щербаков закачал головой:
- Ну, Геракл, всё совершаешь подвиги?
И тут Иван Кузьмич впервые за долгое время ответил шуткой:
- Совершает! Ещё какие! Вон нам недавно раздобыл Татьяну Игнатьевну!
- Ну Ломоносов! - рассмеялся Щербаков, посмотрев на молодую женщину.
- «Ломоносов»,-со значением сказал Иван Кузьмич.- Вот выдвигаем пограничной «Зарницей» командовать.
- Это дело,-сказал Щербаков.-Всесоюзное.
- Так если вы и Майоров поможете, тогда можно,- согласился Алёша.
Щербаков, поразмыслив и потерев захолодевшие ладони, сказал:
- А почему не помогу? Помогу. И Котельникова пригласим. И Ивана Антоныча. Сами знаете, какие солдаты… А вот Майорова… - Он замялся и развёл руками: - Нет.
- А почему? - в один голос спросили ребята.
- Майорова увольняют в запас.
- Почему? Как в запас? - зашумели ребята, - Ещё чего! Новость!
- Время пришло,-сказал капитан.-Сам жалею, но пусть учится! - И, успокаивая ребят, сказал: - А вот Прыгунов остаётся… Его и комсоргом уже избрали. И в наряд, и в дозор возьмёт… - И подмигнул: «Хорошо, а?»
- А нарушителя Майоров так и не взял,-вздохнула Зина.
- Как не взял? - вскинулся Ломоносов, но под взглядом Щербакова покраснел.
А начальник заставы сказал:
- У него другие заслуги. И чем меньше будет на земле нарушений, тем больше наша заслуга общая.
Потом он, как-то между прочим, спросил:
- А ничего, никого не замечали? - Спросил тихо, но от вопроса на Ломоносова вдруг пахнуло очнувшейся тревогой.
- Да нет, - переглянулись и ребята и взрослые. - Никого.
- Тихо, только звёзды…-сказал Иван Кузьмич, глядя в темнеющее окно.
- Да, звёзды! - Щербаков улыбнулся и вздохнул: - С ними никогда не одиноко. Мир полон чудес. Как там,-он кивнул на Алёшу, - у Ломоносова:
Открылась бездна, звёзд полна,
Звездам числа нет, бездне дна!
Хорошо написал, а?
И тут Иван Кузьмич то ли оттого, что пришла такая минута, или оттого, что вместе со всеми становилось так хорошо, признался:
- А знаете, я ведь тоже писал стихи. Потом забросил.- И тихо, сам удивляясь, добавил: - А недавно вдруг сами написались!
- Может, прочитаешь,-то ли спросила, то ли предложила Варвара Ивановна.
- Прочитайте, - попросила Татьяна Игнатьевна.- Я люблю стихи.
И под взглядом Ломоносова - во чудеса! - Иван Кузьмич сперва с некоторой неловкостью, а там всё бодрей, загораясь, стал читать:
По звуку, по случайной вспышке
В бумажной рухляди, в пыли
Мальчишки, вечные мальчишки
Трубу забытую нашли.
В молчанье спавшая покорном,
Как будто поднята со дна,
Вдруг оказалась чутким горном,
Готовым к подвигу она.
Ещё металл не начал дела -
Но верных рук узнал добро.
И от зари порозовело
Его живое серебро.
А там горнист привычно вскинул
Его движеньем смелых рук,
И горизонты вдруг раздвинул
Счастливый звук, летящий звук.
Он заливался, полон веры,
И оборачивались вслед
Времён минувших пионеры
И пионеры новых лет.
Он так хотел и век и время
Догнать, и силу обрести,
И петь для всех, и быть со всеми -
И звать, и верить, и вести!
- Ты гляди-ка, Иван-то Кузьмич что Пушкин в Лицее! - улыбнулся Ломоносов Мышойкину, и в глазах у Вити появилась радость. А Зина вспомнила:
- Это про нашу трубу!
- А ведь хорошо, знаете, хорошо,-сказала Татьяна Игнатьевна.
А Щербаков пообещал:
- Выучу. Честное пионерское, выучу! - И, посмотрев на часы, он кивнул: - Пора! - И как бы в шутку, но и всерьёз сказал: - Ну, а за территорией вы тут присматривайте, пограничники.
Все разошлись… Только Алёша да Витя, выбранные сегодня, командир и начальник штаба, остались продумывать план…
Дело есть дело!
А Иван Кузьмич, изредка поглядывая на ребят, сидел у окна над тетрадями - и листать ему их было радостно, интересно, и в движении всё смотрелось по-новому! Время торопилось, несло навстречу ему весёлые хвойные запахи: и новогодних ёлочных забот, и снежинок, и хорошего весёлого утренника… Раздобыть бы для всех к зиме лыжи, достать бы ребятам коньки!
Тут в темноте послышался прихрамывающий шаг, по стёклам скользнул раз, потом другой резкий луч света, раздался стук в дверь, а за ним весёлый голос:
- Ну что, сидите?
Это довольный Иван Антоныч щедро опробовал фонарь с раздобытыми наконец батарейками и обходил близлежащую территорию.
- А я к вам с хорошим делом! - сказал Иван Антоныч и, присев за парту, движением руки пригласил всех поближе: - Ехал я обратно из города. С батарейками и с книгами. А со мной полвагона ребят. Молодцы, в «Зарнице» воевали! Про них радио говорило.-Он посмотрел на мальчиков и выложил суть: - Так вот ехали они, говорили про свои боевые дела. А я думал: а чем наши хуже? Наши, броня крепка, может, и лучше! Только бы им форму и устав. Как вы думаете, а? Чем мы хуже? - Он снова посмотрел на Алёшу и Витю.
- А мы и не хуже! •- сказал Ломоносов.
- Опоздал малость, Иван Антоныч! - подмигнул Иван Кузьмич.-Мы уже военный совет провели.
- Да ну?
- Точно!
- Это хорошо! - одобрительно сказал Иван Антоныч.- Хорошо. Но вот форму и оружие бы надо сделать на совесть, чтоб комар носа не подточил.
- Материал нужен,-сказал Иван Кузьмич.
- А материал хоть сейчас, - по-боевому расправив грудь, заверил Иван Антоныч. - Я получше вашего знаю, что у вас делается. Пошли?!
- Куда?
- Пошли!
- Темно,-сказал Иван Кузьмич.
- А это на что? - с гордостью сказал Иван Антоныч. Очень уж хотелось ему полюбоваться и похвалиться светом своего фонарика: наконец-то горит, хоть книгу читай!
Навстречу попалась проводившая Татьяну Игнатьевну Варвара Ивановна и стала приглашать на чай с вареньем. Вишнёвое! Из самого-самого Чернигова везла!
Но Иван Антоныч всё расписал по порядку:
- Спасибо, только сперва дело. А там и чай!
Он вышел во двор и, посвечивая фонариком, захромал по дорожке. За ним, поёживаясь, пошёл Иван Кузьмич, следом Алёша и Витя.
Луч то неторопливо скользил по дороге, то легко пролетал по сопке и, отрываясь от земли, бросался сквозь тьму в самые далёкие звёзды. Но вот он вернулся на сопку, снова прошёлся по тропе и упёрся в сарай.
Дверь протяжно скрипнула и застыла. Алёша вздрогнул. Но Иван Антоныч щедро сказал:
- Материалу здесь, Кузьмич, на целую армию!
Он распахнул дверь, шагнул и вдруг, метнув наверх луч, крикнул:
- Стой!
Дверь откинулась. Мгновенный удар чем-то тяжёлым обрушился на Ивана Антоныча, хватаясь за грудь, он вскрикнул: «Ах ты, броня…» - и поехал по косяку вниз.
А мимо, оттолкнув ребят и учителя, в камыши ринулся кто-то тяжёлый, громадный. И в бьющем вверх застывшем луче света рядом с Ломоносовым мелькнуло почти знакомое угловатое лицо.
- Алёша…-всхрипнул Иван Антоныч,-Алёша!
И это «Алёша» толкнуло Ломоносова с незнакомой ещё силой вперёд, за врагом, потому что оно и означало только одно: «Задержи!»
Не оглядываясь, Алёша крикнул:
- На заставу! - и, пригнувшись, бросился за бежавшим.
На миг шум притих. Алёша тоже остановился.
Тьма наполнилась напряжением и опасностью. Он почувствовал, как в ней озирается и, прислушиваясь, выискивает направление бандит. Как он зрачками и слухом впитывает этот сжимающийся, наполненный грохотом сердца простор.
И сам Ломоносов в один миг уловил всю их долину: справа - санаторий, впереди - застава, слева - сопка и граница. И если враг знает местность, ни к заставе, ни к дороге он не пойдёт.
Он кинется только здесь - в гору, по сопке. Обратного пути у него нет.
Алёша это понял и, вдруг почувствовав прилив смелости, бросился по тропе, опережая врага.
Рядовой Волков между делом выпускал прощальный номер стенгазеты, посвящённый уволенным в запас товарищам и вырисовывал детали локомотива, из окошка которого в пограничной зелёной фуражке смотрел вдаль Майоров. Ему вслед махали цветами пионеры, а впереди кто-то тоже поднимал над головой яркий куст роз.
- Волков, снимай сапог! - послышалось из угла.-Сейчас дошью валенок, отремонтирую.-Это, обложившись валенками у тёплой кухонной печки, Пузырёв продёргивал сквозь войлочную подошву суровую нить.
- Сейчас,-наклонясь над столом, сказал Волков,-дорисую Майорова и сниму.
В это время в столовую, разминувшись с выходившим Ибрагимовым, вбежал Прыгунов; заглянув на кухню, сам, чтобы не отрывать Волкова, набрал макарон и с тарелкой остановился у стола.
- Да, жаль - уезжает…-сказал он про Майорова.
- Срок выйдет, и ты уедешь, - Волков посмотрел на заострившееся обветренное лицо Прыгунова.
- А может, и не уеду.
- Почему?
- Ты здешние заливы и маяки видел? - торопливо спросил Прыгунов: он должен был подменить дежурного.
- Нет…- Волков нарисовал на груди Майорова знак отличника.
- А у старого вулкана, в пещерах бывал?
Волков удивлённо посмотрел на товарища.
- А лотосы видел? - Он мог бы ещё спросить про горизонт с фонтанами китов, про Курильские острова…
- Нет.
- И я не видел,-подмигнул Прыгунов.-А посмотреть хочется.
- А как же нефтевышки Тюмени?
Прыгунов поставил тарелку, вздохнул и сказал:
- Знаешь, здесь надёжные люди тоже нужны. И ребята здесь отличные…
- Волков, давай сапог! - снова прозвучало из угла.
И в тот же миг за окном вспыхнуло: ярко полыхнул луч прожектора. В репродукторе раздалось:
- Застава, в ружьё!
И все, кто был в столовой, в казарме, в Ленинской комнате,-все бросились к оружию.
Враг бежал рядом. Это был враг, враг! Он ранил капитана! Он только что свалил Ивана Антоныча. Это он на весь вагон, на весь мир, про который они сегодня говорили, смотрел с лютой злобой и ненавистью. Тот ли он, что на снимке, или другой - это он, всё равно он!
Враг тоже понял Алёшин расчёт и обманно сквозь камыши бросился вправо, чтобы обойти препятствие стороной. Но там, у Зинкиной заставы, загремело, загромыхало, и он бросился вверх.
Алёша тоже метнулся вправо - но только вперёд, выше, и теперь стоял на пастуховской тропе, которую обойти было почти невозможно.
Тот, кто ломился снизу, выбираясь на тропу, хрипло бросил:
- Уйди!
Он видел, что перед ним - малец, которого можно смять и отбросить одним ударом ноги. Но может быть, ещё больше он увидел и то, что глаза этого мальчишки уже давно упорствовали на его пути, мешали, полные непримиримой ненависти и презрения.
Они задерживали, держали.
Он снова прохрипел:
- Уйди! - но тут же почувствовал, что от его крика сопротивление и упорство мальчика только укрепилось и сжалось в маленький угрожающий комок.
Волна ненависти подняла и бросила бандита вперёд.
В ту же минуту Алёша увидел впереди себя вырастаю-щую в прыжке фигуру, вскинутую руку и в ней мелькнувшее лезвие.
Он этого ждал, только пригнулся и рывком занёс над собой подхваченную крепкую жердь. Испуга не было.
Было только одно грохочущее сердце.
В этот миг противник оглянулся и замер. Слева, у заставы, вспыхнул прожектор, и по полю шёл белый дымящийся луч. Словно поджигая простор, он подходил всё ближе, ближе, и отступать врагу было некуда. Он мог идти только вперёд, на Алёшу.
Но и Ломоносову отступать было невозможно. Они стояли на одной тропе друг против друга. Один - громадный, полный ненависти и злобы, и другой - маленький, полный упорства и огня. Готовая для отпора жердь тяжело вросла в руки.