Рамон вошел в освещенную солнцем студию через неделю и замер.

Температура воздуха была такой же, как накануне. Через стеклянную крышу виднелось голубое безоблачное небо. На полу валялись обломки древесины. Однако свет казался ослепляющим. И Рамон чувствовал себя намного бодрее обычного.

Он станет отцом.

Он планировал рождение ребенка. Но он до конца не осознавал масштабность этого события, пока не выяснилось, что Зуки забеременела.

Он огляделся, стоя в центре комнаты, потом сорвал с себя футболку, взял инструменты и начал ваять статую из каррарского мрамора. Через три часа была готова основа, в которой уже просматривались черты Зуки.

Первые шесть недель беременности Зуки прошли в головокружительной сутолоке, полной радости, оптимизма и неизбежных приступов страха. Желание строить планы и обустраивать детскую ограничивалось необходимостью быть крайне осторожной. Зуки благодарила судьбу за каждый благополучный день. На этот раз она даже радовалась утренней тошноте.

Рамон постоянно был рядом с ней и следил за ее самочувствием. Подобно тому как он выполнял миссию по зачатию ребенка, теперь он стал безжалостным надзирателем. Он под любым предлогом заходил в комнату, когда Зуки подбирала образцы цвета на стенах, а потом под наблюдением Рамона раскрашивала новый камин. Он обнимал ее за плечи и держал ее на безопасном расстоянии от мозаичных окон, которыми занимались реставраторы.

Было очевидно, что он постарается стать отличным отцом. У Зуки была здоровая беременность, ее мать успешно перенесла первый этап лечения. Чувствовать себя на седьмом небе от счастья Зуки мешала только одна деталь.

Она и Рамон больше не делили постель. Хотя она знала, что такой день настанет, и Рамон перестанет спать с ней сразу после подтверждения ее беременности, Зуки все равно тосковала и не могла смириться с происходящим, сколько бы ни пыталась.

Она напоминала себе, по какой причине находится на вилле. Она вспоминала великолепную Светлану, сравнивала себя с ней и понимала, что та женщина всегда будет более желанной для Рамона.

Кроме того, Зуки понимала, что привязывается к Рамону. Она скучала по нему сильнее с каждым днем. Она скучала по его язвительным замечаниям. Она скучала по его насмешкам по поводу ее любви к готовке Терезы.

Но сильнее всего она тосковала по его рукам и возможности засыпать в его объятиях.

– Что случилось?

Зуки вздрогнула, услышав его резкий вопрос. Ее сердце бешено колотилось, а рука с кистью, которой она окрашивала раму для старинной картины в гостиной, замерла на полпути.

Зуки старалась говорить спокойно, не выдавая эмоций:

– Что ты имеешь в виду? Ничего не случилось.

– Тогда почему ты стоишь с искаженным лицом и прижимаешь руку к животу? – резко спросил он.

Понимая направление его мыслей, она положила кисть, прислонила картину к стене и обернулась.

– Рамон, все в порядке. Поверь… – Она не договорила, увидев его.

Он был без рубашки. Испарина покрывала его безумно красивый точеный торс и полоску волос, спускающуюся под пояс его брюк, покрытых мраморной пылью и специальным маслом, которое он использовал в работе.

Зуки хотела во всем обвинить резкие перепады своего настроения из-за беременности, но не стала лгать самой себе. Она давно привыкла к своей одурманивающей реакции на Рамона.

– Ты не договорила, – настаивал он, потом вытащил тряпку из заднего кармана брюк и вытер грязные пальцы.

Она изнемогала при виде его тонких ловких пальцев, пота на его коже и чувственного запаха его тела.

– Я говорила, что я в порядке, – язвительно ответила она. – Тебе обязательно все время ходить полуголым?

Он поднял бровь и протянул:

– Мой внешний вид тебя обижает.

Ей хотелось смеяться. И плакать. Может быть, даже крикнуть пару раз. Вместо этого она решила вести себя хладнокровно и с достоинством.

– Забудь об этом. Это твой дом. Ты можешь ходить, в чем угодно, я полагаю.

– Спасибо, – сухо сказал он.

Чтобы оторвать наконец взгляд от его красивого тела, Зуки взяла картину и пошла к двери. Она едва сделала несколько шагов, когда он преградил ей путь и взял у нее картину.

– Я нанял людей, поэтому тебе не надо таскать тяжести, Зуки, – проворчал он.

После того как ее утренняя тошнота прекратилась, прибыла вторая команда архитекторов. Имея детальные фотографии комнаты, они составили график восстановительных работ. Зуки запрещалось поднимать любые предметы.

– Эта картина весит меньше моего ноутбука. Кроме того, мне нужны физические упражнения.

Рамон был мрачнее тучи.

– Я не позволю тебе ходить вверх-вниз по лестнице по десять раз за день.

Она не стала говорить, что сегодня поднялась и спустилась по лестнице дважды, чтобы разделить с ним трапезу.

– Ты искал меня не просто так? Или ты решил украсить меня своим сварливым присутствием просто ради смеха?

Он остановился на верхней ступеньке лестницы и посмотрел на Зуки:

– И кто из нас сварливый?

– Ты не ответил на мои вопросы.

Он минуту разглядывал ее поджатые губы, потом начал спускаться по лестнице.

Идя следом за Рамоном, она не могла не смотреть на красивые мускулы его спины и слегка взъерошенные волосы на голове. Один из реставраторов выходил из коридора, когда они спустились на первый этаж. Рамон передал ему картину, что-то быстро сказал по-испански и удостоился нескольких быстрых и услужливых поклонов. Потом он повернулся к Зуки лицом:

– Пошли.

– Куда? И что ты сказал реставратору? – спросила она.

Он повернулся в сторону главного салона, и Зуки направилась за ним.

– Я предположил, что, возможно, им следует реже ходить на кухню, чтобы наслаждаться кулинарными навыками нашей экономки, и тщательнее следить, чтобы ты не перетаскивала антиквариат. Он был достаточно любезен, чтобы со мной согласиться.

– Рамон!

Он остановился и повернулся к ней лицом. И она заметила, что, несмотря на небрежный тон, он сильно раздосадован.

– Мы заключили сделку, дорогая. И я надеялся, что нам не придется вести подобные разговоры.

– Ты преувеличиваешь.

Он подошел ближе, вторгаясь в ее личное пространство.

– Разве? – тихо спросил он, осмотрел ее лицо и уставился на ее губы.

– Да, ты преувеличиваешь, – сказала она и откашлялась. – Но я надеюсь, реставраторы закончат работу к концу недели и больше не будут тебя раздражать.

Он не сводил глаз с ее рта.

– Ладно. И тогда мне не придется рвать на себе волосы от злости.

Она посмотрела на копну его взъерошенных волос.

– Теперь, когда твоя грива спасена, не мог бы ты надеть рубашку? – спросила она, надеясь, что в ее тоне слышится мольба, а не раздражение.

Уставившись на нее в упор зелеными глазами, он тихо, радостно и чувственно рассмеялся. Его смех продолжался всего несколько секунд, но каждая клеточка ее тела насторожилась от этого невероятного звука.

– Если ты обещаешь не носить тяжелые вещи, я подумаю над твоей просьбой, – ответил он.

– Отлично. Я обещаю.

Он пробормотал что-то по-испански себе под нос и снова зашагал по коридору. Когда они добрались до салона, он открыл Зуки дверь. Эта залитая солнцем комната всегда ее успокаивала. Она прошлась по салону, прикасаясь пальцами к бесценной антикварной мебели с богатой историей.

Рамон остался у входа в салон, прислонившись к дверному проему. Он изучал Зуки. Когда его разглядывание стало слишком настойчивым, она убрала руку с бронзового бюста, который рассматривала.

– Почему ты так смотришь на меня? – спросила она.

– Я начал работать над первым экспонатом, который Луис попросил меня сделать для тебя, – произнес он торжественным тоном, и ее сердце замерло.

– Ты снова вернулся к скульптуре и живописи?

Его лицо было непроницаемым.

– Кажется, да.

Зуки хотелось спросить, как, когда и почему это произошло, но она очень боялась услышать ответ.

– Я могу узнать, что ты делаешь?

– Это скульптура. Но я еще не решил, какой она будет. У меня есть несколько идей. Но мне необходима натурщица. Я предпочел бы тебя.

Она была шокирована.

– Меня?

– Да. И не ищи отговорки.

Она вздрогнула.

– Я их не ищу. Я просто хотела спросить, уверен ли ты в своем выборе.

Он пожал плечами:

– Я пытался ваять с нескольких неодушевленных предметов. Это не работает. Ты самый удобный живой экспонат.

– Хм, что-то я не чувствую себя особенной, – пробормотала она.

Рамон одарил ее тяжелым и мрачным взглядом.

– Ты была особенной для него. Я должен был иметь тебя в виду с самого начала. Ты сделаешь, как я прошу? – хрипло сказал он.

Она не могла отказать Рамону в память о своем лучшем друге.

– Да, конечно.

Он махнул рукой:

– Хорошо. Приступаем.

Она посмотрела на белую хлопчатобумажную тунику с короткими рукавами, которую поспешно надела сегодня утром, чтобы встретиться с реставраторами. Под ней было канареечно-желтое бикини, ставшее ее любимым купальником.

– Мне надо переодеться?

Он долго разглядывал ее, начиная с распущенных волос и заканчивая сандалиями на ногах.

– Нет, все в порядке. Оставайся, как есть.

Они покинули виллу по редко используемому коридору в задней части дома. Как и везде на вилле, извилистая каменная дорожка, пересекающая задний двор и ведущая к кирпично-стеклянной студии Рамона, была безукоризненной. Рамон набрал код, и прочные двойные двери открылись.

Зуки думала, что в студии Рамона будет царить хаос. Но он убрал последствия своего недавнего приступа ярости. По обе стороны от беленых стен находились высокие и низкие объекты, закрытые черной тканью. А на длинной скамье были аккуратно расставлены горшки с красками и кистями. Пол под ногами тоже был девственно-белым, а свет, проникающий в окна, делал пространство почти нереальным.

Повсюду был порядок и размеренность.

Повсюду, кроме возвышения в дальнем углу студии и черного кресла, служившего наблюдательным пунктом. На полу рядом с креслом стояла наполовину пустая бутылка темного рома и хрустальный бокал.

Зуки посмотрела вверх и округлила глаза, проходя вперед, чтобы лучше разглядеть нетронутую плиту черного гранита, подвешенную к потолку. На фоне белых стен и пола платформа и мрамор, из которого предстояло сделать ошеломляющую скульптуру, действовали на Зуки как снотворное. Она остановились позади стула, не в силах отвести от мрамора глаз.

– Зуки?

Резко вздохнув, она повернулась к нему лицом:

– Да?

– Ты в порядке?

Она быстро кивнула:

– Да. Зачем ты все здесь закрыл тканью?

– Я не люблю отвлекаться, когда работаю.

Отвлекаться или провоцировать воспоминания?

Внезапно Зуки подумала о том, как Рамон познакомился со Светланой. По словам Луиса, Рамон увидел ее на подиуме в Милане и был настолько поражен ею, что предложил нарисовать ее. Через несколько дней они стали любовниками. А еще через месяц Рамон попросил ее выйти за него замуж.

От ревности в жилах Зуки забурлила кровь.

– У тебя есть другая студия? – не сдержавшись, выпалила она.

Ее неожиданный вопрос заставил его нахмуриться.

– Нет, это моя единственная студия. А что?

Значит, он приводил Светлану сюда. Именно здесь он рисовал ее и ваял с нее скульптуры. Зуки покачала головой, сглотнув обиду.

– Мне просто интересно.

Он продолжал смотреть на нее с нескрываемым восхищением. Не выдержав, она отвернулась и подошла к лестнице, ведущей на возвышение. На этот раз шум в ушах был громче биения ее сердца. И она не слышала, когда Рамон обратился к ней.

– Прости, что ты сказал?

Он стоял у края подиума и, прищурившись, смотрел на Зуки.

– Сними платье.

У нее душа ушла в пятки.

– Что?

– Платье, Зуки. Сними его. И ложись туда. – Он кивнул на предмет у нее за спиной.

Обернувшись, она увидела, что платформа опустилась и находится на уровне ее бедер. Платформа напоминала узкую кровать.

– Не бойся, она выдержит твой вес.

Зуки сняла сандалии и поднялась на подиум, а потом сняла с себя тунику.

Резко вдохнув, он хрипло произнес:

– Теперь все остальное.

Затаив дыхание, она дрожащими пальцами потянула тонкие бретели верха и низа бикини. Она стояла перед Рамоном голышом, опустив голову, а он внимательно отслеживал каждое ее движение и вздох.

Когда он остановился напротив нее, она подняла голову и встретила его взгляд в упор. На его острых скулах выступил румянец, его обнаженная грудь резко вздымалась от прерывистого дыхания. Он с такой силой вцепился руками в цепи крепления платформы, что побелели костяшки его пальцев. Он разглядывал Зуки горящими глазами.

– Ложись, Зуки. – Он снова заговорил хрипло и отрывисто.

Она легла на платформу на спину. Коснувшись холодного камня, она вздрогнула и затаила дыхание. Рамон смотрел на нее сверху вниз. Ее ступни были в дюйме от его сильных бедер. Переполняясь желанием, она поерзала на месте и положила руку на живот.

Хотя за прошедшие недели она набрала вес, ее живот оставался плоским. И все же она чувствовала себя другой.

Через минуту Рамон отошел от нее и прошагал к длинному верстаку, с которого взял большой блокнот и тонкий клин из серого угля. Вернувшись, он уселся в кресло, налил себе рома, выпил его и принялся рисовать.

Время ускорилось. Или замедлилось. Зуки потеряла способность к временной оценке.

Она принимала различные позы по указанию Рамона, который продолжать рисовать. Наконец он отложил блокнот в сторону и налил себе выпивку. Его глаза стали почти черными от непостижимых эмоций, когда он уставился на нее, зажав бокал между ладонями.

Если бы она не переживала из-за сдержанности Рамона прошедшие недели, то чувствовала бы себя по-настоящему счастливой. Но она отлично знала, что именно ему от нее надо. Разволновавшись, она громко охнула.

Осушив бокал, Рамон встал и подошел к подиуму, потом взял Зуки за руку и помог ей сесть.

– Ты в порядке? – прохрипел он.

Она с трудом выдавила:

– Ты получил все, что хотел?

По непонятной причине он напрягся от ее вопроса.

Одна за другой эмоции исчезли с его лица, и он быстро обуздал свои чувства. Он решительно шагнул назад.

– Да. Ты можешь одеваться.

Зуки соскользнула с платформы, надела бикини и тунику, а ее сердце, осознавшее истину, погрузилось в глубокий траур. Но даже монументальное понимание того, что случилось, не помешало ей еще раз погладить рукой гранит.

Было непонятно, использует ли Рамон эскизы, которые сделал с нее, в дальнейшей работе, но Зуки всегда будет ассоциировать эту студию, подиум и этот кусок камня с моментом, когда она поняла, что окончательно влюбилась в Рамона.