Не встречая на своем пути никакого сопротивления, Войско Освобождения прошло по приветствующей его земле, где в высоких травах паслись стада великолепных пуантенских лошадей, где замки вздымали вверх алые, пурпурные, золотые башни. Войско мятежников одолело извилистые, заросшие густым кустарником горные тропы и наконец вышло к границе, разделявшей Пуантен и центральные провинции Аквилонии.

Конан, придержав коня, глядел, как его воины проходят перед ним по берегу. Невесел был его взгляд. Пограничные Отряды Нумитора рассеялись, как осенние листья по ветру, но теперь войско поразил новый враг, перед которым они были беззащитны. Это была болезнь Хворт, от которой тело покрывалось алыми пятнами, начинался жар и лихорадка, она косила ряды, как невидимый демон, пожирающий больше воинов, чем кровопролитный бой. Многие были оставлены по дороге в деревнях — выздоравливать; многие, убоявшись страшного поветрия, сбежали, многие умерли.

— Сколько нас сейчас? — спросил Конан Публия. Был вечер, войско подходило к Илимии, приграничной деревушке.

Бывший канцлер пролистал свои списки.

— Около восьми тысяч, если считать тех, кто болен, но еще держится на ногах, а таких около тысячи.

— Кром! Когда мы отошли от Алиманы, нас было десять тысяч, и по дороге к нам присоединялись сотни и сотни. Что же с ними сталось?

— Многие пришли к нам в радужном настроении, словно жених к невесте, но, прошагав пару лиг, все в пыли и поту, призадумались, правильно ли они сделали, оставив родной очаг. Подумали о своих семьях и вернулись домой собирать урожай, — сказал Троцеро.

— Да еще и эта пятнистая хворь косит людей тысячами, — добавил Декситей. — И я, и мои лекари пробовали уже все травы, все лечебные средства, и все безрезультатно. Похоже, что здесь не обошлось без колдовства. Против злой судьбы не пойдешь.

С языка Конана уже готовы были сорваться презрительные недоверчивые слова, но он сдержался. После землетрясения он не смел больше недооценивать колдовские возможности врага, как и беспричинную жестокость богов.

— Если бы мы смогли уговорить сатиров со своими трубами присоединиться к нам, — произнес Просперо, — то никто бы и не заметил, что нас так мало.

— Но они бы не ушли из Броцельонского леса, это их дом, — сказал Конан.

— Но ты мог бы взять в заложники старого Зудика, и это вынудило бы их сделать по-нашему, — возразил Просперо.

— Это не в моих правилах, — нахмурился Конан. — Зудик оказался верным другом, и я никогда бы не поступил с ним плохо.

Троцеро мягко улыбнулся:

— Не ты ли презирал принца Нумитора за его возвышенные представления о рыцарской чести.

Конан сдвинул брови.

— У дикарей вождь не имеет большой силы. Я жил среди них, я знаю. Кроме того, я вообще не думаю, что даже великая любовь к вождю и забота о нем возьмут верх над страхом перед чужими краями, который присущ всем маленьким народам. Но давайте обратимся к будущему, не будем бередить тени мертвого прошлого. Что слышно от разведчиков о войске Ульрика?

— Ничего не слышно, — ответил Троцеро, — правда, сегодня они заметили вдалеке несколько всадников, но те быстро скрылись из вида. Мы не знаем, кто они такие; но я готов спорить, что северные бароны все еще удерживают князя Ульрика.

— Завтра, — сказал Конан, — я возьму отряд Гирто и произведу разведку пуантенской границы, а остальные пойдут к Илимии.

— Но Командор! — возразил Просперо. — Это безрассудство. Полководец должен находиться позади своих войск, откуда можно руководить их действиями, а не рисковать своей жизнью, как безродный искатель приключений.

Конан нахмурил брови.

— Раз здесь командир я, я буду командовать так, как считаю нужным. — Он увидел растерянный взгляд Просперо и с улыбкой добавил: — Не бойся, я глупостей не натворю. Но даже маршал должен иногда делить опасность наравне со своими воинами. Да и вообще, разве сам я не безродный искатель приключений?

—- Мне думается, — проворчал Просперо, — что ты просто потакаешь своей варварской натуре. Любите вы драться лицом к лицу.

Конан по-волчьи оскалился, но ничего не ответил.

* * *

Отряд Конана выехал промозглым, туманным утром, дорога лежала перед ним золотой лентой. Впереди был Конан, в металлической кольчуге, как и все остальные, справа от него двигался сотник Гирто. Конники гордо ехали по ухабистой деревенской дороге, уперев пики в стремена. Несколько всадников скакали поодаль, производя разведку окрестностей. Кругом были поля, отдыхающие под паром, грядки, зреющие виноградники.

Крестьяне, работавшие на пашнях или в виноградниках, отрывались от работы, опирались на грабли и мотыги и провожали воинов взглядом. Один-два подняли руку в осторожном приветствии, но большинство хранили недоверчивое молчание. По сторонам Конан отмечал временами мелькание женских нижних юбок, красных и желтых, женщины торопливо прятались от проезжающих воинов.

— Ждут, кто победит, — сказал Гирто.

— Вполне можно их понять, — отозвался Конан, — ведь если мы проиграем, пострадают все, кто помогал нам.

За следующим холмом, в неглубокой долине, раскинулась, прижавшись к земле, Илимия. Небольшая речушка медленно извивалась вдоль глинобитных хижин, направляясь на восток, к Хороту. Ивы склонились над своим отражением в темной, ленивой воде.

Деревня, в которой не было и двух сотен жителей, была практически беззащитна; десятилетия мира ослабили осторожность крестьян настолько, что они не обращали внимания на то, что стена из обожженных на солнце кирпичей была уже совсем старой и совершенно рассыпалась. Жителей, — если в деревушке сейчас кто-то и был, — нигде не было видно.

— Слишком спокойно, — пробормотал Конан. — В такой хороший день люди должны быть уже на ногах.

— Верно, они спят после обеда, — предположил Гирто. — Или, может, все в поле, а дома остались одни младенцы да дряхлые старики.

— Поздновато для обеда, — Конан нахмурился. — Не нравится мне все это.

— А может, они прячутся, боятся грабежа или погрома.

— Пошли двух разведчиков, пусть объедут деревню; мы подождем здесь, — велел Конан.

Два воина пустились вскачь по склону и скрылись за поворотом узкой вьющейся дороги. Вскоре они показались вновь и поскакали обратно, издали сигналя, что все в порядке.

— Давайте-ка посмотрим сами, — хмуро предложил Конан. Гирто взмахнул рукой, и сотня его копейщиков тронулась с места.

Солнце, огромный оранжевый диск, плавно скользило к западу, хижины Илимии стояли в его ослепительном блеске, черные и зловещие. Мятежники смотрели на них с опаской — никаких признаков жизни не было на пыльных улицах, за запертыми дверями.

— Может быть, — предположил Гирто, — люди услышали о приближении двух армий и разбежались, боясь оказаться между молотом и наковальней.

Конан пожал плечами, вынимая клинок из ножен. По обе стороны дороги стояли приземистые хижины, крытые соломой. У одной хижины было пристроено что-то вроде веранды, перед которой возвышалась стойка. Раскрашенная кружка над обшарпанной дверью указывала на то, что это местная винная лавка, — деревушка была слишком маленькой, чтобы похвастаться наличием постоялого двора. Дальше по короткой улице виднелось здание вроде амбара. Судя по раскиданным железным брускам, клещам и молоту, это была кузница — покосившаяся, ветхая. Никакого звона молотов, однако, оттуда не доносилось. Неожиданно, — Конан и сам не понял, почему, — волосы его встали дыбом.

Конан рывком повернулся в седле и посмотрел назад — последние всадники по двое въезжали в безлюдную улицу. Кони были зажаты лепившимися друг к другу хижинами, свободного пространства почти не было.

— Если нас атакуют здесь, нам придется плохо, — бросил Конан. — Отдай приказ поторопиться.

Гирто махнул рукой своему трубачу, а другой трубач уже играл сигнал. Внезапно двери всех хижин разом распахнулись, наружу высыпали королевские воины, оглашая сумерки дикими, воинственными воплями. Они набросились со всех сторон на отряд Конана, мечи и пики их алкали крови.

Впереди встали три ряда копейщиков, закрыв путь стеной острой стали. Они медленно продвигались вперед, глаза их горели жаждой кровавого боя, в лучах заходящего солнца наконечники копий светились тускло-красным светом.

— Кром и Иштар! — взревел Конан, взмахнув мечом. — Мы у смерти в мешке! Гирто, разверни людей!

Мирная деревня наполнилась боевыми звуками — воплями, злыми криками людей, ржанием раненых коней, лязгом скрещенных мечей, скрежетом стали, звоном щитов и глухим стуком падающих тел. Воины Конана, на которых напали с трех сторон, находились в невыигрышном положении. Ограниченное пространство не позволяло им сомкнугься или, напротив, развернуть коней. Пика в руке скачущего всадника — гораздо более грозное оружие, чем когда тот же всадник вынужден остановиться.

Мятежники, распаленные страхом и яростью, подняли копья и ринулись на нападающих. Некоторые выронили свои пики и, вытащив мечи, рубили врага направо и налево, — точны были их удары. Люди громко клялись, давали обеты своим богам. Раненые кони кричали, как грешники в аду. Одному из них копье распороло брюхо, он упал, содрогаясь в конвульсиях, и пригвоздил к земле своего хозяина; враги окружили человека и, изрубив, оставили лежать бездыханным в луже крови.

Другой всадник был воздет на копье, поднят из седла и брошен под беспощадные копыта коней. Еще один был выбит из седла, но прижался к стене и бился с врагами, — меч его сверкал, как молния.

Немало воинов князя Ульрика пали от копий и смертоносных мечей мятежников. Кровь склеила пыль восточной дороги, раненые кричали в агонии, но костлявые пальцы смерти сжали их глотки.

Конан, рыча, как лев, прорвался назад, прокладывая дорогу между рубящимися воинами и стенами. Его длинный меч неутомимо взлетал и опускался, с каждым ударом его враги отступали или падали замертво. Трижды его удары сплеча отсекали руки, и трижды кровь фонтаном брызгала из чудовищных ран. С каждым взмахом меча Конан громко кричал:

— Назад! Назад! Отходи назад! Из деревни! На дорогу!

Даже его зычный голос тонул в водовороте этого безумия звуков. Но один за другим его воины разворачивали коней и пробивались к югу. За спиной Конана сотник Гирто и двое старых пикейщиков отчаянно бились с лавиной врагов, надвигавшихся под прикрытием ощетинившихся копий, — они прикрывали отход. С пиками наперевес, они бросали своих обезумевших от страха коней навстречу стальной стене; но когда падал один копейщик, на его место вставал другой. И, несмотря на мрачное упорство — стоять насмерть, победить или погибнуть, — они не могли преодолеть безжалостный вал неумолимой стали. И вот один пикейщик упал.

Конь Конана споткнулся о распластанное тело. Он натянул поводья, чтобы удержать коня. Конан развернулся в седле и двинул копьем. Королевский воин отразил яростный удар щитом, но сила этого удара свалила его на колени, он упал в дверной проем и, стоя на четвереньках, ухватился за сломанную руку, слезы струились по его лицу.

Наконец Конан увидел, что последние из его воинов отбились от врагов и скачут вверх по склону, уходя от битвы. Узкая улица, отделяющая его от отступавших, была заполнена пешими врагами, они поскальзывались на кровавых внутренностях людей и лошадей, шатались от усталости, но, точно гончие, почуявшие кровь своей жертвы, подбирались все ближе и ближе к троим всадникам, попавшим в коварную ловушку. Конан скосил глаза направо и увидел между двумя хижинами узкую дорожку, тропинку, заросшую сорняками.

— Гирто! — проревел Конан. — Сюда! За мной!

Резво повернув коня к тропинке, Конан помедлил мгновение, чтобы убедиться, что остальные следуют за ним. Длинные тени хижины покрыли отступающих полумраком, и враг не сразу пустился за ними в погоню.

Получив минутную передышку, Конан пришпорил своего измученного коня и пустил его искать дорогу среди помятых кустов овощей. Вдруг, несмотря на слипшиеся пряди на глазах, он заметил свинарник, дверь его была приперта доской, привязанной веревкой к изгороди. Он разрубил толстую веревку окровавленным мечом, и грубо отесанная дверь растворилась.

Гирто и второй всадник стояли недвижно, в испуге, что жаркая битва или оглушающий удар повредили рассудок их вождя. А Конан, подняв указательный палец и указав ехать вперед, — Конан пришпорил коня и поскакал по узкому проходу. Верные воины последовали за ним.

Волна бегущих пеших врагов, вперемешку с вооруженными конниками, обогнула угол хижины и вздыбилась в узком проходе.

— Скорей! — прокричал Гирто Конану. — Они у нас на хвосте.

Конан пригнулся к шее коня, спрятав лицо в развевающуюся гриву. В самом конце прохода маячила едва заметная в сгущающихся сумерках, высокая изгородь, — за ней была свобода.

Конь Конана, собравшись всем своим могучим телом, величественно перелетел через изгородь, и Сардус, товарищ Гирто, последовал за ним. Но Гирто не повезло. Его конь, слишком измученный для прыжка, рухнул на изгородь и надрывно заржал, сломав себе шею.

Гирто, оказавшись один на этой стороне, вскочил на ноги и выхватил меч, приготовившись дорого отдать свою жизнь. Внезапно преследователи натянули поводья и принялись проклинать своих коней — те пятились, плясали, прижимались в испуге к стенам, били пеших воинов копытами.

Гирто, пораженный отсрочкой своей, казалось, неминуемой гибели, застыл на месте. «Снова колдовство?» — прошептал он, стиснув зубы.

Потом он увидел то, что спасло его. Из загона выбралась свинья с двадцатью поросятами, и все они, покрытые зловонной коростой, с визгом ринулись в сорняки, на поиски съедобных корешков.

Он услышал крик Конана:

— Перелезай через изгородь, скорей!

И он, больше не раздумывая, подскочил к грубо обтесанному забору, подтянулся и спрыгнул вниз как раз в тот момент, когда враги уже достигли места, где он стоял.

— Держись за мое стремя! — проревел Конан. — Не лезь на коня!

Гирто уцепился за стремя Конана и побежал гигантскими шагами сбоку скачущего коня. Легкой рысью они пересекли поля. Враги остались сзади.

Когда они отъехали так далеко, что деревня стала совсем маленькой, Конан остановился. Оглядывая темнеющие окрестности, он проговорил:

— Нужно скорей догнать наш отряд. Но сначала я хочу посмотреть на вражеский лагерь. Вот позади нас холм, с него должно быть хорошо видно.

С холма Конан внимательно оглядел ухабистую землю; в самом конце деревни располагался лагерь противника. Отделял его от деревни длинный холм, но, надежно укрытый от постороннего взора, с этой высоты он был как на ладони. Десятки огней горели в темноте, готовился ужин, легкий ветер качал клубы дыма.

— Это войско князя Ульрика, — сказал Конан. — Как по-твоему, Гирто, сколько их?

Тот подумал.

— Судя по количеству костров и величине лагеря, я думаю, что полков двенадцать. Что скажешь ты, Сардус?

— Двадцать тысяч — самое меньшее, сир, — сказал старый конник. — А что это за флаг, вон там, на шесте, справа?

Конан прищурился кошачьими глазами, пытаясь разглядеть что-нибудь в наступающей темноте.

— Будь я проклят, будь я стигиец, если это не флаг Черных Драконов! — воскликнул он.

— Неужели это королевская гвардия? — удивился Гирто. — Не может быть! Если только сам Нумедидес не вышел с князем Ульриком...

— Вряд ли, — королевского флага не видно, — сказал Конан. — Пора искать наших товарищей. У нас впереди еще долгая дорога в лагерь.

Сардус сел в седло за спиной своего командора, и все трое тихо поехали в обход деревни, где пало так много их воинов. Выехав на дорогу, они поскакали к деревьям, где их поджидали уцелевшие в битве. Они потеряли почти треть из шестидесяти воинов. У многих в руках были лоскуты ткани, которыми они перевязывали раненых товарищей.

Когда Конан, Гирто и Сардус подскакали к деревьям, их встретили слабым «ура», — боевой дух воинов упал. Конан нахмурился:

— Я благодарю вас всех, но поберегите свой восторг для победы. Мне нужно было сперва обшарить хижины и только потом пускать вас в эту нехитрую ловушку. Но все равно, ребята, вы задали им жару. А теперь в путь, чтобы к рассвету быть уже в лагере.

* * *

Наутро Конан рассказал о том, что с ним приключилось. Просперо присвистнул:

— Двадцать тысяч! В решающем сражении они съедят нас живьем.

Прожевав огромный кусок баранины, Конан сказал:

— Ты эти мысли оставь, а не то еще беду накличешь. Выведи людей, — всех, кроме разведчиков, которые ходили в Илимию, — пусть они укрепят лагерь. Превосходя нас по численности, князь Ульрик вполне может решиться на ночную атаку. Если у нас не будет заградительного вала или рва, он раздавит нас, как муравьев под колесами телеги.

— Но Черные Драконы! — воскликнул Троцеро. — Это просто невероятно, что Нумедидес послал свои внутренние войска на помощь к Ульрику и оставил себя беззащитным.

Конан пожал плечами:

— Я отвечаю за то, что я видел. Только у этой дружины знамя с крылатым чудовищем на черном поле.

— То, что Нумедидес послал сюда Черных Драконов, — произнес Паллантид, — поставило его в уязвимое положение, но от этого хлопот у нас сейчас не меньше.

— Нам даже еще и хуже, что они здесь, — добавил Троцеро.

— Тогда давайте, друзья, займемся укреплением лагеря, — заключил Конан. — Нам нельзя терять времени.

* * *

Нежный утренний ветерок овевал прохладой наспех выстроенный частокол и налившиеся кровью глаза и нывшие тела его строителей. Когда те, кто шел за войском — разносчики-торговцы, мальчишки-водоносы, женщины и дети пошли к реке за водой, на холме появился конный отряд врагов. Они ринулись вниз, и люди бросились врассыпную. Двое — старик и ребенок — замешкались и были убиты.

Разведчики мятежников были застигнуты врасплох и разбежались. Враги гнали их до лагеря, а потом стали кружиться вокруг частокола, выкрикивая непристойности и метая дротики. Лучники Конана спешно выстроились и уложили двух вражеских коней, но всадники были подхвачены и увезены товарищами. Хотя настоящей атаки и не произошло, напряжение и тревога выбили измученных людей Конана из колеи.

На вечернем совете Публий сказал:

— Хоть я и не военный человек, Командор, я думаю, что ночью мы должны потихоньку отойти, пока Ульрик нас не разбил или не взял в осаду. Со своими силами он может сделать, что хочет, а нас косит болезнь, словно черный призрак.

— Вот что, — Троцеро ударил кулаком по столу, — давайте останемся здесь, а мои пуантенцы тем временем поднимут крестьян. Если Ульрик окружит нас, крестьяне, в свою очередь, окружат его.

— Когда близится время уборки урожая, — возразил Публий, — ты не поднимешь и тысячу. И крестьяне, вооруженные только топорами и вилами, не смогут выдержать наступление рыцарей Ульрика. Если бы мы сейчас были в Броцельонском лесу! Как нам помогли бы друзья-сатиры...

— Да, — подал голос Просперо, — но только пока враги не догадались бы заткнуть себе уши. Я предлагаю этой ночью неожиданно напасть на лагерь Ульрика.

Паллантид покачал головой:

— Ночная атака часто выходит боком, очень легко попасть в свалку, когда меч не разбирает, где свой, где чужой — особенно с нашими полуобученными людьми.

Спор разгорался, но к единому мнению они так и не приходили. Конан сидел с мрачным лицом, хмурился, но говорил мало. Вдруг часовой доложил:

— Командор, тут пришел королевский сотник с полусотней человек. Они пришли с белым флагом, сотник просит разрешения поговорить с тобой.

— Забери у него оружие и пускай идет сюда, — сказал Конан, выпрямляясь.

Полог палатки откинулся, вошел человек в кольчуге. На груди его белого плаща распростер крылья черный геральдический орел Аквилонии, шлем венчал бронзовый гребень Черных Драконов. Сотник холодно поприветствовал присутствующих.

— Маршал Конан? Я сотник Сильван, Черный Дракон. Я пришел, чтобы перейти к вам с большим отрядом, если вы нас примете.

Конан, прищурившись, оглядел сотника с головы до пят. Перед ним стоял высокий, крепко сложенный, светловолосый человек, даже несколько молодой для своего положения.

— Добро пожаловать, Сильван-сотник, — наконец произнес он. — Благодарю тебя за твое предложение. Но перед тем как принять его, я должен больше узнать о тебе.

— Разумеется, маршал. Спрашивай.

— Прежде всего, что заставило тебя перейти на нашу сторону, да еще при таком положении дел? Ты должен знать, что мы висим на волоске, что Ульрик превышает нас числом и что он мне достойный соперник. Отчего же ты сменил масть?

— Все очень просто, маршал Конан. Я с моими людьми предпочел рискнуть, выступив в рядах мятежников, чем жить в мнимой безопасности под властью безумца. Если только можно назвать безопасной жизнь под знаменем нашего короля.

— Но почему именно сейчас?

— Первый раз у нас появилась такая возможность. Драконы подошли к Илимии позавчера, до стычки между тобой и воинами Ульрика. Если бы мы вышли, чтобы присоединиться к тебе, прямо из Тарантии, верные отряды короля преградили бы нам путь и разбили бы нас наголову.

— А что, Нумедидес послал сюда весь полк Черных Драконов? — спросил Конан.

— Да, только новобранцы остались на учениях.

— Почему же этот шакал оставил себя без личной стражи?

— Нумедидес объявил себя богом. Он считает себя бессмертным и неуязвимым и потому не нуждается в телохранителях. Кроме того, он твердо намерен подавить ваш мятеж и бросает все свои отряды на помощь войску Ульрика. С восточных границ многие идут сюда.

— А что слышно о Туландре Ту, королевском колдуне?

Сильван заметно побледнел.

— Так часто бывает, что помянешь демона, а он уже тут как тут, маршал Конан. Нумедидес безумен, и королевством правит колдун; он хоть и не столь глуп, как король, но столь же бессердечен и алчен. Он проводит отвратительные опыты и для этого приносит в жертву девственниц, это все знают. — Он порылся у себя в поясе и вытащил алебастровый медальон на золотой цепочке. Миниатюра изображала девочку лет десяти. — Моя дочь. Она мертва, — пояснил Сильван. — Он забрал ее. Если бы боги даровали мне хоть один шанс, я зубами перегрыз бы его глотку.

Голос сотника задрожал, пальцы судорожно сжались. Неизбывным горем дышали его слова.

Синие глаза Конана загорелись диким, зловещим огнем. Те, кто стоял рядом, вздрогнули, зная, что насилие над женщинами вызывало бурное негодование Конана. Он пустил миниатюру по кругу и, отдавая ее Сильвану, сказал:

— Мы хотим узнать о войске князя Ульрика больше. Сколько их?

— Я думаю, около двадцати пяти тысяч.

— Откуда у Ульрика так много людей? Когда я бросил службу у короля, Северное Войско такими силами не располагало.

— Многие воины принца Нумитора, опомнившись от паники, догнали князя Ульрика. Из Тарантии прислали полк Черных Драконов.

— Что случилось с Нумитором после разгрома?

— Он покончил с собой в отчаянии от поражения.

— Ты уверен? — спросил Конан. — Говорили, что Амулий Прокас совершил самоубийство, но я знаю, что его убили.

— В этом можно не сомневаться, сир. Принц Нумитор зарезал себя перед свидетелями.

— Жаль, — сказал Троцеро. — В сравнении с другими он был самым честным полководцем, разве что чересчур простодушным для кровавой войны.

Конан сдвинул брови.

— Все это нужно обсудить. Паллантид, устрой ночлег Сильвану и его людям и возвращайся сюда. Спокойной ночи, сотник.

Тут Публий, который до этого молчал, подал голос:

— Подожди, подожди, пожалуйста, сотник Сильван. Кто был твой отец?

Сотник, протянувший было руку к пологу, обернулся.

— Сильвий Макро, сир. А что?

— Я знал его, когда служил у короля казначеем. Спокойной ночи.

* * *

Когда сотник ушел, Конан сказал:

— Ну, что вы об этом думаете? По крайней мере, приятно видеть, что люди бегут к нам, а не от нас, — хоть какое-то разнообразие.

— Я думаю, — проговорил Просперо, — что Туландра Ту пытается подсунуть к нам еще одного убийцу. Он будет выжидать удобного момента, чтобы всадить нож тебе под ребро, а потом сбежит.

— Я не согласен с этим, — возразил Троцеро. — Мне он показался искренним и честным молодцем, непохожим ни на собутыльников Нумедидеса, ни на колдовских подручных Туландры.

— Внешности доверяться нельзя, — настаивал Просперо. — Яблоко может быть хорошим на вид, а внутри полным червей.

— С вашего позволения, — вступил в разговор Публий. — Я знал отца этого юноши. Это был замечательный, выдающийся человек, — и до сих пор им остался, если еще жив.

— Сын не всегда похож на отца, — проворчал Просперо.

— Просперо, — сказал Конан, — твоя забота о моей безопасности делает мне честь. Но на войне нужно выбирать из двух зол меньшее. Ты вот предостерегаешь меня от предательского ножа, а Ульрик, похоже, нас всех перебьет, если только мы не обыграем судьбу каким-нибудь неожиданным ударом.

Конан мгновение размышлял, — вокруг стояла тишина. Наконец, подняв глубокие синие глаза от пола, он произнес:

— У меня есть план, — план опасный, но не более, чем наше теперешнее положение. Тарантия беззащитна, войска в ней не осталось, — Нумедидес сидит на троне и играет в бессмертного бога, жалкий безумец. Отряд храбрецов, переодетых Драконами дворцовой стражи, может пробраться ко дворцу и...

— Конан! — воскликнул Троцеро. — Это наитие. Я поведу отряд.

— Ты слишком нужен в Пуантене, господин, — сказал Просперо. — А вот я...

— Не пойдет ни тот, ни другой, — жестко сказал Конан. — В центральных провинциях не особенно жалуют пуантенцев, — люди до сих пор не забыли о вашем вторжении во время войны с королем Вилером.

— Кто же тогда? — спросил Троцеро. — Паллантид?

Конан покачал головой, встряхнул черной гривой, и глаза его загорелись жаждой битвы.

— Это сделаю я, — либо сделаю, либо погибну. Я отберу отряд старых, закаленных воинов, мы возьмем плащи и шлемы у сотника Сильвана. Сильван, — я возьму его с собой, — пойдет с нами до ворот, чтобы не возникло никаких подозрений. Именно он — ключ к городу.

Публий поднял руку:

— Один момент, почтеннейший. План Конана хорошо удался бы в обычной войне. Но в Тарантии тебе придется иметь дело не только с безумным королем, но и со злобным колдуном, чьи волшебные заклинания и магия могут двигать горы и вызывать демонов — небесных, подземных, морских.

— Колдуны меня не пугают, — сказал Конан. — Много лет назад я уже имел дело с самым могущественным из них, — в Хорайе, — и уничтожил его со всеми его заклинаниями.

— Как же ты сделал это? — спросил Троцеро.

— Мечом.

— Не рассчитывай снова на такую победу, — проговорил Публий. — Твоя сила велика, а чувства острее, чем у всех обычных людей, но судьба не всегда благоволит даже героям.

— Когда мне нужно, она благоволит, — Конан сдвинул брови.

— Но это нужно не только тебе, но и нам тоже, — произнес Просперо. — Давайте я пошлю за Дексигеем. Жрец Митры знает о потустороннем мире больше, чем мы, простые смертные.

Конан уступил — с недовольством.

Декситей выслушал план Конана, держа руки скрещенными на груди. Наконец он мягко произнес:

— Публий прав, Конан. Не стоит недооценивать могущество Туландры Ту. Мы, жрецы, знаем кое-что о темных, безымянных силах, стоящих за спиной человека.

— Откуда явилась эта мерзость? — спросил Троцеро. — Говорят, что он венд; а еще говорят, что он из Стигии.

— Ни то ни другое, — ответил Декситей. — Жрецы называют его лемурцем и говорят, что он пришел, — не знаю, как, — с островов, лежащих в неизвестном мире, на востоке, в океане за Кхитаем. Эти скрытые мраком острова — все, что осталось от обширной когда-то земли, которую поглотили волны. Чтобы победить колдуна его же оружием, нашему маршалу нужно что-то большее, чем человеческое оружие и кольчуга.

Троцеро спросил:

— У нас в лагере нет волшебников, которые взялись бы за это дело?

— Нет! — бросил Конан. — Мне нет нужды в подобных штукарях. Я ни одного не возьму с собой, мне не нужна их помощь.

Выражение лица Декситея стало горестным.

— Командор, знаешь ты это или нет, но мне очень горько.

— Отчего же, почтеннейший? — спросил Конан. — Я перед тобой в большом долгу и не могу просто так опечалить тебя. Не говори загадками, друг.

— Ты не нуждаешься в волшебниках, Командор, называешь их обманщиками и шарлатанами, но одного из них ты считаешь своим другом. Тебе нужен колдун, а ты отказываешься от его помощи. — Декситей остановился. Конан кивнул головой, и он продолжал: — Знай же, что в юные годы я изучал черную магию, — хотя, впрочем, и не продвинулся дальше начальных ступеней колдовского искусства. Потом я узрел свет Митры и проклял свои прошлые сношения с демонами и потусторонними силами. Если бы жрец узнал о моем колдовском прошлом, меня никогда не приняли бы в орден. Таким образом, если я буду с тобой в твоем опасном деле...

— Кто, ты? — воскликнул Конан. — Пусть ты и колдун, но разве сможешь ты, старик, проскакать сотню лиг?! Ты просто не выдержишь пути.

— Напротив, я гораздо более крепкий орешек, чем ты думаешь. Жизнь аскета наделила меня молодой силой, и я пригожусь тебе, чтобы противостоять колдовству. Но если я поеду с тобой, моя тайна выйдет наружу. Я вынужден буду оставить священный орден, — грустный конец моего жизненного пути.

— Мне думается, использовать магию в благородных целях — простительный грех, — сказал Конан. — Победителей не судят.

— Ты, сир, но не мой орден, они не прощают таких вещей. Но у меня нет выбора; в Аквилонии я использую все, что умею. — Голос его дрожал от горьких слез.

— После того как все кончится, — произнес Конан, — мне, возможно, удастся убедить твоих священнослужителей сделать исключение из своих суровых правил. Готовься, мой друг, выехать через час.

— Этой ночью?

— А когда еще? Если мы будем ждать до утра, враги могут взять лагерь в кольцо. Просперо, отбери мне отряд из твоих самых лучших конников. Проследи, чтобы у каждого было не по одному коню, а по два, для смены. Но как можно тише. Мы должны обогнать слухи о нашем исчезновении. А остальным продолжать выводить людей на укрепительные работы. Прощайте, все!

Чуть только месяц посеребрил вершины деревьев, колонна всадников, — каждый вел в поводу еще одного коня, — украдкой выехала из лагеря. Впереди ехал Конан в шлеме и белом плаще Черных Драконов. Рядом с ним был сотник Сильван, позади трусил Декситей, жрец Митры, одетый так же, как и они. За ним следовало пятьдесят самых верных воинов, все в белых плащах и шлемах.

Сильван провел колонну мимо стана врага. Очутившись на дороге в Тарантию, они перешли на мерную рысь. Луна спряталась, и черная ночь поглотила храбрецов.