Принц Нумитор, пытаясь успокоиться, обошел свой лагерь. Костры, на которых готовили ужин, догорали, полки Королевских Пограничников уже заснули. Было новолуние, и звезды, мерцая в густеющих сумерках, точно алмазы, нашитые на темно-синий ночной плащ танцовщицы, неспешно катились к западу. Проворная тень прочертила темнеющий горизонт — на охоту вылетела летучая мышь. В вершинах деревьев зашумели, забили крыльями птицы.

Принц прошел мимо часовых и направился к косогору, где колдовал Туландра Ту. Позади волшебника, в лесной чаще темным силуэтом притих лагерь. Впереди был крутой откос, слева зияла черная пасть ущелья Великанов. Из затихшего лагеря не доносилось ни звука, но что-то беспокоило принца, и он никак не мог понять что.

Принц прошел немного вперед и различил танцующие языки костра. Он поспешил на огонь, Туландра Ту в черном одеянии, как предвестник недоброго, склонился над костром, а Хсяо, стоя на коленях, подбрасывал сухие ветки. Над костром высился железный треножник, с которого свешивался бронзовый горшок, висящий на цепи. Поодаль, в траве, стоял огромный медный котел.

Когда Нумитор приблизился, колдун разогнулся и, порывшись в кожаном мешочке, достал хрустальную склянку. Бормоча заклинания на неизвестном языке, он вытащил пробку и вылил содержимое в кипящий горшок. В горшке что-то зашипело, вырвались клубы радужного дыма.

Взглянув на принца, Туландра Ту коротко поприветствовал его и снова уткнулся в свой мешочек.

— Мессир Туландра! — позвал Нумитор.

— Сир? — Колдун, однако, не оторвался от мешочка.

— Ты настаивал на том, чтобы разбить лагерь подальше от пропасти, — я удивился этому. Если мятежники проникнут в ущелье Великанов, они нападут на нас неожиданно и застанут врасплох. Почему бы утром не перенести лагерь сюда, отсюда мы можем перебить врага, хотя бы просто забросав его камнями.

Глаза колдуна были скрыты темно-багровым капюшоном, но принцу чудилось, что в них светится огонь — как в глубинных пещерах, как у хищных зверей ночью.

Мягким голосом Туландра Ту произнес:

— Любезный мой принц, я вызываю демонов, и если они сделают то, что я хочу, а твои люди будут стоять вот на этом самом месте, им будет угрожать опасность попасть под мои чары. Я начну в полночь, осталось меньше трех часов. Когда будет нужно, Хсяо известит тебя обо всем.

Чародей всыпал в кипящий горшок еще порошка и помешал бурлящее варево серебряной палочкой.

— Теперь же я прошу твоего прощения, любезнейший, но я должен начертить пятиугольник, а ты соблаговоли отойти подальше.

Хсяо подал Туландре Ту деревянный резной посох, который во время прогулок по лагерю служил ему опорой. Пока слуга подбрасывал в догорающий костер ветки, колдун посохом отмерил от него равноудаленные точки. Бормоча себе под нос, он начертил круг — двенадцать шагов в диаметре — и рассек его пересекающимися" линиями. Следуя тайному ритуалу, в каждом углу пятиугольника он начертал некий символ. Принц ничего не понял — ни диаграмму, ни надписи, но почувствовал, что ему не особенно хочется вдаваться в нечестивые тайны колдуна.

Туландра стоял у костра, спиной к пропасти. Он произносил что-то на певучем иноземном наречии — молитву или заклятие. Обратившись лицом на восток, он повторил это еще раз, и так еще по разу на все стороны света. Нумитор увидел, как звезды потускнели, в прозрачном ночном воздухе появились неясные тени. Он услышал зловещий свист невидимых крыльев. Решив, что ему лучше не присутствовать при безрассудных делах фаворита своего двоюродного брата, он, спотыкаясь, пошел в лагерь. Он отдал приказ поднять людей за час до полуночи, чтобы исполнить указание колдуна, и лег спать.

Через три часа Хсяо шепнул что-то на ухо часовому, и тот послал своего товарища разбудить принца. Нумитор отправился к откосу, где колдовал чародей, и по дороге повстречал колонну воинов, которые шли туда по приказу Туландры Ту. Каждый воин тащил за собой по пленному сатиру. Лесные люди были связаны, воины подгоняли их, и они визжали и выли от страха. Всего сатиров была дюжина.

Хсяо раздул костер, бронзовый горшок весело побулькивал и пускал в звездное небо клубы разноцветного дыма. По краткому приказу Туландры Ту первый воин волоком потащил извивающегося, визжащего сатира к медному котлу, что стоял в траве, и сунул туда его голову. В ушах стучал словно невидимый в темноте барабан, — или то бились сердца воинов, окаменевших от страха? Колдун молча перерезал сатиру горло. По знаку люди подняли жертву за колени, — в котел хлынула кровь. Потом колдун отдал негромкий приказ, и маленький трупик бросили в пропасть.

Туландра добавил порошку в свое зловещее варево и произнес еще одно заклинание. Он кивнул головой следующему в ряду, и тот потащил своего сатира на заклание. Остальные переминались с ноги на ногу. Один пробормотал:

— Это дело длится дольше, чем коронация. Скорей бы он покончил с этим и отправил нас спать.

Когда погиб последний сатир, небо на востоке уже побледнело. Костер, над которым висел бронзовый горшок, догорал, тлел угольями. По приказу хозяина Хсяо снял кипящий горшок и вылил бурлящее варево в котел, полный крови. Те, кто стоял поближе, увидели, — или им померещилось, — как из котла поднимаются призрачные тени, — но остальным показалось, что это всего лишь клубы пара. Никто не мог бы с уверенностью сказать, что он видел в обманчивых предрассветных сумерках.

Те, кто стоял на косогоре, услышали неподалеку шум шагов, — приближались люди. Они шли молча, но их топот и бряцание лат грубо вторглись в покойную утреннюю тишину.

Туландра Ту поднял голос до крика:

— Господин! Принц Нумитор! Прикажи своим людям уйти!

Внезапно очнувшись от сонного оцепенения, принц гаркнул:

— Стоять! Всем назад в лагерь!

Шаги становились все ближе, все громче, — войско было уже рядом. Колдун воздел руки к небу и произнес звучное заклинание. Хсяо подал ему ковш, — чародей зачерпнул ковшом зелья из котла и вылил его в глубокую щель в скалах. Отступив назад, он воздел в мольбе руки к светлеющему небу и снова выкрикнул заклинание на неведомом языке. Потом зачерпнул еще ковш и следом за ним — третий.

Колдун увидел, как по дороге из Куларио, там, где ее песчаная лента исчезала под покрывалом из листьев, едут два всадника. Они держали путь к ущелью Великанов и по дороге изучали лес и скалы, стеной возвышающиеся над ним. Потом показалась конница, за ней — отряды пеших воинов, шатающихся, несущих на плечах оружие.

Туландра Ту торопливо зачерпнул еще зелья из котла и снова поднял к небу костлявые руки.

* * *

Конан, ехавший в первом ряду, приподнялся на стременах, чтобы осмотреться вокруг. Разведчики нигде не заметили врага — ни в зарослях, тянувшихся вдоль лесной дороги, ни в ущелье Великанов, ни в нагроможденных скалах. Орлиный взгляд киммерийца скользил по скалистым утесам, нежно порозовевшим в косых лучах утреннего солнца. В его дикарской душе ворочалось недоброе предчувствие скрытой ловушки. Принц Нумитор не отличался гениальностью, — он знал это; но даже такой полководец, как он, должен был организовать оборону ущелья Великанов.

Тем не менее он не видел ни малейших следов присутствия врага. Неужели Нумитор и в самом деле позволит мятежникам выйти на Имирийское плато, предоставляя возможность компенсировать им свою малочисленность? Конан знал, что вельможи этих земель держались рыцарских законов; но за все годы, что он был на войне, ни один полководец не рискнул поступиться верной победой ради этого абстрактного принципа. Нет, враг владел положением; было очевидно, что тут какая-то ловушка! Конан имел дело с лицемерием цивилизованных людей и потому с цинизмом относился к таким высоким идеалам. Варвары, среди которых вырос киммериец, были такими же предателями, но они не прятали свои кровавые дела под позолотой благородных чувств.

Вернулся разведчик со странным донесением. У подножия холма, слева от ущелья Великанов, он натолкнулся на лежащие грудой трупы сатиров, все с перерезанным горлом. Тела, размозженные и разбитые, были сброшены откуда-то сверху.

— Дело пахнет колдовством! — пробормотал Троцеро. — Держу пари, что королевский колдун объединился с Нумитором.

Доехав до ущелья, двое всадников пришпорили коней и скрылись на дороге, что шла параллельно разлившейся реке Битаксе.

Вскоре они вновь появились на скалистом утесе и знаком дали знать, что все спокойно. Конан еще раз пристально оглядел вершины. Ему показалось, что он заметил какое-то мимолетное движение, — черное пятнышко, хотя оно вполне могло быть просто игрой света, на которую отозвались усталые глаза. Повернувшись, он знаком показал сотнику Морену — предводителю отряда, — чтобы тот въехал в ущелье.

Отступив к обочине, Конан напряженно наблюдал за своими людьми. Он смотрел, как они проезжают мимо, и сердце его радовалось их боевому виду, которого он добился в результате бесконечных учений. Его конь, гнедой жеребец, отчего-то беспокоился, бил копытами и плясал. Конан похлопал его по шее, чтобы успокоить, но гнедой все дрожал. Первое, что пришло ему в голову, — это то, что животному не терпелось рвануться вперед, за другими; но конь волновался все больше и больше, и в душе Конана шевельнулось недоброе предчувствие.

Бросив еще один взгляд на ущелье, Конан, сдвинув брови, перекинул ногу через седло и соскочил с коня на землю, — его кольчуга зазвенела. Сжимая повод, он закрыл глаза. Чувствительность варвара, куда более острая, чем у людей, выросших в городе, никогда его не обманывала. Подметками сапог он ощутил слабую дрожь земли. Это была не та дрожь, что производит отряд скачущих всадников, — это было что-то не такое быстрое, что-то размеренное, неторопливое, отчетливое, словно земля проснулась и теперь зевает и потягивается.

Конан больше не колебался. Приложив руки ко рту и набрав побольше воздуху в могучие легкие, он закричал, что есть мочи:

— Назад, Морен! Выходи из ущелья! Гони коней назад! Все назад!

В ущелье произошло некоторое замешательство, — пока команду передавали из конца в конец и всадники в узком проходе разворачивали коней. Колдун, стоящий на утесе над их головами, выкрикнул последнее заклинание и, сам оставаясь в пятиугольнике, ударил по скале резным посохом.

Земля начала тихо гудеть, словно под ней что-то глухо перекатывалось. Скалы закачались над головами отходящих всадников. От них отрывались глыбы черного базальта и, подпрыгивая, катились вниз, сначала обманчиво-медленно, затем все быстрее и быстрее, задерживаясь на уступах, дробясь, и с грохотом обрушивались в расселину. Река Битакса вздыбилась волнами, пена взлетела вверх, к камнепаду.

Конан не сразу попал ногой в стремя, — животное, в паническом ужасе, плясало вокруг него. Всунув ногу в стремя, он, чертыхаясь, взлетел в седло и развернулся, чтобы ехать навстречу пешей колонне, которая, все еще ничего не подозревая, двигалась к ущелью.

— Назад! Назад! — ревел он, но слова тонули в рокочущих громовых перекатах землетрясения. Он поставил коня так, что преградил путь колонне, и отчаянно махал руками. Передние поняли и замедлили шаг; но задние продолжали напирать, и колонна сбилась, превратилась в месиво.

Со скал ущелья Великанов катились камни, сами скалы качались и рушились. Миллионы тонн горной породы падали в пропасть, камнепад ревел, как разъяренный бог. Земля под ногами воинов тряслась и дрожала; чтобы стоять прямо, они хватались друг за друга, падали, со звоном роняя оружие, на каменистую землю.

Всадники Конана, сломя голову, бежали из гибельного ущелья, ужас подгонял их. Передние врезались в пешую колонну, несколько коней повалилось наземь, выбросив всадников из седла и побив копытами пехотинцев, оказавшихся в клещах. Гром землетрясения прорезали вопли людей и жалобное ржание лошадей.

Река вскипела пеной, взволнованная камнепадом, волны вышли из берегов, вода залила дорогу. Воины шлепали по колено в жиже и молились своим богам.

Сдерживая обезумевшего коня, дикой хваткой сжимая поводья, Конан попытался восстановить порядок.

— Морен! — прокричал он. — У тебя все выбрались?

— Все, Командор, только с дюжину осталось там.

Окинув ущелье Великанов злобным взглядом, Конан проклял неудачу. Над проходом висело огромное облако пыли, но дующий ветер постепенно развеивал его. Когда пыль немного рассеялась, Конан увидел, что теперь ущелье гораздо шире, чем было, и что склоны его не столь круты. Расселина была завалена обломками рухнувших скал, самой разной величины — от мелких камушков до глыб размером с палатку. Время от времени со склонов еще срывались небольшие камни, они с глухим стуком катились по разбитым глыбам. Все, кто попал под этот камнепад, остались погребенными здесь навеки.

Один из левых утесов странным образом остался на месте, он возвышался на склоне, как площадка. На вершине этого странного уступа Конан разглядел две фигуры в черных плащах с капюшонами. Одна из них вздымала к нему руки — точно в мольбе.

— Это королевский колдун, Туландра Ту, — или я стигиец, — прошелестел рядом чей-то голос.

Конан обернулся и увидел позади себя Громеля.

— Думаешь, это он наслал землетрясение?

— Да. Если бы он дождался, пока все мы войдем в ущелье, мы бы все остались в этой каменной могиле. Он слишком далеко для стрелы, но будь у меня лук, я бы попробовал.

Лучник поблизости услышал их и поднял свой лук.

— Попробуй мой, сир.

Громель спешился, натянул тетиву, точно прицелился и пустил стрелу. Стрела взвилась дугой и вонзилась в утес в двадцати шагах ниже вершины. Фигурки исчезли.

— Хорошая попытка, — проворчал Конан. — Нужно было взять арбалет. Громель, там у многих переломаны кости, им нужны лубки, посмотри, что делают лекари.

Конан хмуро оглядел громоздившиеся глыбы. Душа варвара говорила ему — собери людей, пусть конница присоединится к пешим, и начни с ними безрассудный подъем на ступенчатые склоны, пусть лезут вверх, от скалы к скале, вооруженные лишь мечами. Но опыт предупреждал его, что это окажется пустой затеей, что он бесцельно выбросит жизнь на ветер. Подъем будет медленным и тяжким; карабкающихся воинов осыплют сверху стрелами; а те, кто выживет и долезет до верха, будут слишком измотаны, чтобы сражаться.

— Эй, Троцеро! Просперо! Морен, пошли кого-нибудь к Публию и Паллантиду, пусть скажет, что я хочу их видеть. Ну, друзья, что будем делать?

Князь Троцеро подъехал ближе к Конану и оглядел кучу глыб.

— Войско ни за что не поднимется по склону. Может, пешие как-нибудь и долезут, — если Нумитор их не перебьет и если колдун еще чего-нибудь не наколдует. Но кони — никогда, даже телеги — нет.

— А что, если мы построим себе дорогу вместо той горной тропы, которая теперь засыпана? — предложил Просперо.

Троцеро подумал:

— Вот если у меня будет тысяча рабочих рук, несколько месяцев и золото, чтобы его тратить, я построю тебе такую дорогу, о которой ты можешь только мечтать.

— У нас нет ни времени, ни денег, — рассердился Конан. — Если мы не можем пройти через ущелье, нам надо пройти над ним, под ним или вокруг него.

Отдай людям приказ — вернуться на четверть лиги назад по дороге и разбить под деревьями лагерь.

Во вражьем лагере друг против друга стояли Туландра Ту и разъяренный принц. Усталый, измученный, выглядящий старше обычного колдун опирался о плечи крепыша Хсяо. Земля, обведенная пятиугольником, не обвалилась, образовав небольшой уступ, — колдун для безопасности отошел подальше от края этого узкого мостика.

— Ты, полоумный заклинатель трупов! — ругался Нумитор. — Ты должен был дождаться, пока мятежники заполнят все ущелье. И только потом колдовать. Тогда бы мы убили их всех. А теперь они ушли почти без потерь.

— Ты ничего не смыслишь в делах, принц, — холодно отвечал Туландра. — Я медлил с заключительными заклятиями, пока не увидел, что что-то или кто-то предупредил вождя мятежников о ловушке и они начали отступать. Помедли я еще мгновение, все они ушли бы живыми и невредимыми. Все равно через ущелье теперь не пройти, путь закрыт. Мятежникам нужно двигаться либо на восток, к Хороту, либо на запад, к Алимане, потому что добраться до утеса они теперь не могут.

А теперь пусть Его Высочество меня простит. Чародейство высосало все мои силы, я должен отдохнуть.

— Никогда не был высокого мнения о волшебниках, — проворчал Нумитор ему вслед.

* * *

Укрывшись в лесном лагере, Конан с товарищами склонился над картой.

— Чтобы пройти мимо утеса, — сказал Конан, — нам нужно вернуться в Педассу, где дорога делает развилку. Но путь туда долог.

— Если бы в скалах был какой-нибудь малоизвестный проход, — задумчиво произнес Просперо, — то мы тихо прошли бы через лес, вышли бы незамеченными к Нумитору и смогли бы взять его врасплох.

Конан нахмурился:

— На карте такого прохода не обозначено, но я уже давно научился не доверять тем, кто рисует карты. Хорошо, если у них реки взаправду текут так, как нарисовано. Троцеро, тебе известен какой-нибудь другой путь?

— Нет, — Троцеро покачал головой.

— Кроме Битаксы должны быть другие реки, которые прорезают скалы.

Троцеро беспомощно пожал плечами.

— Прошу прощения, Командор, но сбежало два воина из отряда Сериса, — подал голос Паллантид.

Конан засопел.

— Всегда, когда мы одерживаем победу, у нас появляются перебежчики из вражьего лагеря; всегда, когда мы терпим поражение, бегут от нас к королю. Это игра случая, которую ведет сама судьба. Пошли за ними разведчиков. Если найдутся, повесь их; но не прилюдно. На рассвете подними лесных людей, пусть обследуют скалы с обеих сторон на расстояние мили отсюда, — нет ли там тропы наверх. А теперь, друзья, дайте-ка мне все это получше обдумать.

* * *

Конан сидел у походной постели и размышлял над кружкой эля. Он еще раз изучил карту и теперь ломал голову над тем, как его войску взойти на утес.

Он рассеянно поглаживал полукруглый кусок обсидиана, который в свое время висел между роскошных грудей танцовщицы Альсины, а теперь — на его могучей шее. Он глядел на талисман, думая, как прав был его друг Троцеро, когда подозревал, что она явилась причиной смерти старого Амулия Прокаса.

Постепенно все части головоломки сложились вместе. Альсина была послана, — главой королевских шпионов или же колдуном, — чтобы попытаться убить его. Потом ей удалось убить маршала Прокаса. Почему Прокаса? Потому что если Конан в могиле, Прокас уже не нужен, чтобы защищать безумного короля Аквилонии. Таким образом, когда Прокас погиб, ни она, ни колдун не знали, что Конан выжил после смертельного зелья.

«Что ж, — не без горечи подумал Конан, — нужно быть поосторожнее с выбором подружек». Но почему Прокас должен был умереть? Потому что хозяин Альсины, — кем бы он ни был, — хотел убрать старика со своего пути. Это навело Конана на мысль о Туландре Ту, — было общеизвестно, что колдун и маршал соперничают друг с другом за королевские милости.

Когда эта мысль озарила Конана, он стиснул черный талисман. И сразу же почувствовал нечто необычное. Будто в его голове разговаривали какие-то голоса.

Странное, туманное видение появилось перед его глазами. Конан напрягся, готовый выхватить меч. Видение обрело форму, и он увидел женскую фигуру, которая сидела на черном железном троне. Видение было несколько призрачным, — Конан смутно видел через него стену палатки, — и слишком туманным, чтобы увидеть лицо женщины. Но на лице, скрытом тенью, пылали изумрудно-зеленые глаза.

Конан смотрел на фигуру и прислушивался к голосам, — он весь трепетал. Он слышал женский голос, который звучал смутно, ему вторили движения губ. Это был голос Альсины, но казалось, она и не подозревает о том, что Конан видит ее.

Другой голос — сухой, металлический, бесстрастный — говорил по-аквилонски с пришептыванием. Конану никогда не приходилось разговаривать с Туланд-рой Ту, хотя, когда он, будучи маршалом у короля, бывал во дворце, он видел чародея в тронной зале. Но судя по тому, как колдуна описывали, он предполагал, что королевский фаворит должен говорить именно так. Голос продолжал:

— ...я не знаю, кто выдал мой план; но какой-то предатель наверняка предупредил вождя мятежников.

— Может быть, и нет, Мессир, — отозвалась Альсина. — Этот грязный варвар чувствует острее, чем все обычные люди. Он мог догадаться о надвигающейся катастрофе по каким-нибудь колебаниям воздуха над землей. Что ты будешь теперь делать?

— Я должен оставаться здесь, чтобы не допустить никаких глупостей со стороны этого простофили Нумитора, — пока не прибудет князь Ульрик. Звезды говорят мне, что он появится здесь дня через три. Я очень устал. Заклинание духов земли совершенно истощило мои силы. Пока я не приду в себя, я не смогу колдовать.

— Возвращайся назад как можно скорее, умоляю тебя! — настаивала тень Альсины. — Ульрик в любом случае будет здесь раньше, чем мятежники одолеют скалы, а я нуждаюсь в твоей защите.

— Защите? Почему?

— Его полоумное Величество, король, постоянно домогается меня, хочет, чтобы я приняла участие в его скотских развлечениях. Я боюсь.

— Чего от тебя хочет эта куча дерьма?

— Его желание выше всяких описаний. По твоему приказу я ложилась с мужчинами и убивала их. Но на это я не пойду.

— Сет и Кали! — вскричал сухой мужской голос. — Когда я рассчитаюсь с Нумедидесом, он пожалеет, что он не в аду. Я выеду в Тарантию завтра утром.

— Будь осторожен, чтобы по дороге не попасть в когти мятежников. Известно, что вдоль Королевского Пути рыщут шайки бунтовщиков, а этот варварский кабан со своим стадом может совершить набег на наши территории. Он достойный противник.

Мужской голос тихо, сухо засмеялся:

— Не бойся за меня, моя милая Альсина. Даже сейчас, когда я изнурен, я могу своей силой уничтожить любого смертного, что подойдет ко мне. А теперь — прощай.

Голоса умолкли, видение поблекло. Конан тряхнул головой, будто просыпаясь от сна наяву. Когда Туландра покинет поле сражения, до прихода Ульрика у него будет возможность обрушиться на войско Нумитора и обратить его в бегство, — если только ему удастся выйти на верхние равнины до появления князя Раманского.

Ему нужно было выйти на воздух, — чтобы разобраться в водовороте своих мыслей. Он поднялся, чтобы оставить тесную сонную палатку. В углу сидели его телохранители, которых назначил Просперо, — они были так увлечены игрой, что никто не поднял вверх головы, когда Конан, беззвучно, как тень, прошел мимо.

Снаружи часовые, привыкшие к его ночным прогулкам, решили, что он производит ночной обход. Они отдавали ему честь, а он шел все дальше и дальше, прошел через лагерь и углубился в ночной лес. Просперо рассердится, — подумал он с мрачной усмешкой, — когда узнает, что Конан снова обвел телохранителей вокруг пальца.

Он нащупал в поясе костяной свисток, который дал ему Гола, вытащил его, повертел в руках. Сатир сказал, что, если ему понадобится помощь здешних людей, ему стоит только дунуть. Он поднес свисток к губам и дунул в него — просто так, особенно ни на что не надеясь. Ничего не произошло. Он еще раз тихо дунул, уже более настойчиво.

Может быть, остатки сатиров бежали с места своего побоища. Даже если они услышали зов, им, наверное, нужно было какое-то время, чтобы явиться. Конан стоял недвижно, с трудом сдерживая нетерпение, — точно пригнувшаяся к земле пантера, ожидающая свою жертву, — вслушиваясь в шорохи и жужжание насекомых и шелест ветра. Он снова поднес немой свисток к губам и дунул, — еще раз, еще.

Наконец он почувствовал, что в зарослях кто-то есть.

— Кто ты, дуешь, свистишь, зовешь сатира? — спросил негромкий, тонкий голосок на ломаном аквилонском.

— Гола?

— Нет, я Зудик, господин. Кто ты? — Заросли раздвинулись.

— Конан-киммериец. Ты знаешь Голу? — Конан, глаза которого привыкли к темноте, увидел, что это был старый, сгорбленный сатир, шерсть его была посеребрена.

— Да, — ответил вождь сатиров. — Он говорил о тебе. Кроме него и четырех других. Что ты хочешь?

— Чтобы ты помог уничтожить людей на утесе.

— Как может Зудик помочь большим людям?

— Нам нужна тропа наверх, — сказал Конан, — теперь ущелье Великанов засыпано камнями. Ты знаешь другую дорогу?

Ночная тишина пела шорохами насекомых. Немного погодя Зудик ответил:

— Наверх есть такая тропа маленькая, — сатир показал на восток.

— Далеко?

Сатир ответил что-то на своем языке, — слова, напоминавшие коровье мычание, звучали невнятно.

Конан, ничего не поняв, спросил:

— Мы можем дойти за дневной переход?

— Идти быстро. Можно.

— Ты покажешь нам дорогу?

— Да. К восходу солнца будьте готовы.

Позже Конан нашел Публия и сказал:

— Мы выступим на рассвете и пойдем по тропе, — сатиры говорят, что она ведет наверх; но для телег она слишком узка. Ты отведешь обоз назад в Педассу и потом пойдешь по дороге к Хороту. Если по дороге в Тарантию мы встретимся с тобой, — значит, мы одолели Нумитора, — если нет, то... — Конан прочертил пальцем по шее, — ты пойдешь один.

* * *

Второй проход был намного уже, чем ущелье Великанов. Снизу он был незаметен, укрыт пышными зарослями и нависающими скалами. Всадникам пришлось вести коней через ручей, что бурлил внизу, и вверх, по скалистой дороге. Не одна лошадь, напуганная сужающимися стенами ущелья, ржала, закатывала испуганные глаза и пятилась назад, преграждая путь другим.

Пешие шли одной колонной и понемногу просачивались вперед. Когда от пыли тропа стала темной, зловещей, Конан велел, чтобы каждый ухватился за одежду переднего и продвигался вперед. К утру прошли все.

Пока Войско Освобождения отдыхало после утомительного перехода и крутого подъема, Конан послал людей, чтобы те разведали позиции Нумитора. По возвращении их командир сообщил:

— Нумитор снял лагерь и отошел на несколько лиг по дороге. Они разбили лагерь в лесу, по обе стороны от дороги.

Конан вопросительно взглянул на товарищей. Паллантид сказал:

— Что же это такое? Пусть Нумитор глуп, но я никогда не слышал, чтобы он был трусом.

— Скорей, похоже на то, — возразил Троцеро, — что он узнал, что мы нашли дорогу на утес, и испугался, что мы сбросим его в пропасть.

— Может быть, его предупредил колдун, — предположил Просперо.

— Это еще не все, Командор, — сказал командир разведчиков. — Мы узнали их знамена.

Конан нахмурился:

— Нумитор оставил весь Вестермарк без войска, теперь пиктам противостоят только сторожевые отряды. Снова они превышают нас числом; и королевские пограничники — искусные воины. Я бился с ними, я знаю. —- Он помедлил и добавил: — Друзья, этот сатир Гола говорил что-то о том, как они борются против врага трубами. Как вы думаете, что он имел в виду?

Никто не знал. Наконец Конан произнес:

— Вижу я, что опять надо обращаться к маленькому лесному народу.

Когда сумерки окутали бурлящий поток серым туманом, Конан уже спускался вниз по узкой тропе, по которой его люди совершили такой тяжкий подъем. Он встал один в сгущающейся темноте Броцельонского леса и тщетно прислушивался в ожидании шагов. Он дунул в костяной свисток и, как и раньше, ждал, стоя в тени древнего дерева. Когда наконец кто-то явился на его зов, он с облегчением увидел, что это Зудик, сатир, который вывел его войско к тропе. Отвечая на его вопрос, Зудик сказал:

— Да, мы делаем это трубами. Вели своим сделать уши внутрь.

— Заткнуть уши? — в волнении переспросил Конан.

— Да. Пчелиный воск, тряпки, глина, —- чтобы ничего не слышать. Тогда мы поможем тебе.

* * *

Пограничники Нумитора встали полумесяцем, закрыв дорогу в Тарантию. Похоже, что принц был готов к тому, чтобы держать оборону до прихода князя Ульрика. Его люди рыли ямы, вбивали в них острые колья, чтобы враг не прошел. Деревья стояли густой стеной, и мятежники не смогли бы обойти длинную цепь пограничников с флангов.

Войско Освобождения бесшумно подошло к расположению врага и укрылось в зарослях. Но вражеский часовой заметил движение в кустарнике и поднял тревогу. Люди побросали лопаты, выхватили мечи и выстроились цепью.

Конан подал знак своим помощникам, — уши их были заложены, — чтобы они дали команду лучникам открыть по врагу огонь. Воздух наполнился щелчками тетивы и свистом стрел. Но люди Конана ничего не слышали.

Вражеские воины — те, кто стоял с краю, — вдруг услышали пронзительный звук — резкий, воющий, нечеловеческий. Он звучал из ниоткуда, все полнилось им. Он вызывал зубную боль и вселял в людей странный, беспричинный ужас. Воины бросали оружие и, пораженные ужасом, обхватывали головы руками. Одни истерически хохотали, другие заливались слезами.

Звук приближался, он звучал, как злой рок, проникая в их души. Сначала они боролись с неумолимым желанием бежать, но потом оно взяло верх над многолетней боевой выучкой. Тут и там люди бросали свое место в цепи и обращались в бегство, испуская безумные вопли. Их становилось все больше и больше, и, наконец, множество бегущих, кричащих от ужаса, поглотило остатки цепи, — они бежали куда глаза глядят. Когда фланги принца были снесены, невидимые трубы стали приближаться к центру, и он тоже рассыпался. Конница Троцеро гнала бегущих людей, убивая и хватая пленных.

— Что же, — молвил Конан, глядя на опустошенный лагерь врага, — они оставили нам вдвое больше оружия, чем мы можем использовать. Так что теперь мы наберем столько добровольцев, сколько захотим.

— Это была легкая победа, — ликовал Просперо.

— Слишком легкая, — мрачно отозвался Конан. — Легкая победа нередко бывает такой же пустой, как улыбка царедворца. Я скажу, что дорога в Тарантию открыта, только когда увижу городские стены, и не раньше того.