Пока над перепуганным Пуантеном бушевала гроза, да такая, какой никто из жителей не припомнил, Тарантия купалась в теплых лучах великодушного солнца. Стоя на балконе дворца Туландра Ту, сопровождаемый Альсиной и Хсяо, смотрел на убегающие вдаль поля центральной Аквилонии, золотящиеся на солнце созревающими колосьями пшеницы. Обращаясь к танцовщице, вновь помолодевшей и прекрасной, с драгоценными каменьями, блистающими в черных волосах, в новом сатиновом одеянии, облегающем ее грациозное тело, колдун проговорил:

— Колесо небес подсказывает мне, что духи воздуха сослужили хорошую службу. Моя гроза бушует над Пуантеном, а когда она кончится, южные дороги и мели на каждой речушке станут непроходимыми. Войско Нумитора торопится из Вестермарка, и я должен присоединиться к нему.

Альсина улыбнулась:

— Ты хочешь сказать, что собираешься к месту битвы, господин? Иштар! Твое ли это дело? Могу ли я узнать, зачем?

— Войско Нумитора уступает бунтовщикам числом; и, несмотря на форсированный марш, Ульрик Раманский прибудет в Пуантен в лучшем случае через две недели после принца. Кроме того, я не могу доверять принцу Нумитору, он не отличается особой честностью, поэтому-то наш мошенник-король оставил в живых своего двоюродного брата, истребив всех остальных родственников. Я не могу доверить принцу оборонять Имирийский откос до подхода князя Ульрика. Мне придется держать его под контролем.

Колдун обернулся к слуге, узкоглазому телохранителю, который прибыл с ним из далеких заморских земель и сейчас стоял рядом с хозяином с видом, как всегда, непроницаемым.

— Хсяо, приготовь мою колесницу и собери все, что нам может понадобиться. Отправляемся завтра.

Почтительно наклонив голову, слуга удалился. Обернувшись к Альсине, Туландра Ту продолжал:

— Духи воздуха повиновались мне, посмотрим теперь, чем помогут нам духи земли. А тебя, Альсина, я оставляю здесь за себя.

— Меня, хозяин? О нет; я не достойна занять твое место.

— Ерунда, я объясню, что нужно делать. Прежде всего, тебе следует научиться сообщаться со мной при помощи Зеркала Птахмесу.

— Но ведь у тебя нет волшебного талисмана!

— В нем нет нужды. В отличие от тебя, я могу вызывать нужные образы силой воображения. Пойдем, некогда терять время.

Хсяо вывел из королевской конюшни коня, которого запрягали в колесницу Туландры. При беглом взгляде он мог показаться обыкновенным черным жеребцом; однако, если присмотреться, можно было заметить странный металлический блеск, которым отливала кожа животного. Более того, этот конь не бил копытами о землю и не отгонял хвостом надоедливых мух.

Вообще-то и сами мухи его не очень жаловали, хотя воздух во дворе конюшни полнился их гудением. Жеребец стоял без движения, пока Хсяо не подал ему команду, непонятную для тех, кто мог бы ее услышать; животное немедленно повиновалось.

Хсяо повел коня к каретному сараю и повернул его к месту, где стояла колесница Туландры. Когда конь задел копытом ось колесницы, раздался странный металлический звон.

Колесница колдуна, двухколесная повозка, выкрашенная в красный цвет, была украшена золочеными извивающимися змеями; в глубине ее виднелась широкая скамья. Пара резных столбиков поддерживала выгнувшуюся аркой деревянную раму, крытую полотном. Крыша была необычной; по полотну были вышиты загадочные знаки, среди которых зоркий глаз мог различить изображение луны и главных созвездий южного полушария.

Хсяо уложил вещи в ящик под скамьей, а полку над ней устелил шелковыми подушками. Между делом он мурлыкал себе под нос немудреную кхитайскую мелодию, построенную на причудливых полутонах.

* * *

Конан и Троцеро смотрели на сплошную стену дождя за окнами дворца наместника. Конан пробормотал:

— Вот уж не знал, что твоя земля лежит на дне моря, князь.

Князь покачал головой:

— Никогда в жизни не видел я такого ливня. Без колдовства здесь не обошлось, поверь мне. Думаешь, Туландра Ту...

Конан хлопнул князя по плечу:

— Вы, аквилонцы, видите волшебство в каждой тени! Только тебе отдавят ногу, и ты уже готов поклясться, что это козни Туландры Ту. Из моего опыта с колдунами я не могу сказать, что они настолько страшны, как кажется... Что скажешь, Просперо? — обратился он к вошедшему сотнику.

— Разведчики вернулись, маршал. Они сообщают, что все дороги непроходимы. Даже ничтожные ручейки обратились в бушующие потоки. Нет смысла выводить войско, нам не продвинуться и на лигу от города.

Конан пробормотал проклятие.

— Твои опасения насчет тарантийского колдуна подтверждаются, Троцеро.

— Да, и у нас гости, — продолжал сотник. — Северных баронов, которые выехали из города до подхода нашего войска, застал ливень, и им пришлось вернуться.

Улыбка осветила мрачное, обезображенное шрамами лицо маршала:

— Слава Крому, хоть одна добрая весть. Давай их сюда!

Просперо ввел пятерых мужчин в дорогих шерстяных одеждах, забрызганных грязью с ног до головы. Троцеро представил барона Роальдо из Имируса, чьи владения находились в северном Пуантене. Этот дворянин, бывший офицер королевской армии, седоволосый, но вида самого бравого, привел в Куларио остальных и теперь стал представлять их киммерийцу.

Конан заметил, что эти вельможи отличались друг от друга характерами — один был коренаст, румян и полон шумного оживленного веселья; другой строен и изящен; еще один — тучен и явно охоч до съестного и выпивки, двое хранили мрачное выражение лица и с трудом выдавили лишь пару слов. Хотя они все были непохожи друг на друга, но единодушно поддерживали восстание, ибо уже не в силах были терпеть алчных сборщиков налогов, которых насылал Нумедидес, — их древняя гордость взбунтовалась против королевской дружины, что стояла на их исконных землях, чтобы собирать ежегодную дань и с землевладельца, и с крестьянина. Они жаждали падения тирана и гадали, кто же станет преемником Нумедидеса, чтобы заранее заслужить милость нового владыки.

После того как бароны отдохнули и сменили платье, Конан с друзьями выслушал их жалобы и узнал их сокровенные надежды. Конан обещал немного, но его сочувственный тон создал у каждого впечатление, что после смены правительства его ждет важный пост при дворе.

— Предупреждаю вас, господа, — сказал Конан, — Ульрик, князь Раманский, пройдет с войском по вашим землям, — он движется на юг, чтобы биться с нами.

— Что за войско может быть у этого старого пня? — скривился барон Роальдо. — Наверняка какой-нибудь сброд. На киммерийской границе уже давно царят мир и спокойствие, и для охраны ее не требуется крупных сил.

— Не совсем так, — отозвался князь Пуантенский. — Мне говорили, что Северное Войско почти не имеет себе равных по силе и может похвалиться старыми воинами, на веку которых немало боев на границах. Да и сам князь Раманский — искусный стратег, это он вырвался из мешка в Венариуме много лет назад.

Конан угрюмо усмехнулся. Мальчишкой он ушел с киммерийской ордой, которая разграбила крепость Венариум, но об этом он не стал распространяться. Он обратился к баронам:

— Я не сомневаюсь, что Нумедидес пошлет войско из Вестермарка, это недалеко, и они будут здесь скоро. Вы должны поспешить обратно, чтобы задержать их по крайней мере до того, как мы побьем боссонцев.

Князь Троцеро пристально изучал баронов.

— Можно ли собрать боеспособные силы, не возбудив при этом подозрений среди королевской дружины, что стоит в ваших землях?

Ответил Аммиан, барон Рондский:

— Эти кузнечики собираются только к урожаю, чтобы забрать себе плоды нашего труда. Хвала богам, они появятся только через месяц или два.

— Но, — возразил тучный Юстин, барон Армавирский, — подобного рода военные действия на наших землях потреплют и нашу казну, и наш народ. Может быть, нам и удастся удерживать сира Ульрика, но только до тех пор, пока он не примется жечь наши поля, громить деревни и преследовать нас самих.

— Если маршал Конан не сможет взять Тарантию, мы в любом случае попадем в опалу и будем лишены всего, —- воспротивился суроволицый Роальдо. — Скоро до ушей королевских шпионов дойдет весть о том, что мы примкнули к восстанию. Лучше поставить на кон золотого орла, чем медяшку.

— Верно он говорит, — молвил Аммиан Рондский. — Если мы не повергнем тирана, нам не миновать петли или плахи, — что бы мы ни делали. Дерзнем же поднять наши головы и отстоим нашу свободу, невзирая на все опасности, что окружают нас.

Наконец согласились все пятеро, — одни с воодушевлением, другие — с сомнением. И было решено, что как только погода прояснится, бароны отправятся на север, в свои земли и поскачут, полетят как стрела, как солома перед бурей, чтобы поскорее оказаться на месте и встать на пути Северного Войска князя Ульрика, когда он попытается пройти через их владения.

Вечером, когда бароны удалились на отдых, Просперо спросил Конана:

— Как ты думаешь, они успеют вовремя?

— И даже если успеют, — добавил Троцеро, — то будут ли они верны своим новым союзникам, если Нумедидес стальной стеной преградит нам путь или стены Тарантии окажутся неприступными для нас?

Конан пожал плечами:

— Я не пророк. Только боги могут читать в сердцах людей.

* * *

Колесница колдуна с грохотом промчалась по улицам Тарантии, — Хсяо, упираясь ногами, правил; Туландра Ту, в плаще с капюшоном, восседал на обложенной подушками скамье. Горожане, завидев колесницу, отворачивались, прятали лица. Если встретишь темные глаза колдуна, он может обратить на тебя внимание, а все считали, что этого лучше избегать. Ибо не было ни одного человека, которому не приходилось бы слышать о его дьявольских опытах и о пропавших девочках.

Когда колесница подкатила к большому бронзовому порталу южных ворот, они распахнулись, пропуская ее, и тут же закрылись. Очутившись на открытой дороге, странный конь поскакал в два раза быстрее, чем обычные жеребцы, — колесница подпрыгивала и качалась, поднимая облако мелкой пыли. Они делали каждый день больше сорока лиг по белопыльной дороге, и железную колесницу не останавливала ни жара, ни дождь, ни ночной мрак, — она мчалась к своей цели. Когда Хсяо уставал, за вожжи брался его хозяин. На привалах желтолицый жадно ел солонину и забывался тяжелым сном. Хсяо не знал, смыкал ли его хозяин глаза хоть раз.

Через несколько дней они достигли восточного берега Хорота. Колесница Туландры Ту подкатила к большому мосту, переброшенному через реку при короле Вилере Первом. Здесь Королевский Пугь, который перед этим вился, повторяя изгибы реки, упирался в мост и дальше шел уже по западному берегу. Мост высился на шести каменных быках, вбитых в дно реки, на нем был деревянный настил, крутым скатом спускающийся к земле.

Перевозчик, увидев украшенную гербами колесницу, низко поклонился и перевез их на тот берег. Ступив на землю, Туландра обвел взглядом окрестности. Когда он заметил облако пыли, клубящееся впереди над дорогой, мрачное выражение его губ сложилось в тонкую улыбку. Вероятно, это скачут кони принца Нумитора, взрывая тяжелыми копытами рыхлую землю и вздымая пыль к небу, — подумал он, — если так, то его расчеты относительно времени и расстояния оказались верны. Они встретятся там, где Боссонский тракт сливается с дорогой на Пуантен.

Колесница прогремела по причалу и устремилась на юг. Через час Туландра Ту нагнал колонну всадников. Она приблизилась, и воины в хвосте колонны сразу узнали ее. Когда весть передалась в другой конец колонны, всадники торопливо повернули своих коней в стороны, пропуская королевского колдуна. Черный железный жеребец оставлял их коней позади — те робели, плясали, пятились, скалили зубы, — к изумлению всадников.

Во главе колонны колдун увидел принца Нумитора, — он был на огромном коне. Как и его двоюродный брат, король, принц был крепкого сложения, борода и волосы — с рыжеватым оттенком. Во всем остальном он представлял собой полную противоположность, — простодушные голубые глаза, широкие брови, обожженное солнцем лицо, благородный облик, — на всем этом лежал отпечаток искренности и доверчивости.

— Как, Мессир Туландра! — с удивлением воскликнул принц. Хсяо тем временем правил чудесным конем. — Что привело тебя сюда? Ты привез какое-то срочное послание от короля?

— Принц Нумитор, тебе понадобится мое колдовское искусство, чтобы задержать идущих к северу мятежников.

Принц поморщился:

— Я не люблю прибегать к магии, когда веду войну; сражаться так, это недостойно мужчины. Но если тебя послал мой царственный брат, я не могу не воспользоваться этим.

Прикрытые капюшоном глаза колдуна блеснули угрозой.

— Я говорю от имени истинного правителя Аквилонии, — произнес он. — И мои приказы должны исполняться. Если мы будем двигаться быстро, мы выйдем к Имирийскому откосу раньше мятежников. У тебя только два вот этих конных полка?

— Нет, еще четыре пеших, идут следом. Они еще не прошли до конца Боссонский Путь.

— Не слишком много, хотя нас ждет встреча всего лишь с кучкой оборванных, необученных мошенников. Если мы сможем держать их внизу, не давая взойти на утес до прихода князя Ульрика, мы их разобьем в пух и прах. Когда мы поднимемся на утес, мне понадобятся пятеро воинов — опытных охотников — для кое-какого дела.

— Для какого дела, сир?

— Об этом я расскажу тебе позже. Довольно того, что я скажу тебе, — я задумал колдовство, и для этого мне нужны искусные звероловы.

* * *

Наконец дождь в Куларио прекратился. Северные бароны и их свита выехали в путь — на грязную дорогу, над которой поднимался пар, — лужи высыхали под летним солнцем. Вскоре после этого по этой же дороге двинулось Войско Освобождения, — оно держало путь на север, к центральным провинциям и дальше, к горделивой Тарантии, к дальним берегам Хорота.

В каждом городке, в каждой деревушке, через которую проходили легионы Освободителя, они пополнялись новыми воинами: то были старые рыцари, жаждавшие принять участие в славной битве под конец своих дней; закаленные в прежних сражениях дружинники, которые воевали вместе с Конаном на пиктской границе; поджарые охотники и звероловы, которые видели, что Конан так же крепко связан с природой, как и они; разбойники, прячущиеся руки закона, и ссыльные, привлеченные обещанием прощения тех, кто будет сражаться под Знаменем Золотого Льва; йомены, торговцы и ремесленники; дровосеки, углежоги, кузнецы, каменщики, мостильщики дорог, ткачи, валяльщики сукна, менестрели, писцы — все, кому было нечего терять и кто хотел постоять за себя, вливались в войско Освободителя. Они получали оружие из арсенала мятежников, и их было так много, что Конан, в конце концов, настоял на том, чтобы каждый приходил вооруженным — пусть даже простым топором.

Конан и его товарищи принялись за тяжкую задачу — сплотить этих пылких добровольцев в какое-то подобие военной силы. Они разбили людей на полки и отряды, назначили из числа имеющих боевой опыт десятников и сотников. На привалах новоиспеченное начальство устраивало утомленным людям простейшие учения, ибо, — как их предупредил Конан, — «без постоянной боевой выучки орда таких вот сырых новобранцев обратится в бегущее с визгом стадо, едва лишь прольется первая кровь».

Между деревнями южного Пуантена и Имирийским утёсом тянулся великий Броцельонский лес, дорога вилась по нему, как змея среди папоротников. Когда мятежники подошли к лесу, песни пуантенских добровольцев поутихли. Конан видел, что все больше и больше новобранцев шагает в угрюмом молчании, с недобрым предчувствием посматривая на деревья, смыкающиеся над головой арками.

— Что их тревожит? — спросил Конан у Троцеро вечером, когда они сидели в палатке командора. — Можно подумать, эти леса кишат ядовитыми змеями.

Седовласый князь снисходительно улыбнулся:

— У нас в Пуантене только одна змея — гадюка, и то их не очень много. Но головы здешних людей забиты крестьянскими суевериями, — мол, дескать, в лесу обитают какие-то нелюди, которые могут наложить на них чары. У подобных верований есть и хорошая сторона, — из-за них лес — прекрасное, никем не тронутое место охоты для моих баронов и моих друзей.

Конан нахмурился:

— Вот когда мы взойдем на утес и захватим Имирийское плато, они наверняка выдумают себе каких-нибудь новых духов. В этой части Аквилонии мне не приходилось бывать, но по моим расчетам, до утеса нам остался один дневной переход. Что там с проходом на плато, где он находится?

— В скалах есть глубокая расселина — там, где бурная Битакса, приток Алиманы, водопадом обрушивается вниз. Дорога идет кругами вверх, на плато и начинается в расселине, в этих скалах. Она зовется у нас ущельем Великанов и очень узкая, крутая и скользкая. Недоброе место для встречи с врагом, если он займет утес! Молись своему Крому, чтобы Пограничные Отряды Нумитора не опередили нас.

— Крому мало дела до молитв людей, — сказал Конан, — по крайней мере мне в детстве так говорили. Он вдыхает в каждого смертного силу, чтобы противостоять врагу, — в общем-то, это все, чего разумный человек может просить у богов, которые заняты своими собственными делами. Но нам не нужно рисковать и лезть в эту гибельную ловушку. Завтра на рассвете возьми сильный отряд разведчиков и обследуй утес.

Спотыкаясь, вошел Публий с охапкой счетовых книг, и Троцеро оставил Конана изучать состояние обоза. Князь пошел в палатки пуантенских конников и отобрал сорок опытных меченосцев — для предстоящей разведки.

Великое ущелье лежало высоко над головами воинов Троцеро, его выступающие стены прятали от полуденного солнца темные колодцы мрака. Князь и разведчики сидели в креслах, глядя вверх, на гребень утеса, тщетно напрягая глаза в поисках предательского солнечного блика, отраженного вражьими латами. Не было видно и дыма лагерных костров. Наконец Троцеро проговорил:

— Разъедемся по лесу и встретимся на дороге, четверть лиги назад, там, где над лесной тропой нависают высокие скалы. Ты, Вописко, поедешь с половиной отряда на восток, и мы с тобой встретимся там через час. Я — на запад.

Отряд разделился на две половины, и всадники пустили коней в густые заросли, что стелились вдоль дороги. Проехав через них, они двинулись дальше, по невысоким кустикам, иод могучими стволами девственных дубов.

Некоторое время всадники Троцеро ехали молча, кони бесшумно ступали копытами по толстому ковру рассыпанных листьев. Вдруг один охотник, который ехал в первом ряду, поднял руку и, повернувшись в седле, тихо сказал:

— Господин, впереди какие-то люди. Я думаю, конные.

Всадники подъехали друг к другу — напряженные, в недобром предчувствии — и остановили коней. Троцеро заметил какое-то тревожное шевеление между тенистыми деревьями и услышал странные голоса.

— К оружию! — прошипел князь. — Готовьтесь к бою, но оставайтесь на месте, пока я не дам команду. Мы не знаем, друг это или враг.

Двадцать мечей с шелестом выскользнули из ножен, всадники ослабляли то правый, то левый повод, пока, наконец, не выстроились под деревьями в цепь. Голоса слышались громче, и за облезшими стволами бессмертных дубов показалась группа конников. Троцеро, направляя меч в сторону всадников, дал сигнал к бою.

Пуантенцы, виляя меж деревьев, двигались на чужаков. Вскоре те заметили их.

— Сдавайтесь! — закричал Троцеро и, резко натянув поводья, осадил коня. Тот попятился, закатывая глаза, и встал на дыбы.

Пятеро всадников, безоружных, но одетых в белые плащи с вышитым черным аквилонским орлом, застыли на месте. Все, кроме одного, тащили за собой пленных, на шеи которых были надеты грубые веревки. Пленные, — трое мужчин и одна женщина — или самцы и самка? — были ростом не больше детей, их нагота была частично скрыта тонкой светло-коричневой шерстью, вроде как у олененка. Над курносым, человеческим лицом поднималась пара остроконечных ушей. Когда их мучители побросали веревки, чтобы выхватить мечи, существа, оказавшись на свободе, бросились бежать. Троцеро заметил, что у каждого сзади торчал короткий хвостик, белый снизу, как у оленя.

Командор аквилонцев пришел в себя и прокричал приказ. Его воины тотчас же хлестнули плетьми коней и ринулись вперед.

—- Убейте их! — крикнул Троцеро.

Пятеро всадников, пригнувшись к шеям коней, с разбегу налетели на пуантенцев, — смертью горели их мрачные глаза. Мятежникам не удалось образовать прочную цепь, — везде были деревья, — и аквилонцы нацелились на эти просветы. Их предводитель наскочил на Троцеро, выставив меч, как пику. Справа и слева воины князя, горя мстительной яростью, отчаянно бились с врагом.

Все смешалось в диком месиве. Лес оглашался криками, освещался белыми вспышками ужаса в глазах людей, которых подхлестывала ярость отчаяния. Двое воинов напали на аквилонца, — тот на полном скаку размахивал смертоносным мечом над лохматой головой. Один вонзил клинок в руку, державшую меч, другой взмахнул что есть мочи мечом, оставив в боку скачущего коня глубокую рану. Но конь, заржав от боли, все же не остановился, и всадник скрылся.

Меч князя скользнул по клинку, искавшему его смерти, и на шесть дюймов вошел в грудь, украшенную орлом-эмблемой. На Троцеро обрушился поджарый, мускулистый предводитель аквилонцев, — тот со звоном отразил удар, — песнью смерти звучал скрежет стали о сталь. Пятеро коней прорвали цепь и унеслись, как листья на осеннем ветру, — с четырьмя всадниками. Пятый остался лежать навзничь на рыхлой, усыпанной листьями земле, в лесу, — кровь медленно растекалась по белому плащу.

— Кремио, — прокричал князь, — бери свой отряд, и в погоню! Постарайся захватить кого-нибудь живым!

Троцеро вернулся на изрытую копытами поляну, измятая трава которой носила следы яростной схватки. Бросив взгляд на распростертого на земле воина, он проговорил:

— Десятник, проверь, жив ли этот негодяй.

Пока десятник спешивался, приблизившийся воин обратился к Троцеро:

— Он мертв, мой господин. Я насадил его на клинок, когда мы столкнулись.

— Так точно, — кивнул десятник, осмотрев тело.

Троцеро пробормотал проклятье.

— Он был нужен нам для допроса!

— Вот один из их пленников, — проговорил десятник, склоняясь над обнаженным телом, распростертым на земле, словно рваная рогожа. — Должно быть, бедняга попал под копыта коня и был затоптан.

Троцеро прикусил нижнюю губу, задумавшись.

— Да. Я думаю, один из тех сказочных сатиров, о которых так любят судачить крестьяне.

Суеверный ужас отразился на лице десятника, он отдернул от тела поднятую руку и спросил, поднимаясь и отступая назад:

— Что же с ним делать, о господин?

Сатир, чьи запястья были туго связаны тонким ремнем, приоткрыл глаза и, обнаружив окруживших его всадников, с трудом поднялся на ноги. Дрожа от ужаса, он попытался было бежать, но десятник поймал веревку, свисавшую с его шеи, и заставил сатира угомониться.

Когда лесной человек вновь распростерся на земле, Троцеро обратился к нему:

— Ты можешь говорить?

— Угу, — проговорил сатир на ломаном аквилонском. — Хорошо говорить. Свой язык говорить, твой язык говорить мало. Что со мной делать?

— Это решать нашему маршалу, — ответил Троцеро.

— Ты не рубить голову, как другие?

— Мне ни к чему отрубать тебе голову. Почему ты считаешь, что те, другие, сделали бы это?

— Другие хватать нас для жертвоприношения.

Князь нахмурился:

— Понятно. Тебе нечего бояться. Однако мы должны привести тебя в наш стан. Как тебя звать?

— Я Гола, — ответил сатир спокойно.

— Ладно, Гола, поедешь с одним из моих всадников. Понятно?

— Я бояться лошадей, — сатир потупил взгляд.

— Придется потерпеть, — сказал Троцеро, подавая знак десятнику.

— Ну, давай, — проговорил десятник, подхватив сатира с земли.

Он снял петлю с шеи Голы и, осторожно обмотав веревку вокруг талии лесного человека, привязал конец к поясу всадника, на чьем коне очутился сатир.

— Все будет в порядке, — улыбнулся десятник. Вскочив в седло, он развернул отряд по направлению к лагерю.

Отряд, посланный в погоню за аквилонцами, добрался до ущелья Великанов, когда беглецы уже скрывались за крутым склоном. Опасаясь засады, пуантенцы решили прекратить преследование.

По прибытии в лагерь, Троцеро докладывал о результатах своей вылазки собравшимся в маршальском шатре вождям повстанцев. Конан, осмотрев пленника, сказал:

— Мне кажется, путы на твоих руках чересчур туги, приятель Гола. В них нет нужды.

С этими словами маршал обнажил кинжал и приблизился к сатиру. Тот съежился от смертельного страха и взмолился:

— Не убивай! Мне обещать! Не убивай!

— Да успокойся ты! — пробурчал Конан, обхватив запястья пленника своей ручищей. — Я тебя не трону.

Он одним движением перерезал пугы и вложил клинок в ножны. Гола недоверчиво зашевелил онемевшими пальцами, морщась от боли.

— Так-то оно лучше, — проговорил маршал, садясь за грубо сколоченный стол, и поманил к себе сатира.

— Пьешь вино, Гола?

Сатир заулыбался и кивнул. Конан подал знак слуге.

— Маршал, — воскликнул Публий, — запасы вина подошли к концу. Еще несколько бурдюков — и нам придется довольствоваться пивом.

— Ерунда, — поморщился Конан, — подать вина! Немедийцы говорят: «Истина в вине». Посмотрим, верно ли это.

Публий, Троцеро и Просперо переглянулись. С момента появления сатира Конан стал проявлять необъяснимую симпатию к этому лесному созданию. Словно маршал, и сам будучи выходцем из дикой глуши, чувствовал непреодолимую тягу к родному по духу детищу природы, насильно вырванному из непроходимых чащ людьми, чьи цели и поступки были лишены здравого смысла.

Когда полбурдюка было выпито, Конан узнал от сатира, что два полка аквилонской конницы укрепились на плато над Имирийским утесом. Их лагерь находился на вершине, откуда они могли бы отразить нападение восставших, если бы те решились совершить восхождение по дну ущелья Великанов, на четверть лиги в глубь плато. В течение нескольких дней королевские отряды охотились на сатиров на лесистых склонах ущелья. Пойманных отводили в лагерь и, связанных, запирали в специально выстроенном сарае.

— Мои люди в ущелье, — грустно сказал Гола, — волшебные трубы... не успеть.

Не обратив внимания на бормотание сатира, Конан спросил:

— С чего ты взял, что аквилонцы хотели использовать кровь твоих людей для жертвоприношений?

Сатир скромно посмотрел на маршала:

— Мы знать. Мы тоже уметь волшебство. Большой колдун, там, на вершине.

Конан задумался, всматриваясь в сморщенное лицо собеседника.

— Гола, если мы прогоним разбойников с утеса, тебе больше нечего бояться. Помоги нам, и мы вернем твоему народу леса.

— Как я знать, что делать большие люди? Большие люди убивать мой народ.

— Нет, Гола. Мы ваши друзья. Смотри, ты свободен, — Конан указал на полог, скрывавший выход из шатра. — Можешь идти.

На лице сатира загорелось выражение детской радости. Конан, подождав, пока сатир освоится с новостью, проговорил:

— Теперь, раз мы будем спасать твоих людей от жертвенного котла колдуна, нам нужна ваша помощь. Как я смогу тебя найти?

Гола протянул Конану маленький костяной свисток, который снял со своей шеи, где он висел на веревке.

— Иди в лес и дуй, — сатир поднес свисток к губам и надул щеки.

— Но я ничего не слышу, — удивился Конан.

— Нет. Сатир слышать. Бери.

Конан уставился на крошечную свистульку, едва заметную в его богатырской ладони. Удивленные вожди нахмурились: что толку в этой никчемной игрушке?

Конан засунул свисток в пояс и мрачно проговорил:

— Спасибо, малыш.

Затем, вызвав слуг и часового, он распорядился:

— Проводите Голу в лес, за лагерь. Да смотрите, чтобы никто его не обидел: наши воины могут принять его за злого духа и, чего доброго, прирежут. Прощай, Гола.

Когда сатир удалился, Конан обратился к своим военачальникам:

— Нумитор притаился на плато над ущельем Великанов и ожидает, чтобы мы начали восхождение. Что вы об этом скажете?

Просперо пожал плечами:

— Мне кажется, он слишком надеется на этого «большого колдуна» — королевского шамана, вне всякого сомнения.

Троцеро покачал головой:

— Скорее всего, он даст нашим отрядам возможность подняться на вершину, чтобы встретиться в честной битве. Нумитор известен своим благородством и ведет войну по законам чести.

— Он должен знать, что наше войско превосходит его армию числом, — нерешительно вставил Публий.

— Да, — возразил Троцеро, — но его войско набрано из лучших аквилонских солдат. А наше? — сброд новичков. На его стороне стремительность и дисциплина-

Спор был долгим и безрезультатным. Когда догорел закат и над лагерем опустилась непроглядная ночь, Конан со звоном опустил на стол кубок.

— Мы не можем вечно сидеть здесь и гадать о намерениях Нумитора. Завтра войско начнет восхождение по дну ущелья. Всем быть готовыми к немедленной атаке.