В течение нескольких месяцев сторонники князя Троцеро прилежно выполняли порученное задание. На ярмарках и в придорожных харчевнях, в селах и на хуторах, в городах и в замках — по всей провинции Пуантен пронеслась весть: «Идет Освободитель!»

Так называли Конана соратники князя Троцеро, помнившие рассказы о киммерийском великане из далекого прошлого. Слышали они, как отряды под его началом, переправившись через серебристые воды Реки Громов, наголову разбили вероломных пиктов, чьи набеги долгие годы опустошали плодородные равнины боссонской земли. Пуантенцы, помнившие о подвигах бесстрашного воина, молили небеса освободить страну от безжалостного тирана.

В течение долгих недель лучники, йомены и вооруженные крестьяне группами и поодиночке двигались на юг, к Алимане. В деревнях, склонившись над кружками с элем, судачили крестьяне о грядущем нашествии.

Наконец, наконец близок час освобождения! Вот-вот придет тот, кто вызволит землю Пуантена, а потом и всю Аквилонию из-под пяты безумного Нумедидеса.

Весть, которую так долго ждали, прибыла в конверте из промасленного шелка, конверте, запечатанном перстнем любимого ими князя. И они были готовы.

Продрогший в густой туманной ночи часовой, юноша из Гандерланда, чихнул и, ежась от холода, потоптался на месте, чтобы согреться. Лагерный караул и в хорошие времена был скучным занятием, а в сырую холодную ночь он становился просто невыносимым.

Если бы его так глупо не застали в объятиях командирской подруги, мрачно думал часовой, он сейчас проводил бы ночь в теплом бараке вместе с остальными. И вообще, какой смысл караулить главные ворота Куларских казарм в такую ночь? Неужели комендант опасается прихода вражеского войска из Кора, Немедии или Ванахейма?

Воинский пир разливался весельем. Канделябры горели тысячами зажженных свечей, пламя которых отражалось в серебряных изгибах. Сверкающие в своих парадных хитонах, молодые сотники заигрывали с местными красавицами, которые грациозно скользили по мозаичному полу, смехом отвечали на комплименты сладкоречивых кавалеров, в то время как их матери — разодетые матроны — внимательно следили за каждым движением дочерей с позолоченных лавок, расставленных вдоль лепных стен.

Бал подходил к концу. Королевский наместник, досточтимый Конрадин, появившийся на открытии торжеств, давным-давно отбыл в своей колеснице. Старший сотник Армандий, комендант Куларского гарнизона, зевал, свесив голову над кубком великолепного пуантенского вина. Мрачно глядя на танцующих со своего ложа, обитого красным бархатом, он думал о том, что все эти кружения и поклоны — занятие, достойное лишь детей. Через час, решил он, можно будет ехать домой. Его мысли обратились к его зингаранской подруге, темноглазой красавице, ожидавшей возвращения коменданта. Он сонно улыбнулся, вспоминая нежные губы и другие прелести зингаранки, и погрузился в сон.

Почуяв дым, слуга распахнул парадную дверь и, увидев, что горит солома, высокой кипой сваленная у стен казармы, забил тревогу.

Через считанные секунды королевские офицеры стали вылетать из пылающего здания, словно рчелы из улья. Воины и их дамы, разгневанные и перепуганные, увидели, что плац перед казармами был заполнен молчаливыми угрюмыми людьми с грозными взглядами; в их загорелых натруженных руках блестели обнаженные мечи.

К несчастью для офицеров, они были вооружены лишь кинжалами, годными скорее для парадов, чем для битвы: королевские воины оказались практически беззащитными перед толпой ощетинившихся сталью повстанцев. Через час Куларио был в руках восставших. Рядом со знаменем князя Пуантена, украшенного огненными леопардами, взвился неизвестный доселе флаг с золотым львом на черном поле.

В отдельной комнате лучшего в Куларио постоялого двора королевский наместник играл в кости со своим дружком — аквилонским сборщиком податей в южных провинциях. Перед игроками стояли полупустые кубки, и большой проигрыш сделал наместника угрюмым и раздражительным. И все же, покинув офицерский бал, Конрадин, зная тяжелый нрав своей ворчливой жены, предпочел компанию своего старого собутыльника возвращению домой. Присутствие находившегося в комнате часового еще больше разозлило наместника, и он велел воину ждать у ворот постоялого двора.

— Оставь меня в покое, — напустился он на часового.

— Верно, невезучему игроку нужно сосредоточиться, — насмешливо поддакнул сборщик податей. Он знал, что бедняге не придется мерзнуть слишком долго — кошель наместника был почти пуст.

Продолжая игру, захваченные непредсказуемым танцем костяных кубков, игроки, затаив дыхание, ожидали улыбки фортуны. Они не обратили внимания на глухой удар, донесшийся с улицы, и звук упавшего на деревянный настил крыльца тела. Дверь комнаты распахнулась от резкого удара сапога, и толпа разъяренных крестьян, вооруженных дубинами, косами, вилами и мечами, заполнила помещение. Игроков выволокли из-за стола и повели к грубо сколоченной виселице, только что установленной в центре рыночной площади.

Воины Приграничного Легиона узнали о бунте, охватившем провинцию однажды утром, когда начальник лагерной стражи совершал обход постов. Обнаружив одного из караульных лежащим в тени обозной повозки, разгневанный сотник пнул его сапогом под ребра. Когда эта мера не произвела должного эффекта, начальник стражи склонился над спящим. Его рука наткнулась на что-то влажное. В ошеломлении он уставился на свои перепачканные кровью пальцы и перевел обезумевший взгляд на перерезанное горло несчастного. Вскочив на ноги, начальник стражи набрал воздуха в легкие, чтобы поднять тревогу, но задохнулся застрявшим в горле криком, когда неумолимая стрела пронзила его сердце.

Туман тяжелым одеялом стелился над неспокойными водами Алиманы, цеплялся за искривленные стволы прибрежных деревьев, окутывал молчаливые шатры спящих воинов. Туман густым водоворотом клубился по краям притихшего лагеря, там, где в кроваво-красном сумраке утопал лес. Между вековых дубов бесшумно двигались фигуры в лохмотьях с кинжалами в руках и с луками за плечами. Словно тени, пробираясь сквозь туман, они тихо входили в спящие шатры и вскоре появлялись, вытирая о полы плащей окровавленные кинжалы.

Пока эти люди методично вырезали спящее войско в лагере, другие — такие же молчаливые тени — переходили вброд бурлящие воды Алиманы. Они тоже были вооружены.

* * *

Аскаланте, князь Туны, проснулся от душераздирающего вопля. За ним последовали крики изо всех концов лагеря, а потом и весь лагерь превратился в бурлящий хаос. На мгновение Аскаланте подумалось, что он бредит. Но тут до него донеслись звуки боя, вопли раненых, стоны умирающих, топот сотен ног, свист стрел и лязг стали.

Бормоча проклятия, князь вскочил полуодетый с походной кровати, откинул полог шатра, и его взору предстал сущий ад. Горящие шатры окрашивали сереющее небо ужасающим светом. Повсюду в жирной от крови грязи валялись трупы, напоминавшие игрушечных солдат, разбросанных непослушным ребенком. Полуодетые аквилонцы в исступлении пытались отбиваться от закованных в броню врагов, вооруженных копьями, мечами и секирами. Вражеские лучники в упор расстреливали безоружных королевских воинов. Аквилонские сотники и десятники героически пытались выстроить в боевой порядок своих пехотинцев и вооружить тех, кто выбегал из шатров с пустыми руками.

У шатра, у входа в который стоял обезумевший от страха князь Туны, показалась гигантская фигура. Это был Громель, огромный боссонец, изрыгавший страшные проклятия. Ошеломленный Аскаланте уставился на него. На сотнике была набедренная повязка и кольчуга, надетая прямо на голое тело. Кольчуга была изорвана, и из-под стали виднелся его мускулистый торс, представлявший из себя страшное кровавое месиво.

— Нас предали! — взревел Аскаланте, схватив Громеля за перепачканную кровью руку.

Громель стряхнул с себя руку князя и сплюнул кровью.

— Предали или застали врасплох, а может быть, и то и другое, — прорычал боссонец. — Провинция взбунтовалась. Наши караулы перебиты; кони угнаны в лес, дорога на север перекрыта. Разбойники переправились через реку в этом проклятом тумане. Мы попали в мышеловку и не сможем отбиться от варваров.

— Что же делать? — прошептал Аскаланте.

— Спасаться бегством, — выпалил Громель. — Или сдаваться, что я и собираюсь сделать. Помоги мне перевязать раны, пока я в себе.

* * *

Скрытые туманом копейщики Конана перешли Ногарскую мель. Когда завязалась битва, к ним присоединились Троцеро, Просперо и Паллантид с лучниками и кавалерией. Прежде чем месяц высветился сквозь нагромождение туч, князь Пуантена оказался вовлеченным в генеральное сражение, так как отряды легионеров успели сомкнуть шеренги и, закрывшись мощными щитами, ощетинились копьями. Троцеро повел своих тяжеловооруженных рыцарей на этот железный барьер, и, после нескольких неудачных попыток, его людям удалось прорвать строй. Началась кровавая бойня.

Нумедийский лагерь был временным укрытием, растянувшимся вдоль северного берега Алиманы и упирающимся в лесистые холмы. Его излишняя рассредоточенность усложняла оборону лагеря. Как правило, аквилонские воины строили свои лагеря в форме квадрата, укрепляя их земляным валом или бревенчатыми изгородями. В данном случае ни один из этих методов защиты применен не был, поэтому стан Приграничного Легиона был столь уязвим. Неудачное расположение и эффект внезапности атаки повстанцев поставили Армию Освобождения (как стали называть войско Конана) в благоприятную ситуацию, хотя легионеры превосходили объединенные силы Конана и восставших пуантенцев по численности.

Кроме того, дух Легиона был подорван, и даже лучшие аквилонские воины уже не действовали как бойцы пресловуто непобедимой армии. Аскаланте объявил своим полководцам, что Амулий Прокас, раскаявшийся в своем вероломном вторжении в аргосские земли, покончил с собой. Однако воины Легиона с трудом верили этому объяснению. Они слишком хорошо знали и любили своего маршала за его несгибаемую волю и стойкость.

Сам Аскаланте показался воинам позером и пройдохой. Несмотря на то что у него был кое-какой военный опыт, вся его служба ограничивалась охраной мирных рубежей.

И, кроме того, любому полководцу, который принимает командование закаленными в битвах воинами, необходимо время, чтобы в его подчиненных остыла ярость неповиновения и противодействия. Однако вялость и куртуазные манеры нового маршала не могли успокоить его полководцев, чье недовольство передалось и простым воинам.

Нападение бунтовщиков было блестяще спланировано. Когда пуантенские крестьяне перебили часовых, подожгли шатры и угнали лошадей, проснувшиеся аквилонцы попытались построиться в боевом порядке, чтобы отразить атаку нападающих вдоль северной границы лагеря. Но одновременно атакованные с юга отрядами Конана, ряды аквилонцев смешались, и началась настоящая бойня.

Маршал Аскаланте бежал. Отыскав лошадь, он вскочил на нее, неоседланную, и, за неимением стремян, хлеща ивовым прутом, во весь опор погнал перепуганное животное к лесу. Едва не напоровшись на кордон пуантенцев, князь скрылся в густой ночи.

Такой беспринципный негодяй, как Громель, легко мог завоевать расположение победоносного врага, сдавшись в плен вместе со своим отрядом, но для Аскаланте это было немыслимо. Он дорожил своей дворянской честью. Кроме того, князь догадывался о том, какова будет реакция Туландры Ту на разгром королевского войска. Колдун ожидал, что Аскаланте будет удерживать армию бунтовщиков на южном берегу Алиманы — при нормальных обстоятельствах несложная задача, даже для неопытного полководца. Но всеведущий волшебник каким-то образом просмотрел восстание пуантенцев — событие, которое застало бы врасплох любого военачальника, не говоря уже о новоиспеченном маршале Аскаланте. И вот, аквилонский лагерь сожжен и уничтожен, и королевское войско разбито наголову. Все, что осталось князю, — это уносить ноги как можно дальше и от вероломного вождя бунтовщиков, и от темноликого тарантского шамана.

Всю ночь скакал князь Туны между высокими деревьями под безлунным хмурым небом, и восход застал его поблизости от места кровавого побоища. Подстегиваемый мыслями о сокрушительном гневе Туландры, он гнал своего обессилевшего коня во весь опор. В восточных пустынях Аскаланте надеялся найти место, где не настигнет его месть колдуна.

Но по прошествии времени сердце Аскаланте наполнилось кипящей яростью на Конана-киммерийца, главного виновника его позора. В глубине души князь Туны поклялся, что когда-нибудь он отомстит Освободителю.

* * *

Перед рассветом Конан объезжал разрушенный лагерь Приграничного Легиона, получая донесения своих сотников. Сотники легионеров числились среди раненых или убитых, часть воинов бежала в лес, где их преследовали партизаны Троцеро. Целое подразделение королевского войска, семьсот воинов, перешло на сторону Конана. Им командовал боссонский сотник Громель. Переход на сторону восставших этого отряда — пуантенцев, боссонцев, гандерландцев и нескольких десятков других аквилонцев — обрадовал киммерийца. Опытные, хорошо обученные профессиональные воины бесспорно увеличат боевые способности повстанцев, укрепят разношерстные ряды Войска Освобождения.

Хорошо разбирающийся в людях Конан подозревал, что Громель, которого он встречал еще на Пиктской границе, был не только грозным воином, но и человеком, на которого нельзя было положиться. Однако Конан готов был примириться, пока это было ему на руку. Он назначил великана сотника офицером Войска Освобождения.

Отряды усталых воинов снимали с мертвых вооружение и складывали трупы на погребальный костер. Подошел Просперо. Его латы, забрызганные кровью, казались ржавыми в розовом свете восхода. Он был в хорошем расположении духа.

— Что скажешь? — осведомился Конан.

— Хорошие новости, маршал, — осклабился Просперо. — Мы захватили весь вражеский обоз с оружием и припасами, достаточными для двух армий.

— Отлично! А что с лошадьми?

— Лесники окружили аквилонских коней, которых они выпустили, так что мы теперь при лошадях. Да, еще мы захватили несколько тысяч пленных, которые сдались, когда поняли, что сопротивление бесполезно.

— Предложи им вступить в наше войско. А тех, кто откажется, вели отпустить на все четыре стороны. Безоружные нам не опасны, — равнодушно проговорил Конан. — Если мы выиграем эту войну, нам понадобится доброе имя. Вели Паллантиду предоставить всем пленным право выбора.

— Хорошо, о маршал. Еще приказы? — спросил Просперо.

— Утром выступаем на Куларио. Люди Троцеро сообщают, что вплоть до самого города они не встретили ни одного вооруженного аквилонца.

— Значит, у нас будет легкий переход до самой Тарантии, — ухмыльнулся Просперо.

— Возможно, но может быть и нет, — ответил Конан, прищуриваясь. — Пройдет несколько дней, пока известие о сегодняшней битве достигнет Боссонии и Гандерланда и тамошние гарнизоны выступят нам навстречу. Но они подойдут вовремя.

— Да, я думаю, королевское войско возглавит князь Ульрик Раманский, — задумчиво проговорил Просперо. Когда к ним присоединился Троцеро, Просперо добавил: — Как ты считаешь, князь?

— Без сомнения, Ульрик, — отозвался тот. — Жалко, что мы не смогли встретиться с северными баронами. Они бы задержали Ульрика.

Конан передернул огромными плечами.

— Подготовьте отряды к выступлению сразу после полудня. Я пойду взгляну на пленных Паллантида.

Через несколько минут Конан обходил ряды обезоруженных королевских воинов, то и дело останавливаясь, чтобы спросить:

— Хочешь вступить в Войско Освобождения?

Во время обхода взгляд Конана остановился на одном из воинов. На его волосатой груди что-то блеснуло. Конан приблизился и рассмотрел обсидиановый полукруг, висящий на тонкой цепочке на груди пленного. С минуту Конан стоял, уставившись на медальон, силясь припомнить, где он его видел. Зажав осколок между пальцами, Конан спросил пленного:

— Где ты взял эту штуку?

— О маршал, я нашел этот талисман в шатре маршала Прокаса в то утро, когда его... когда он погиб. Я думал, он принесет мне счастье.

Конан посмотрел на пленного прищурясь:

— Он не принес счастья маршалу Прокасу. Дай-ка его мне.

Воин сорвал с шеи цепочку с амулетом и, дрожа от замешательства и страха, протянул ее Конану. В этот момент подошел Троцеро, и Конан, все еще рассматривая черный полукруг, проговорил:

— Я знаю, где видел этот талисман. Он был на шее танцовщицы Альсины.

Троцеро поднял брови в удивлении:

— Значит...

— Потом, — оборвал его Конан и, кивнув пленному, продолжал обход.

* * *

Когда первые лучи утреннего солнца окрасили розовым светом высокие облака, обозный поезд и арьергард армии Конана переправились через Алиману. Вскоре после этого Войско Освобождения выступило в путь через Пуантен на Куларио и дальше на Тарантию, столицу аквилонских королей. Вновь вступив на акви-лонскую землю после долгих месяцев скитаний во враждебных степях и по чужестранным дорогам, повстанцы воспрянули духом. Несмотря на страшную усталость после ночной битвы, воины затянули походную песню, удаляясь все дальше на север по пуантен-ской дороге.

Опережая войско повстанцев, быстрее ветра неслась весть: «Освободитель идет!» Начавшись не громче шепота, росла и крепла она, превращаясь в могучий многоголосый крик, клич, который способен свергать древние династии и переворачивать троны монархов.

Конан и его полководцы были в прекрасном расположении духа. Ближайшие королевские отряды, не извещенные о их приближении, находились в сотнях лиг от армии повстанцев. Амулий Прокас был мертв, и восставшим некого было опасаться вплоть до самой Тарантии. Мятежники знали, что ворота, ведущие в столицу, будут заперты, и Черные Драконы — королевская гвардия — будут сражаться до последней капли крови, обороняя город и своего государя. Но за повстанцами стояли тысячи и тысячи простого народа, а впереди, за высокими неприступными стенами, возвышался королевский трон, и, значит, они должны преодолеть любые препятствия.

Но был один враг, которого явно недооценили мятежники. Темноликий колдун Туландра Ту.

* * *

В пурпурном зале, освещенном свечами из человечьего жира, на черном троне восседал Туландра Ту. Он смотрел в свое обсидиановое зеркало, огромным напряжением воли пытаясь оживить черную блестящую поверхность. В конце концов, вздохнув, он откинул голову, чтобы дать отдохнуть уставшим глазам. Затем, нахмурившись, углубился в изучение листа пергамента, где его неразборчивым почерком были запечатлены астрологические формулы, необходимые для колдовского сеанса. Он взглянул на хрустальные водяные часы, но не нашел ошибок ни во времени суток, ни в дне — ни единой оплошности, которая могла стать причиной его неудачи. По неизвестным причинам Альсина вновь не связалась с ним в назначенное время.

Стук в дверь прервал его тяжкие раздумья.

— Входи, — проговорил колдун в раздражении.

Полог, скрывающий дверь, откинулся, и на мраморном пороге показался Хсяо. Наклонив голову в почтительном приветствии, кхитаец доложил:

— Господин, госпожа Альсина желает говорить с тобой.

— Альсина! — Дрожь в голосе выдала возбуждение колдуна. — Немедленно зови ее.

Шторы, скрывающие дверь, бесшумно задернулись, затем вновь распахнулись. Вошла Альсина. Ее пажеское одеяние было изорвано, пропитано пылью и грязью дороги. Черные волосы перепутаны, на лице застыло выражение тревоги и страха. Она едва волочила усталые ноги. Прекрасная девушка, совсем недавно отправившаяся в Мессантию, казалась сейчас измученной старухой.

— Альсина, откуда ты? Что случилось? — вскричал колдун.

Еле слышным шепотом та ответила:

— Разреши мне сесть, о господин. Подкашиваются ноги...

— Садись.

Когда Альсина опустилась на мраморную скамью и закрыла глаза, Туландра Ту громко прошипел:

— Хсяо, вина для госпожи! Ну, теперь рассказывай, что произошло.

Девушка всхлипнула.

— Я провела восемь дней в дороге, останавливаясь лишь чтобы вздремнуть да наскоро поесть.

— Но почему?

— Я прибыла сообщить тебе, что Амулий Прокас мертв.

— Отлично! — воскликнул Туландра, и в глазах его вспыхнули злые огоньки.

— Но Конан жив!

Услышав это, колдун во второй раз в этот день потерял самообладание.

— Проклятье! — завопил он. — Как это могло случиться? Говори же, негодяйка!

Прежде чем ответить, Альсина пригубила вино из кубка, принесенного слугой. Затем она сбивчиво рассказала обо всем, что произошло в лагере Приграничного Легиона.

— И вот, — заключила она, — опасаясь, что ты еще не проведал о выздоровлении Конана, я почла своим долгом сообщить об этом.

Угрожающе нахмурившись, колдун устремил на Альсину свой гипнотический взор:

— Вместо того чтобы пускаться в такую длинную дорогу, почему ты не воспользовалась своим волшебным зеркалом?

— Я не могла, Мессир. — Альсина виновато заломила руки.

— Почему? — голос Туландры сорвался. — Ты потеряла свиток с описанием планет, который я тебе дал?

— Нет, господин; еще хуже. Я потеряла мой осколок зеркала. Я потеряла мой талисман!

— О демоны! — проревел колдун. — Растяпа! Как ты могла? Ты потеряла рассудок! Или, может быть, ты поддалась на соблазнение какого-нибудь варвара? Ты, похотливая кошка! За это я придумаю тебе наказание, какое еще и не снилось ни одному смертному. Я не только уничтожу твое тело, я сотру в порошок саму душу! Ты испытаешь все муки своих прежних жизней, от лужи смердящей слизи до червя, водяной твари, волосатого чудовища! Ты будешь молить меня о смерти!

— Выслушай меня, господин! — вскричала Альсина, бросаясь к ногам колдуна. — Тебе известно, что похоть чужда мне, если только она не служит благу Его Величества. — Рыдая, она рассказала о поединке в шатре Прокаса и о том, как она обнаружила пропажу талисмана.

Туландра Ту прикусил губу, стараясь сдержать растущий гнев.

— Что же, — проговорил он, — в деле такой важности нельзя допускать ошибок. Если бы твой кинжал попал в сердце, Прокас не смог бы сорвать твой амулет, а упал замертво там, где стоял.

— Я не думала, что под его тогой надета кольчуга. Разве ты не можешь отколоть еще кусок от своего волшебного зеркала?

— Могу, но приспособить его для передачи посланий на дальние расстояния настолько сложно, что война кончится прежде, чем я добьюсь этого.

Туландра задумался, поглаживая острый подбородок.

— Ты уверена, что Прокас мертв?

— Да. Его сердце уже не билось, когда я покинула шатер.

— Ладно. Но как же ты просчиталась с киммерийцем?

Альсина в отчаянии вздохнула.

— Я подсыпала ему яду столько, что хватило бы на двух человек. Но его исполинское сложение и нечеловеческая энергия...

Голос Альсины вздрогнул, и она повалилась в ноги своему хозяину.

Туландра Ту поднялся. Возвышаясь над дрожащей от ужаса девушкой, он воздел руки к небу:

— О боги! Неужели никто из моих слуг не в состоянии выполнить простейшего приказа?

И затем, обратив внезапный гнев на распростертую у его ног Альсину, добавил:

— Идиотка! Как можно накормить льва тем, чего едва хватает собаке?

— О господин, ты ничего не сказал, а мне ли решать, сколько нужно багрового лотоса, чтобы убить великана? — голос Альсины возвысился, и в нем послышалась ярость. — Ты сидишь здесь, в своем роскошном дворце, а твоя несчастная раба мотается по всей стране и в дождь, и в зной, рискуя жизнью, чтобы тебе угодить. И у тебя не нашлось для нее ни единого доброго слова!

Туландра Ту развел руки и поднял ладони в жесте прощения.

— Ладно, ладно, милая Альсина, не будем ссориться. Когда союзники ссорятся, враг выигрывает битву. Если в следующий раз я велю тебе отравить кого-нибудь, я пошлю вместе с тобой человека, который сумеет определить нужную дозу.

Туландра сел и невесело улыбнулся:

— Должно быть, боги сейчас потешаются над случившимся. Отослав Амулия в мир иной, я с радостью воскресил бы его, если бы это было в моих силах; никто, кроме него, не сможет победить варвара с его сворой.

Я думал, Аскаланте и Громель смогут отразить попытки бунтовщиков переправиться через Алиману. И они смогли бы удержать разбойников, если бы не Конан. Теперь придется искать более способного командующего Приграничным Легионом. Над этим нужно подумать. Князь Ульрик Раманский командует северной армией в Гандерланде, на границе с Киммерией. Он способный полководец, но много дней пройдет, пока он получит приказ и прибудет в расположение Легиона. Принц Нумитор стоит ближе, на пиктской границе, однако...

Негромкий стук в железную дверь эхом разнесся по залу, словно звон бронзового колокольчика. Войдя, Хсяо доложил:

— Сообщение из Мессантии, полученное только что Вибием Латро с голубиной почтой. — Наклонившись, он подал жрецу небольшой свиток.

Туландра Ту поднялся и, поднеся свиток поближе к одной из свечей, стал читать. Его губы сжались, так что рот превратился в едва различимую тонкую линию. Наконец он вымолвил:

— Да, госпожа Альсина, боги моего дальнего острова, кажется, совершенно безразличны к судьбе своего баловня!

— Что случилось на этот раз? — спросила Альсина, поднимаясь из-за стола.

— Принц Кассио отправил послание из Рабирийских гор домой в Мессантию. Похоже, что Конан, оправившись от болезни, переправился через Алиману и при поддержке пуантенских лордов и крестьян наголову разгромил Приграничный Легион. Старый сотник Громель перешел со своим отрядом на сторону восставших; Аскаланте, скорее всего, бежал. Среди убитых и пленных его не обнаружили.

Волшебник смял послание и взглянул на Альсину; его глаза горели такой яростью, какой она не встречала во взгляде ни одного из смертных. Он прохрипел:

— Иногда мне хочется уничтожить тебя, растоптать, как упавшую свечу. Я обладаю силой заклинания, способного обратить моего врага в горсть праха, без единого проблеска огня и завитка дыма...

Альсина отпрянула, заслонилась руками, но ей было не скрыться от колдовского взгляда чародея. Ее тело вспыхнуло, словно охваченное языками пламени, вырвавшимися из разверзшегося жерла печи. Что-то жгло ее изнутри, она зажмурила глаза, чтобы избежать магических волн, источаемых жрецом. Когда Альсина все же решилась раскрыть их, она едва успела вскинуть руки, чтобы заслониться от чудовищного взрыва, и рот ее исказился истерическим криком.

На том месте, где еще мгновение назад находился колдун, сейчас извивался огромный змей. Голова чудовища покачивалась у самого лица девушки, глаза-щели пускали разъедающие лучи, проникающие в самую душу Альсины, ужасающий змеиный запах разъедал ноздри. Чешуйчатые челюсти широко раскрылись, обнажая пару острых, как кинжалы, клыков, и чудовищная голова метнулась к Альсине. Отскочив, она вновь зажмурилась, а когда открыла глаза, перед ней снова стоял Туландра Ту.

С кривой усмешкой, перерезавшей его узкое лицо, колдун прошипел:

— Не бойся, несчастная. Я не собираюсь уничтожать мои орудия, пока они достаточно остры.

Все еще дрожа от ужаса, Альсина нашла в себе достаточно самообладания, чтобы спросить:

— Вправду ли ты обернулся змеем, о господин, или мое сознание помутилось, повинуясь твоему колдовству?

Туландра не обратил внимания на ее вопрос.

— Я лишь напомнил тебе, кто из нас хозяин, а кто слуга.

Альсина была рада сменить тему разговора. Кивнув на смятый пергамент, она спросила:

— Как Фадий узнал о сообщении принца Кассио?

— Мило Аргосский объявил народное празднество по поводу победы бунтовщиков. Теперь ясно, на чьей стороне этот старый дурак. И еще: Мило распорядился изгнать Кесадо из своего царства; в последний раз нашего неудавшегося посла видали едущим под охраной гвардейцев Мило по дороге в Аквилонию. Я прикажу Вибию Латро назначить этого идиота дворцовым мусорщиком: больше он ни на что не годится.

Ну, теперь-то, я надеюсь, наш надоедливый полоумный король оставит все государственные дела в моем ведении и полностью предастся своим детским забавам. Я должен хорошо обдумать мой следующий ход в этой игре с фортуной, где наградой может стать царство. Можешь идти, Альсина. Хсяо позаботится о том, чтобы тебя накормили, напоили, одели и дали вымыться.

* * *

Протянувшаяся на лигу сверкающая сталью река, на которую походила сейчас движущаяся Армия Освобождения, петляя вокруг лесистых холмов, огибая поля и поместья, приблизилась к вратам крепости Куларио. Едущий во главе войска Конан остановил коня, увидев широко распахнутые ворота. Над крепостными башнями реяли знамена с темно-красными леопардами — гербом Пуантена. Там, за стенами города, толпы народа запрудили тротуары по обе стороны узкой улицы. В голове Конана зашевелилась его варварская подозрительность, в ожидании обмана, на который способны горожане.

Обернувшись к Троцеро, на белом коне ехавшему рядом с маршалом, Конан пробормотал:

— Уверен ли ты, что это не ловушка, в которую нас хотят заманить аквилонцы?

— Ставлю свою голову, что нет! — беззаботно отвечал тот. — Мне ли не знать своих людей.

Конан с минуту вглядывался в открывшийся перед ним город и сказал раздраженно:

— Пожалуй, мне не стоит изображать из себя завоевателя. Погоди-ка.

Он расстегнул ремни, снял шлем и повесил его на луку седла. Затем, гремя железом, спешился и пошел к воротам, ведя коня в поводу.

Так Конан Освободитель скромно вошел в Куларио, хмуро кивая толпившимся по обеим сторонам дороги горожанам. На голову маршала сыпались лепестки ароматных цветов; ему навстречу летели приветственные крики. Следуя за Конаном на коне, Просперо нагнулся к уху Троцеро и прошептал:

— Не слишком ли рано начали мы спорить о том, кто сменит Нумедидеса на аквилонском престоле?

Князь Троцеро ответил кривой улыбкой и пожал закованными в железо плечами, поднимая руку в приветствии восхищенным и преданным горожанам.

* * *

В своем дворце Туландра Ту сидел, склонившись над картой, развернутой на невысокой скамье с разложенными по углам золотыми слитками. Он обратился к Альсине, хорошо отдохнувшей после многодневной дороги, одетой в развевающийся хитон из желтого сатина, облегающий ее стройное тело и изящно оттеняющий густые черные волосы.

— Один из лазутчиков Латро сообщает, что Конан со своим войском находится в Куларио, отдыхает от битвы и длительного перехода. Вскоре они выступят на север, вдоль Хорота — на Тарантию. — Он ткнул в карту длинным ухоженным ногтем. — Остановить их можно вот здесь, у Имирийского откоса в Пуантене, который лежит на их пути. Единственная сила, обладающая достаточной мощью и временем, чтобы сделать это, — Королевская Приграничная Армия принца Нумитора, расположенная в крепости Тхандара в Вестермарке, в Боссонии.

Альсина взглянула на карту и проговорила:

— Почему же ты не прикажешь принцу Нумитору немедленно выступить на юго-восток, оставив в крепости небольшой гарнизон?

Колдун сухо усмехнулся:

— Мы еще назначим тебя маршалом, милая. Гонец с приказом принцу выехал сегодня на рассвете.

Туландра Ту стал измерять расстояния на карте пальцами.

— Однако, как видишь, если Конаново войско выступит в ближайшие два дня, Нумитору ни за что не добраться до откоса раньше бунтовщиков. Мы должны задержать разбойников.

— Да, господин, но как?

— Я немного знаком с магией воздействия на погоду. Я устрою так, что киммерийцу придется задержаться в Куларио. Принеси-ка волшебные порошки и яды, посмотрим, на что годится мое колдовство.

* * *

Конан стоял на городской стене рядом с вновь выбранным наместником Куларио. Небо, которое еще мгновение назад было безоблачным, стало хмуриться, и они с тревогой смотрели, как бесконечная гряда свинцовых туч затягивала мутнеющую лазурь.

— Мне это не нравится, маршал, — проговорил наместник. — Лето было дождливым, и вот, похоже, опять начинается. Постоянные дожди ничуть не лучше для урожая, чем засуха. Ну, вот! — закончил он, вытирая со лба огромную дождевую каплю.

Когда собеседники спускались по лестнице, навстречу им появился Просперо.

— Маршал! — закричал он. — Ты опять прогнал своего телохранителя!

— Именем Крома, мне нужно иногда побыть одному! — прорычал Конан. — Ни к чему мне твои няньки.

— Это цена власти, маршал, — сказал Просперо. — Ты теперь не просто наш полководец, ты стал символом движения, нашим духовным отцом. Мы должны беречь тебя, как берегут воинское знамя, как хранят священные реликвии. Если врагу удастся убить тебя, — считай, победа за ним. Поверь мне, город кишит шпионами Вибия Латро, ждущими случая, чтобы подсыпать яду в твое вино или всадить кинжал в спину.

— Ах, эти стервятники! — прокряхтел Конан.

— Да, но ты можешь умереть от жала ползущего гада так же, как и любой смертный. Поэтому, маршал, у нас нет выбора, как только ходить за тобой, как за новорожденным принцем. Тебе придется примириться с этим.

Конан брезгливо вздохнул.

— Да, вот во что превратилась жизнь безлошадного странника, каким я когда-то был. Ладно, вернемся во дворец наместника, пока этот ливень не смыл нас с лица земли.

Конан и Просперо быстро зашагали по булыжной мостовой, толстый наместник, тяжело дыша, семенил сзади.

Над их головой небеса разверзлись огнедышащей трещиной, страшным раскатом загрохотал гром. Дождь пошел сплошной стеной.